Так и не придумал

При первой же возможности Марк упросил родителей выдать ему наушники — проводные, тