Жизнь длиною в вечность

      С того дня прошло несколько недель, на Земле участились бури и наводнения, а люди все остались такими же. Сначала трубили из всех СМИ о трагедии, а потом и о ней забыли. Тэхен не покидал квартиры, а если это все-таки случалось, то исключительно с мыслью о том, чтобы навестить Чонгука. Он стал его призраком, который являлся во снах и до сих пор дарил ему улыбку. Тэ стал заложником собственного безумия, не замечая ничего вокруг, кроме всплывающих воспоминаний. В ту ночь он стоял на мосту, где впервые поцеловал его, поддавшись неудержимой страсти, крепко сжимал перила, плащ развевался на ветру. Ангел выдыхал дым от сигарет и глядел на темное небо, где перестали появляться звезды. Боль до сих пор таилась где-то в сердце, но кого винить он не знал. Было ли это стечением обстоятельств или намеренным убийством? Ему неизвестно, да и никому неизвестно… Мертвец. Все, что звучало в голове Тэ.       Тишина стала его домом, поэтому он не выносил шумных компаний, единственный с кем он мог оставаться долго — Юнги. Они говорили редко, скорее как в старые добрые времена проводили время за креслами у камина и молчали. Это устраивало обоих. Сейчас же на улице морозно, несмотря на август, и Тэ снова старался сдержать эмоции, чтобы не заплакать. — Тэ, — прозвучал женский голос, и легкая рука коснулась плеча, — мне жаль, что это случилось вновь… — Не стоит меня жалеть, ведь я сам виноват в том, что поверил в счастье… — он сжался от холода, обнимая себя. Давно он не замерзал, но ангельское сердце остывает, теряя смысл жизни, поэтому с ним остывает и кровь, перестает греть, он становится подобным человеку. — Не стоит винить себя снова, — Артуэль гладила его ледяную руку, — я пришла лишь выразить свои соболезнования… И помни, что всегда можешь прийти ко мне, — она исчезла, не услышав ответа. И уже с другого бока стоял Чонгук и накрывал его руку своей, но видеть его мог только он, улыбался ему, осознавая, что это его фантазия, не больше.       Шли дни. Тэхен пропадал. Порой как безумный скитался по улицам, вызывая у прохожих смех или все то же сочувствие, он был не похож на себя. Золотистые волосы стали белее, руки дрожали, отчего он дул в них и без того холодным воздухом, плащ уже давно потрепался, брюки свисали с похудевшего тела, а сам он начал хромать на одну ногу. Оказавшись лицом к лицу с человеческим миром, он позволил себе забыть о прекрасных временах, отказался от карьеры. Он походил на простуженного человека, бродил и путался среди людей… Юнги навещал его, приносил горячий кофе и еду, зная, что Тэ теряет свои ангельские силы, закапывает их подальше в себя. От горя он действительно осунулся. Они снова по несколько часов сидели у камина, Тэруиль глядел в огонь, замечая, как языки пламени танцуют, кружась и искрясь. Его брат читал какую-то книгу, которую нашел в библиотеке, куда они наведались с возлюбленным не так давно (с Чимином он давно помирился и тот всегда хотел присутствовать рядом с Тэ, и часто приходил тоже, но по итогу засыпал на диване, и решил просто продолжать работать, надеясь, что все наладится. В душе же знал — что питает надежды и не более). В тот вечер брат не пришел к нему, и все время он провел в темной комнате, а вместо Юнги прилетела Кальмия. — Тэруиль, ты должен кое-что знать, иначе мы рискуем потерять тебя навсегда, — уверенно начала она сразу, не обращая внимания на угнетенного собственными мыслями брата. — Лучше вам потерять меня, — усмехнулся он ее уверенностью и уже знал, что она скажет что-то про революцию и новое время, поэтому не реагировал. — Ты нужен нам… Просто, потому что ты один из нас… — Ой, не ври мне… — агрессивно прошипел он, — когда вы были нужны мне, то не обращали внимания, будто я гадкий утенок, а сейчас я всем сразу стал дорог, потому что имею силу, способную уничтожить все живое… Но знаешь, мне все равно. — А если я скажу, что смерть твоего мужа — проделки отца? — Кальмия выгнула бровь, ожидая хотя бы какой-то реакций, пытаясь найти точки влияния над его разумом, хитрость промелькнула на ее лице легкой улыбкой, которую она спрятала.       Сердце его зажглось пламенем злобы и ненависти. Он обернулся не сразу, но сжал в руке стеклянный бокал с виски и осколки разлетелись по комнате. Его взгляд стал жёстче, невыносимее. — И как же он проявил свою фантазию в этот раз? — едким голосом спросил он и обернулся, сложив кровоточащие руки на груди, — испугавшись такого вида, Кальмия осела на пуфик у кофейного стола. — Он применил заклятие невидимости, чтобы прийти на Землю и в одно мгновение подкинул несущийся автомобиль в небо на полной скорости, отчего его закружило, а после он упал и перевернулся еще несколько раз, он все это время наблюдал за этим, скрываясь за зеваками… — Почему я должен верить в это? — сдерживая горькие слезы, спрашивал он, вспоминая тот день. Все было так, как она описала. — Тэ, во-первых, он всегда ненавидел тебя и хотел выгнать, как главного наследника, что странно, ведь все мы одно целое, но не столь важно, он уже делал так и не раз. Во-вторых, он хотел убить его раньше, в ту ночь перед вашим рейсом он проник в его разум и управлял: завел на крышу и сделал так, чтобы Чонгук сорвался вниз, но его что-то отвлекло и, испугавшись, он убежал в квартиру. В-третьих, у нас есть шпионы в Мнемозине, и они видели его в тот день, видели, как он собирался с мыслями, а потом спустился на Землю. Синьон проследил за ним и видел все это своими глазами.       В сердце снова что-то екнуло. Он сопоставлял ее слова с тем, что сам знал и видел: вспоминал, как Чонгук уснул в гостиной, а перед этим через сон слышал, как любимый что-то шепчет себе, будто пытаясь успокоиться. В нем загорелась еще большая жестокость, давно исчезнувшая из груди, но проявила она себя по-особенному странно. Вместо того, чтобы сорваться и отомстить, он озлобленно крикнул: — Проваливай отсюда! И никогда не возвращайся! — его голос казался твёрдым и грубым, уголок губ дёргался. Он потянулся на этот раз за бутылкой виски и выпил с горла. Каждое новое осознание приходило через боль и желание закончить со всем как можно скорее. В душе не уживалось принятие, оно просто не могло прийти к нему, казалось глупой затеей и чем больше времени Ангел проводил взаперти, тем сильнее терял себя. Из квартиры доносились то душераздирающие вопли, то почти не слышный плач, то звуки чарующей скрипки. Сумасшествие — его спасение, он предпочел бы ему абсолютно все, что имел сейчас, потому и поддавался. Последнюю тысячу лет он жил в своём мире, не обращая внимания на войны, голод и смерть, погружался в более высокие области знания, но сейчас спустился до тьмы, и она подхватила лакомый кусочек чистой энергии, чтобы сосуществовать с прекрасным и разрушать всё.       Когда Юнги прилетел к нему по первому зову, Тэруиль выглядел необычайно возвышенно. Его новый бежевый двубортный костюм сидел на нем, как влитой. Приталенный пиджак с серебристыми запонками смотрелся изящно, волосы его то ли были перекрашены в черный, то ли снова потемнели, он уложил их как в двадцатые, оставив небольшой завиток на правую сторону. Острый нос кожаных ботинок был развернут в сторону брата, а сбоку у кресла стояла трость. — Для чего ты позвал меня таким забытым способом, отправляя что-то похожее на молитву? — Полагаю, что ты должен знать… Я хотел умереть, Юнги. Делал все, чтобы физическая оболочка обратилась в пепел, и душа покинула Землю, голодал, причинял увечья, ненавидел всё, что видел. Хотел, чтобы этот мир сначала горел красным пламенем, а потом замёрз навеки, чтобы ни одна душа не осталась в его пределах… Но вовремя понял, что эти мысли принадлежат не мне, ведь я никогда не хотел причинять боль людям и всем живым существам, ибо жизнь — единственная тайна мироздания, которую они должны разгадать сами. И знаешь, что в них поражает? Их возможность выбирать… Мы же не выбираем, идем по уже протоптанным дорожкам, которые лучше было бы снюхать. — К чему ты клонишь? — его брат прислонился боком к дверному проему, сложив руки на груди. — К тому, дорогой братец, — голос его казался слишком гордым, а сам он заносчивым в своих мыслях и действиях, — Что смерть моего… — в глазах сверкнула скрытая за маской боль, — моего мужа — отцовская прерогатива. Именно он подстроил эту аварию и как выяснилось, хотел убить Чонгука, причем не раз. Ревность и желание обладать всем в мире — самое страшное, что может случится в жизни правящего существа. И моя последняя миссия — месть. — он осушил бокал и посмотрел горящим взглядом в сторону двери. — Ты уверен, что хочешь именно этого? — Да, — не задумываясь, ответил Тэ и поджал губы на секунду. — Тогда я сообщу нашим братьям и сестрам о подготовке к походу. — Не вздумай, — повысил Тэ голос, — они не должны знать, — он отвел глаза в окно, где ранним октябрем шел снег, — я хочу сделать все сам, чтобы не подвергать их опасности, а когда трон перейдет мне. Мы все решим. Необычайно холодный. Необычайно жестокий. Таким его не видел никто. В нем смешалась боль и жестокость, страх и властолюбие, которого он избегал всю жизнь, ненависть и отвращение. Безумие охватило его, не отпускало, вызывало дрожь на кончиках пальцев, вонзало когти в душу, запуская механизм самоуничтожения. Тэруиль стоял у окна, вглядываясь в ночной Париж, чувствуя свое преимущество, чувствуя силу, бегущую реками крови по венам, она наполняла его и вызывала мучение.       В последний вечер своего пребывания на планете Тэ отправился в музыкальный театр на оркестральный концерт. Туда съезжались музыканты и любители искусства со всего мира. Роскошные залы, выполненные в стиле барокко шокировали своими объемами и вычурными декорациями. Красные бархатные кресла партера и бельэтажа под софитами золотого света казались более всеобъемлющими, позолоченные подпотолочные арки с витиеватыми веточками из настоящего золота и венками, посередине которых вписывались гербы знаменитейших династий, были повсюду. На купольном плафоне, переделанном в двадцатом веке, сочетались воедино произведения великих мастеров и музыкантов, подаривших миру чудесные произведения. Здание театра и снаружи и внутри было наполнено многочисленными скульптурами древнегреческих муз бога Аполлона, колоннами коринфского ордера с величественными, вычурными капителями, фризами барочной традиции, барельефами… По парадной лестнице, созданной из различных видов мрамора, привезенного из разных стран, поднимались люди, их движения аристократичны и легки, женщины в длинных роскошных платьях, с убранными волосами, а мужчины в строгих костюмах, — все они сдержанны и улыбчивы, будто разорвали временную петлю и поднялись из забытой древности, чтобы насладиться чарующими мелодиями. У основания лестницы расположены два массивных торшера, в виде каменных образов женщин, держащих в руках снопы света.       Он помнил эти времена отчётливо, помнил этот изыск, помнил эти стены, встречавшие его, будто родного сына. Он выступал на огромной сцене, как скрипач и давал концерты по всему миру, чтобы заработать на будущее. Почти сто пятьдесят лет прошло с тех пор. Но именно это место влекло его больше остальных. Тогда о его имени никто не знал, он прикрывался псевдонимом и избегал бесед с буржуазией. Сейчас он сидел на балконе с театральным биноклем в руках, который достал из шкатулки, всю жизнь, хранившуюся в доме, и разглядывал сцену. Первые ноты плачущих скрипок и альтов вызвали в нем переворот чувств, ее трепетные, дрожащие струны звенели под натиском тонких пальцев скрипачей, начавших элегическую мелодию робко и медленно. Ее подхватили виолончелисты, добавляя глубину и чувство скорой смерти. Погасли огни, остались лишь те, что светили на сцену. С болью и скорбью отзывались звуки в душе давно сошедшего со сцены музыканта, он пережил всю свою жизнь от начала до конца, известную только ему самому. Он крутил в руках обручальное кольцо, отдавая последнюю любовь, последние мысли о счастливой семейной жизни, обо всем, что было ценно, и всем, что было потеряно. К оркестру присоединился хор: будто ангелы они пели глубокую, проникновенную песню, вызывая мурашки по телу, оплакивая саму жизнь, поднимаясь в тональности, они поднимали весь зал вверх к неизвестной тайне, скрывшейся за облаками и дающей им надежду, будто разверзаются небеса и пред человечеством предстает его истинный конец.       Слёзы выступили на измученном лице и ощущение духовной близости проявило себя всплеском чувств. Он знал того композитора лично, часто они разговаривали о будущем, о смысле бытия, попивая красное вино. Но он сгорел в своем искусстве, в гении, что был дарован ему свыше. И Тэруиль помнил его.       Он покинул концертный зал до начала оваций, которые захлестнули пространство. Ангел мог сказать, что любит эти моменты, но это стало бы ложью. Его раздражали люди, хлопающие, выкрикивающие слова любви, на самом деле не испытавающие боли композитора, им все равно, ведь следуют они законам толпы, показывая заинтересованность ради одобрения общества. Давно ли он стал таким циником? Сам не знал, должно быть, когда все исчезло в пучине прошлого…

***

      Юнги вернулся домой практически мгновенно. Тягостное чувство на душе, связанное с поведением брата, не отпускало, снова приводило к сомнениям и странному забвению. Чимин подошел к нему, увидев, что возлюбленный был взволнован встречей. Безусловно, его не касались их братские отношения и ангельские дела, но его расстроенный взгляд часто становился причиной для беспокойства. Чимин принес к кофейному столику стеклянный чайник с мятным чаем и сел рядом, поджав ноги. Он гладил за ухом, перебирал чужие пальцы. — Как он там? — оба понимали о ком речь, ангел лишь усмехнулся, вытирая глаза. — Сходит с ума… Я не видел прежде брата таким, он холоден и жесток… — он перецепил его пальцы своими и поцеловал в руку, — Он пойдёт войной на Отца в одиночку, якобы не желая вредить нам. — Но ведь, значит ли это, что конец придёт и человечеству? — Не думаю, что человечество погубит сила Вселенной, скорее оно само себя погубит… Я же считаю, что Тэруиль погибнет или навсегда лишится рассудка, но ему же нечего терять, правда? — Юнги склонил голову к груди возлюбленного и прошептал, — я же просто его брат, мне, наверное, не будет больно, — Чимин лишь гладил его волосы и шептал, что Тэ точно справится, он обнимал ангела, стараясь успокоить.       После аварии они стали ещё ближе, оба переживали свою личную трагедию, оба боялись, что с ними случится также. Юнги предложил им съехаться после случившегося, так как переживал за жизнь возлюбленного. Он устраивал романтические вечера: то зажигал свечи и готовил ужин, то включал фильм и заказывал еду, усыпал дом цветами. Ангел начал ценить всех тех, кто присутствовал в его жизни, он держался ближе к тем, кто был дорог ему. Его чувства определенно становились человекоподобными, но тогда он не знал, что такой вид любви родом из космоса. Любовь, в которой тебе нет нужды иметь что-то взамен; любовь, в которой ты просто хочешь быть рядом и наслаждаться мгновениями совместного счастья; любовь, когда ты готов пойти на все ради спасения души, в которую влюблен; любовь, когда на расстоянии в тысячи километров чувствуешь этого человека; любовь, когда ничто не может удержать тебя на месте, когда вы вместе открываете целый мир, когда хотите посмотреть на все вокруг иначе, когда ваши души, потерянные в пространстве и разорванные временем встретились, чтобы вы ощутили это притяжение, эту мощь, что льётся из двух бьющихся сердец и скрепляет их воедино. Теперь он понимал брата полностью, и объяснить это притяжение ничем, кроме далекого родства душ, не мог. Ангел был влюблен по-настоящему, и теперь осознавал силу этого великого чувства. Сейчас Юнги сам не заметил, как уснул в объятиях на диване, сладко сопел и изредка дрожал.

***

      Тэруиль стоял у Эйфелевой башни и разглядывал ее геометрию, ее фонари, ее структуру, она напоминала ему о пирамидах. Ветер становился сильнее, шарф шлейфом отлетал назад, а сам он долго решался на то, чтобы прыгнуть в пучину полностью. Холодные капли воды из Сены попадали на лицо; на слезы не оставалось сил, уже и смысла-то не было в них. Он шел медленно, стряхивая пепел с сигареты, а потом вдыхал дым снова. Абсолютное безразличие. Холод. Тьма. Тэхен на секунду представил огромный смерч, сносящий все на своем пути: здания, технику, дома и строения, — желал, чтобы это стало правдой, мечтал обрушить личную боль на остальных, но рациональность и пусть скрытая любовь к миру не давали безумию уничтожить земные сады того же массового сумасшествия. Он обещал не трогать человечество, тем более что вины людей в случившемся не было. Обернувшись в истинное обличие, мощными белоснежными крыльями взмыл в небеса. Скорость бешенная, но уверенная. Он не торопился, кружась в кучевых облаках, поднимаясь к орбите все медленнее и медленнее, в атмосфере он бы не сгорел, но почувствовать эту колющую от жжения боль желал. Скалы Мнемозина показывались ему, водопады и огромные башни дворца глядели на него, городские таверны пустовали, а сады все также цвели, их красота и далекий аромат цветов доходил за тысячи километров. Мнемозин всегда имел границы, это был парящий остров, можно сказать, некий инопланетный корабль, который отличался своей удивительной флорой и фауной. Он приземлился на ноги, отчего земля под ними содрогнулась. Тэруиль глядел вперед, чтобы уловить энергию города, чтобы встретить его жителей. Он не нарушал их покоя, не говорил, не делал ничего, что могло бы спровоцировать бойню. Его цель находилась в главном зале дворца, и он устремил свой взгляд к зданию с башнями, украшенного цветами, открывался вид на галереи и колоннады, он смотрел с остервенением, не понимая собственных эмоций. Что-то удерживало его и с каждым шагом им овладевали сомнения, он вспоминал все снова и снова, пытался понять зачем Отец поступает с ним так. Тэ облокотился на трость и сделал глубокий вдох, его глаза будто мутнели, все перед ними плыло, голова становилась ватной. Воздух будто был отравлен, пропитан неизвестным ядом, и все, что ему оставалось либо развернуться и уйти, либо прорваться через завесу. Чары оказались сильными и парализовали, Тэ не понимал почему в голове всплывают мысли о Чонгуке, почему именно сейчас? Он прорывался через стену медленно, из носа стекала струя крови, пачкающая белую рубашку. — Тэ, — в голове все горело, — я люблю тебя… — слышался голос любимого, причиняющий боль… Тысячи игл врезались в голову и пребывали новые слова, которые он давно позабыл, но они били его в самое сердце. «Почему любить тебя так больно? Почему ты причиняешь мне такую боль?» — будто из-под воды говорил Чон. «Ты и Твой Отец — один и тот же человек» — Удар. Еще один удар по голове, вызвавший у ангела тошноту от собственных мыслей. «Ты боишься его! Боишься, что он снова причинит тебе боль, потому что зависишь от него…» — Тэ сорвался на крик, отрицая эти слова, слёзы лились произвольно, он даже не помнил ничего, они звучали как гром средь бела дня, рвали душу и веру. «Ты не сможешь пойти против него, а значит убить меня во второй раз будет проще, чем в первый» — он говорил себе, что сильнее, чем думает, что это лишь слова из прошлого, но какие они были точные, что забирали силы, лишали воздуха. «Ты убил меня!» — в голове раздался крик, — «Это твоя вина! Ты чудовище!» — Тэруиль упал на колени и готов был сдаться, готов был отдать себя на растерзание, лишь бы не слышать этого, не испытывать этой боли снова, но яркий свет озарил его, он помнил только очертания фигуры, показавшей себя… И тогда он сквозь слезы из ярко-голубых глаз, проговорил тихим голосом, не имея права на борьбу с этим, сжимаясь: — Я не убивал тебя, потому что убить любимого человека стало бы для меня личной смертью. Я выяснил очень давно, что возлюбленная душа, убитая ангелом, убивает его самого. Поэтому заклятие отца в первый раз отскочило, ибо я пришел в себя на несколько секунд и осознал, что это морок, но было уже поздно, — задыхаясь, отвечал он и почувствовал неизвестную легкость на душе. Принятие сквозь слёзы и отчаянный стон. Принятие. Он ощущал эту волну, пробежавшую по телу. Он, наконец, принял случившееся и теперь стоял на открытой территории, обрушив стену, она пала с треском, огромные глыбы колдовства расходились на трещины и превращались в серебристый песок, осевший вокруг, будто снег.       На звук грома сбежались хранители Мнемозина, отважные рыцари в золотых мундирах, в руках их блестели платиновые клинки. Они подлетели к Тэ и хотели было схватить его или лишить сознания, замахиваясь рукоятями, но все оказалось тщетным. Тэруиль отбрасывал одного за другим на сотни метров силой мысли, прорываясь дальше. Те, кто успел схватить его или приблизиться, моментально лишались равновесия, одним лишь касанием он оставлял их без сил; других, особо наглых — жестоко закручивал в воздухе и бросал вниз, что те, не успев опомниться, разбивались, но не умирали. Лишь трое из ангельской свиты были повержены их же оружием, Тэ бился искусно, будто всю жизнь занимался именно этим, обходил на огромной скорости врагов, уклоняясь от клинков, сбивая их с ног, переворачивая и втаптывая в землю; одному пронзил сердце, отчего тот обернулся в яркий свет и исчез, второго лишил благодати, разрезав горло, а третий убил себя сам совершенно случайно, упав на острие. Он продвигался уверенно, не помнил себя, но знал, что это то, чего он хочет сейчас. Перед ним открывались родные луга и леса, а сам Мнемозин стоял как прежде, простые жители благоговели перед ним, страшились, наблюдая за боем, но все еще не доверяли. Тэ не трогал их, шел, как победитель, как истинный революционер, в руках сверкал клинок, пиджак испачкался в земле и крови, но его это не волновало. В абсолютном безразличии выражался его взгляд. У врат во дворец не было никого, поэтому он зашёл не задумываясь. Все те же стены, те же статуи, те же фонтаны. Стояла тишина, будто все вымерли, эхо разносилось с огромной скоростью и наполняло пространство. Приближаясь к королевской зале, выточенной из огромных колонн и великолепного мрамора, Тэ остановился у двери. Золотые узоры на ней, напоминали о детстве, об играх, о беззаботности. Прикасаясь к ним, Ангел улыбался, но как только просветы в памяти закончились, и тьма взяла над ним власть, он толкнул тяжелые двери. Отец не скрывался. Сидел перед ним с высоко поднятой головой, окружённый приближенными, готовыми растерзать молодого «принца». Первым на него побежал мнем с золотыми длинными волосами, но не успел он приблизиться, как отлетел в сторону и своим мощным телом разбил витражное стекло, выпав из дворца. Второй хотел применить магию, направив испепеляющий луч в сторону Тэ, но лишь подставив клинок, этот свет отразился и ударил приспешника, превратив в золу. Двое напали сверху и чуть было не закололи Тэруиля, но его преимуществом оказалась сфера света в сердце, которая в одно мгновение обратила их в камень, сделав статуями. Остальные подходили и лишались сил, стоило Тэ к ним прикоснуться, или падали, поверженные ужасом, что разглядели в его глазах. Отец сидел на месте, закинув ногу на ногу и не просто наблюдал за бойней, а изучал ей, даже гордился, что оставалось непонятным. А когда Тэ уложил на спины еще двоих и намеревался проткнуть их, Абрах, наконец, крикнул: — Хватит! Довольно ангельской крови! — он поднялся с трона и со строгим выражением лица приблизился к сыну, — Тэруиль, боюсь, что ты еще многого не знаешь обо мне и о самом себе, поэтому предлагаю перемирие, чтобы мы решили все наши семейные проблемы вдали от любопытных ушей. — Тянешь время, чтобы пожить подольше? — усмехнулся тот и приставил клинок к самому сердцу, нажимая на грудь острием. — Меня не убить этим, ты же знаешь. — он поднял бровь, ожидая реакции, но получив в ответ только еще более сильное давление на грудную клетку, достал свой клинок и, придерживая одной рукой сына, второй поставил свой также. Они напряженно смотрели друг на друга и хотели все закончить, как можно скорее. — Меня этим тоже не убить, сам же знаешь. — Тэ усмехнулся, перехватил руку отца и занес ее за спину, выворачивая. Послышался сдавленный рык. Ангел ударил того по затылку, но не ожидал, что Абрах опередит его и через плечо перебросит на пол, прижимая ногой горло. Тэруиль начал кашлять, но взгляд отца пленил его, сначала он вырывался, а потом не смог и с места двинуться. Его раздражало все, его ненависть закипала, но поделать он ничего не мог. Противился снова, пытался плеваться, будто одержимый безумием. — Когда же мы поговорим как взрослые? Сын, ты должен кое-что знать, это связано с тобой, с твоей любовью, с твоей целью и в целом с существованием всего сущего… Ты же всегда хотел узнать об этом, и этот шанс перед тобой, — он перенес их в комнату переговоров и парализованного сына усадил в кресло, а сам долго ходил из стороны в сторону, не зная с чего начать. От безвыходной ситуации Отец подошёл к стойке и налил обоим вина в бокалы. Его грозный взгляд тут же изменился и стал более снисходительным и даже нежным, — Прежде чем я раскрою все карты, ты должен знать, что я не тот подлец, коим ты считаешь меня, я все делал для этого мира, пока мой разум не поглотила тьма, которой в тебе сейчас очень много. Она произрастает из истоков бытия, ибо существовала всегда… Из-за нее мы испытываем волю к власти, из-за нее наш разум погружается в мутную пучину эгоизма и желания наживы, из-за нее мы теряем самих себя и самых близких, поддаваясь на низменные искушения. Тьма — это часть нас самих, но ее приятный запах так тянет к себе, что противостоять ей крайне сложно. Ты был светом с самого своего рождения, истинным светом, который сложно найти во Вселенной, но из-за нашего с матерью страха, что ты попадешь в лапы тьмы, мы подавили часть той силы, что скрывалась в тебе. Более десяти тысяч лет назад, когда на Земле зарождалась четвертая по счету цивилизация, наступили темные времена и существа тьмы, пришедшие из долин Вселенной, попытались заполучить тебя, устроив бойню. Погибло много мнемов, произошло падение тысячи из них, выглядело это как метеоритный дождь, безумно красивый, но ужасно трагический. И тогда мы приняли удар на себя. Мать спрятала тебя в пустоте и хранила вместе со сферой света, а когда я уничтожил всех наших врагов, их энергия оказала на меня влияние, лишив той бесконечной, безусловной любви к миру, к живым существам, к тебе. Я был ослеплен властью и золотом, не находил себе покоя, поэтому сначала случилось истребление исполинов, а потом и устранение тебя. Если бы я знал тогда, если бы я мог почувствовать хоть каплю света в своей душе, то не допустил бы смерти того, кого ты так сильно любил и любишь до сих пор. Меня спасла Фиам, она поднялась из тьмы недавно, около сотни лет назад, то есть буквально после того, как я низверг тебя Арицуин. Она помогла мне, очистила душу и нашептала, что время пришло… — он сделал глоток. — Время для чего? — Тэруиль не верил ему, не верил всей душой, знал, что тот лжет лишь бы снова не допустить его к себе, в голове звучали голоса, твердившие, что он снова отправит его подальше или убьёт. Но, услышав, про Фиам отчего-то успокоился, видимо на его душевное состояние влияло не только присутствие матери, но и ее простое упоминание. — Время, чтобы передать власть тебе. Я хотел, чтобы ты понимал важность правления, ведь от этого зависит и жизнь на Земле. Ты должен знать, что вокруг тебя много предателей и заговорщиков, я не хочу, чтобы мой сын окружал себя теми, кто убил его любовь. Я не трогал Чонгука, не трогал твоего счастья, в этом не было смысла… — Что ты такое говоришь? — Тэ не верил, потому что ни разу не слышал чего-то доброго от отца, ни разу не чувствовал его любви к себе, — Все они были рядом и открывали мне глаза на твою несправедливость и жестокость. Я был ослеплен сказками о тебе, пока не понял, что ты лжец! — Тогда я начну с другого… Когда мы закончим беседу, они ворвутся сюда и убьют нас обоих, ведь ты же не знаешь кое-чего. Когда случился бунт, после которого я низверг тебя, пропал один древний артефакт, наполненный тьмой, который способен убить сильнейших или, если удар окажется незначительным, оставить шрамы. Изначально их целью была кровавая бойня, с помощью которой они смогли бы захватить власть и поселить хаос в Мнемозине и на твоей любимой Земле. И изначально я знал, что Рульен подставил тебя, но был поражен твоей преданностью идее и, конечно, заботе о друзьях, это безусловно прекрасная черта, которую я рад был обнаружить в своем сыне, но не тогда, когда его использовали, как какую-то дешевку… Ты пострадал из-за него… Прознав о его плане, я попытался отправить его туда же, но он сбежал. У него есть сообщница, и это Кальмия. Они изначально были очень близки друг с другом, поэтому ты мог заметить ее одержимость твоим участием в заговоре против меня, она же давила на тебя, многие давили из того лагеря, а некоторые просто с сожалением глядели на тебя, а ты не понимал почему. Единственные кому ты можешь верить — Аелия и Артуэль, ибо они твои родные брат и сестра, рожденные также как ты, но слабее… Они были всем для тебя, оба заботились и поддерживали, когда было плохо, разделяли твое счастье, именно они открывали тебе глаза, правда, не так как нужно было, но все же выполняли свою работу на славу. Они твои настоящие друзья, а все остальные готовы проткнуть твое сердце, удивительно чистое и прекрасное. И я безмерно сожалею о твоей утрате, Тэруиль, — глаза отца слезились, это было искренне и ангел видел это, — Мне жаль, что ты пережил всю эту боль по моей вине и по вине тех, кого считал друзьями; мне жаль, что я не успел тогда спасти твоего любимого человека, я хотел сделать так, чтобы вы опоздали на рейс, потому что Кальмия и Рульен хотели взорвать самолёт, я хотел, чтобы машина сломалась и произошло что-то незначительное, максимум перелом руки или сотрясение мозга, но я не успел, сын. Я не успел, как и ты. Мне жаль, что я был ужасным отцом, что проявлял по отношению к тебе эту жестокость, неоправданную и страшную. Если ты еще можешь простить меня, то прошу, дай мне просто уйти к матери… — Тогда к чему этот спектакль со стеной? С напавшими на меня мнемами? Я убил пятерых! — он начал отходить от заклятия обездвиживания и осушил бокал с терпким вином. — Кого ты убил? — Отец глазами указал в сторону двери и по-доброму улыбнулся, все те, кто был повержен Тэ, стояли там и преклоняли колено, — я хотел увидеть всю ту тьму, что засела в тебе, чтобы заклятием обездвиживания отправить ее в небытие. Ей не место в твоей душе. Ты свободен от нее…       И действительно Тэ больше не злился, не винил себя и перестал ненавидеть все вокруг. Стало легче, будто едкий воздух перестал жечь грудь и дыхание восстановилось. Сначала он не обратил внимания, а теперь чувствовал поток благодарности и света. Он испытал небольшое счастье, потому что принял судьбу, потому что узнал правду. Мир в одно мгновение показался прекрасным и сияющим, деревья и травы блестели алмазным переливом, все вокруг сверкало и искрилось. Любовь снова вернулась к нему. — Но если Аелия и Артуэль мои единственные настоящие брат и сестра, то кто остальные? — спокойно спросил он, стараясь узнать как можно больше. — Просто мнемы, просто жители города. А откуда мы взялись? Это уже другой вопрос, расскажу тебе, когда выживем и уйдём с победой, — Отец подошёл ближе и впервые обнял сына, наполнил любовью и светом, дарил знания, передавая их телепатически. Он казался абсолютно другим и Тэруиль видел в его глазах красоту и чистую душу, в которой больше не оставалось тьмы. Семейная идиллия продолжалась еще несколько часов. Они говорили, обменивались какими-то идеями по улучшению мира, даже начали шутить и понимать друг друга. Тэ впервые почувствовал, что нужен кому-то еще. Простил ли он? Пока не знал, но был близок…       Тэруиль сидел рядом. Минуты, проведенные с отцом, радовали, будто это сон, будто все это плод его фантазии, а сейчас он безжизненно лежит где-то в зале… Много странного и до этого необузданного узнал Тэ. Откровения мироздания открывались перед ним с абсолютно другой стороны. И все равно, как бы не был добр отец, он не верил, что это возможно, что теперь все изменилось и изменилось очень быстро. Еще час назад он был готов разорвать его на куски, но сейчас слушал истории.

***

      Кальмия бежала по темному коридору, лампочки мигали, ее встревоженный взгляд выдавал чувство удовлетворенности и одновременного ужаса. В дальней комнате, такой-же мрачной ее ждал Рульен. Он полулежа крутил в руках пустой бокал и глядел в обтесанный потолок. — Тэруиль сделал свой шаг. Рульен, нам нужно действовать, нужно помочь ему. — Помнишь план Б? Он пошёл по нему, а значит мы будем выдвигаться тогда, когда начнутся первые признаки его победы… Тем более единственное оружие есть только у нас, так что решающий удар за нами. И не забывай про дальнейшие действия. После убийства Отца, мы убьем Тэруиля и возьмем власть себе, — совершенно безразлично произнес Рульен. — Но ведь не обязательно его убивать?! Он все равно откажется от престола, и ты знаешь это. — Ту тьму, что я наслал на него и его любовника, он не сможет обуздать, а значит и власти ему захочется и править захочется, и перестроить все захочется. Мы же изначально спланировали все это, когда узнали про то, кем является наш братец, а значит ты изначально была в деле! — сжал бокал в руке, на этот раз гневаясь, — Неужели все зря? Теперь ты хочешь сбежать на его сторону? — он подлетел к Кальмии и схватил за горло, прижав к стене, — Надо было убить тебя вместе с Чонгуком, подорвать обоих! — прошипел он на ухо девушке, сжимая шею сильнее. — Я не подумала, когда сказала это. Прости меня… — задыхаясь отвечала Кальмия, — Не забывай, что у нас еще две проблемы: Артуэль и Аелия. Они не допустят смерти Тэруиля… — А им никто не скажет, — расправив плечи, отошел он к окну, — Убью обоих, если посмеют влезть в наш план.

***

      Чимин и Юнги уже спали, когда в дверь внезапно позвонили. На улице уже лежал снег, поэтому увидеть на пороге Артуэль в легком плаще было неожиданно. Ангел выглядел абсолютно обескураженно и смотрел с некоторой печалью и усталостью в глазах. Она начала почти сразу, как только увидела брата, без приветствий и прочих формальностей: — Возможно, нам придётся встать на сторону Отца… — Что ты такое говоришь? Какой бред. Кто сказал эту… — не желая слышать подобного, Аелия противился, но Арти сразу же перебила его. — Тэруиль сказал. Передал мне послание о том, что наши «беженцы», Рульен, Кальмия и еще парочка десятков — предатели. Они все спланировали. Абсолютно всё, кроме одного нашего преимущества, — с надеждой улыбнулась она, но взгляд так и остался серьезным, — Мнемозин под защитой стены, нас пропустят туда, поэтому мы успеем подготовиться.       Юнги не раздумывая пустил ее в дом, а сам пошёл собираться. Из-за суетливости и нервозности, что они не успеют вовремя, он раскидывал вещи, а когда из тайного ящика шкафа достал единственный клинок, способный уничтожить мнемов, обернутый в красную бархатную ткань, покрытую слоем пыли, глаза его загорелись, он вспомнил слова Чонгука о том, что они прежде всего воины, и это вызвало дрожь. Чимин, пробудившись от шума, сидел позади на кровати и обеспокоенно спрашивал к чему такая спешка, надолго ли это, но Юнги отвечал резко, не собрано, и молодой человек воспринимал его поведение нормально. — Чими, — ласково он сел перед ним на колени и взял его ладони в свои, заглянув в глаза, — я обязательно вернусь, мне просто нужно помочь Тэхену, он не справится без меня. Всегда помни, что я люблю тебя больше всего на свете, — чувственный поцелуй в руки, а затем и в губы продолжался с минуту, а затем Юнги в мгновение исчез, оставив только ветер от взмаха крыльев. Чимин упал лицом в подушку и вздрогнул от ощущения холода в груди.

***

      Тэруиль и Абрах все еще сидели в переговорной и ждали, когда семья полностью воссоединится и даст отпор тем, кто предал свои принципы. Они продолжали беседу и часто смеялись. Тэ чувствовал, что обрел родного отца, который подарил ему эти часы счастья и радости, отдав маленькую искорку светлой энергии. Аелия и Артуэль явились в один миг, готовые сразу же сражаться, но один только взгляд отца заставил их успокоиться. Поначалу они не понимали друг друга, переходили на высокие тона, пытаясь доказать друг другу что-то. Аелия твердил, что Тэ снова купился, обвинял Абраха, на что тот лишь дружелюбно улыбался, он не понимал почему все происходит именно так. Тэруиль же кричал в ответ, рассказывая все факты из жизни, а когда упомянул смерть Чонгука, сказав, что Рульен перевернул автомобиль и подкинул в воздух, Аелия замолк. Не ожидал такого доказательства, но даже поверив, не стал полностью уверен в словах отца. Артуэль же молча слушала все это и телепатически говорила с Абрахом о случившемся, о том, почему он так поступал. По итогу все дети сидели вокруг отца и слушали историю всего мира и личные подробности своей зависимости от тёмных сил, после чего ни у кого не осталось сомнений. Тэруиль больше не слушал его, ведь знал все это от начала до конца. Погрузившись в свои мысли, он чувствовал, что теперь у него есть почти полноценная семья, что даже за этими спорами он видел эту признательность и семейную любовь, но ему не хватало душевного тепла, не хватало нежности чувств, в какой-то момент Тэ вспомнил о Чоне и тяжело вздохнул. — Дети мои, давайте же выпьем за наше прошлое, настоящее и будущее, за примирение и за любовь во всем мире, абсолютном и прекрасном, за победу и счастливый путь, — он поднял бокал с вином, дети повторили за ним, и, как только последняя капля была допита и повисло долгожданное молчание, из которого были различимы пение птиц из леса, шум водопадов и голоса мнемов. И когда появилась гармония между ними, и они стояли на защите друг друга, вдали послышался взрыв, а за ним крики и свист клинков. В зал, где они находились залетела стрела с золотым наконечником, взорвавшаяся на мелкие осколки серебряного стекла, вонзившиеся в кожу всех стоящих там. Это не было чем-то смертельным, но особо глубокая рана на шее у Аелии оставила шрам, руки сразу же зажили. Артуэль и Тэруиль вылетели в одно мгновение и столкнулись в бою, к ним присоединились обычные мнемы, живущие при крепости дворца, и вся свита.       Они стояли плечом к плечу, храбро сражались против бунтовщиков. Многие падали и разбивались о землю Мнемозина, другие прощались с жизнью. Тэ пронзил сердце нескольких мнемов, отчего они обратились в фотоны и исчезали в небытие. Артуэль обходила врагов, сворачивая им шеи, зная, что они не погибнут, кружилась, будто всегда любила бои. Движения были резкими, порой дерзкими, она ломала крылья врагам, посмевшим коснуться ее или занести меч. На руках оставались пятна крови. Из башни дворца в ее глаза попал блеск, ослепивший на секунду, но уже эта секунда сыграла страшную шутку, наглый мнем подлетел слишком быстро и клинком ударил по лицу, рассек ей бровь, из которой хлынула кровь. Арти потеряла контроль на мгновение, но в тот же миг пронзила сердце смеявшегося над ней, и, не успев отпраздновать свою победу, в нее влетела Кальмия и они сражались в воздухе, падая с огромной высоты. Тэруиль и Аелия сражались спинами друг к другу, разрезали врагов с одного удара. Кровопролитное сражение могло уничтожить целую расу, обманутую дилетантом Рульеном, который долго не появлялся на поле битвы. Послышались залпы взрывов со стороны дворца. Отец тоже бился с ними, но вместо кровопролития лишал многих сил, отчего мнемы засыпали, он колдовал, старался поддерживать своих детей и сторонников. Это изнуряло, свист подрывных стрел разрезал небеса, а столкновение клинков и мечей с металлическим скрипом оглушало. Все разрушалось, все дома горели, их крыши оставались пробитыми. В глазах одних горел яд, красным светом они сгорали от собственного гнева, поселившейся в них тьмы, другие же умирали за Отца, за семью, за историю. Тэруиль остановился, чтобы перевести дыхание, но увидел перед собой море крови и жестокости, отчего в голове возникло чувство вины за смерть своего народа, за всю ту боль, что они испытывали и, не желая видеть всего этого, он закрыл глаза и разжег пламень в груди и, крикнув во все горло, срывая связки, он выпустил маленькую часть этой силы в пространство хаоса и самоуничтожения, отчего взрывная волна его магии пронеслась вокруг, заставив всех уснуть и, наконец, забыть обо всём, что они видели, но он вовремя понял, что единственные, кто не попал под влияние магии — это Отец, Аелия и Артуэль. Это доказало ему самому, что они действительно родные по крови. Все затихло. Не было даже ветра. Птицы не пели. Пчелы не жужжали. Мир в Мнемозине остановился, почти перестал существовать.       Абрах стоял в галерее и с улыбкой выражал благодарность своим детям, выражал признательность и гордость за них, прежде не характерную для него. Артуэль очень крепко обняла Аелия и заплакала, ощутив вкус победы. Тэруиль же смотрел на брата и сестру с улыбкой, а посмотрев в сторону Отца, успел только крикнуть, предупреждая того об опасности со спины, но не успел. В спину Абраха вошёл нож, наполненный темной силой, пронзивший грудь насквозь, раздался сдавленный стон, и он упал на колени, задыхаясь, чувствуя, как все сгорает внутри.       Тэ увидел Рульена и сбил его с ног в один миг, разрушил каменную стену галерии, они закружились над тронным залом, ломая друг другу пальцы, сворачивая шеи. Тэ бил в грудь и заламывал руки, пытаясь вырвать нож, но порезался сам, прокричав от боли, тьма затмила его разум, но свет оказался сильнее. Он упал, разбив спиной мраморную плитку, разлетевшуюся на мелкие осколки, а Рульен приземлился сверху, силой мысли поднял тело, отчего Тэ вскрикнул, и, схватив за горло, кинул Тэ в колонну, здание задрожало, а куски живописной росписи отваливались с потолка. Тэруиль почувствовал, как нож близок к его сердцу. Рульен смеялся ему в лицо и голубые глаза обратились красным пламенем, он произнес: «один раз я смог убить тебя, прижав к ледяной земле».       Тэ вспомнил этот момент своей жизни в Арицуине и через глаза разглядел душу погибшего Самаэля, выступили еле заметные слёзы: Чонгук. Сейчас в его голове был только он и жгучая жажда мести за всю боль, за весь ужас, за всю ненависть. Аелия влетел в Рульена, сбив его и откинув в стену. Нож остался посреди комнаты. Ангел схватил его, почти столкнувшись с врагом в схватке, но успел перепрыгнуть через него, ударив с ноги в спину. Тэруиль не помнил себя, пока Арти пыталась привести его в себя. Его лихорадило: мысли, мысли, мысли. Все смешалось, все погрязло в его боли и гневе: он восстал иным, его глаза горели желтым огнем, а на месте сердца горел ослепляющий свет. Хранитель. Он вспомнил свое новое предназначение и, чтобы сохранить этот мир, вошел в это состояние. Тэ горой шел на Рульена, и когда тот занес свой серебряный клинок в его сторону, он вырвал его и откинул в сторону двери, схватил и ударил об пол. Сел сверху, прижимая тело, и бил, что есть мочи, не оставляя живого места: вспоминал про Чонгука, кричал каждый раз нанося удар, вспоминал умирающего отца, которого обрел несколько часов назад и за секунду потерял, бил, ломая собственные руки, не чувствуя боли, бил выпуская всю тьму, всю боль, всю ненависть. Крик его души был невыносим для кого-либо, он проносился сквозь стены, двери и барьер Мнемозина, что на Земле отражался громом и молниями. Рульен остался без сил, обмяк, не мог шевелиться и в конце концов потерял сознание. Аелия преподнес нож и дал свое согласие на это убийство. Тэруиль, даже не задумываясь, ударил предателя в грудь и тело его сгорело в черном пламени. Он долго не мог отдышаться, но, услышав кашель, подскочил с пола, дрожал всем телом, не мог успокоиться, приблизился к отцу. Он медленно умирал, свет его сердца затухал, а сам он слабел на глазах. Тэ взял его руки и, не выдержав приближения второй смерти любимого человека, которого простил в тот же миг, сжался, сгорбился и заплакал, не замечая крови, вытекающей из правой ноги. Его лицо покраснело, он не верил, что это снова происходит в его жизни, и снова от руки уже провалившегося в небытие Рульена, одержимого душой Самаэля. Задыхался. Аелия и Артуэль сели рядом. — Тэруиль, — ласково произнес Абрах, хриплым голосом — я горжусь тобой, — он высвободил свои руки из хватки сына, снял кольцо с переливающимся белым камнем, и вложил в его дрожащие ладони, — теперь ты Король. Я счастлив, что умираю в кругу своих детей, — он прикоснулся перстами ко лбу Аелии и передал ему знания обо всем на свете, затем ко лбу Арти и передал ей послание о будущем, а затем, посмотрев на младшего сына, улыбнулся, — ты всегда был другим. Всегда был исключительным светом, всегда был справедливым, искренним и любящим. Ты не заслужил того, что пережил. Никто из вас не заслужил. Никто не заслуживает того, что проживает в мире третьей плотности и теперь пришел тот момент, когда мир преобразится, — Отец щелкнул пальцами, из сердца его вышел свет и ослепил всех, кто был рядом. Он умер с улыбкой на лице и слезами счастья в глазах. Больше не двигался и не дышал. Сердце его остановилось, а тело вскоре растворилось, оставив после себя проросшие через плитку цветы алиссума, покрывшие весь зал. Артуэль заплакала, прижавшись к Тэруилю и разделила его страдания, а Аелия закрыл глаза отцу и подполз к ним, крепко одаривая своей любовью и поддержкой. Они обрели все, и все потеряли, но нашли кое-что большее. Теперь будущее Земли было в их руках. Они точно знали, каким оно будет и что станет с человечеством. Мир погрузится в свет и зацветет безусловной любовью, все изменится, но не стоит думать, что это произойдёт быстро. Пройдут годы и тогда наступит золотое время. Они семья. Они новое начало, новое поколение. «Дерзайте!» — послышался голос из пространства и исчез в пустоте.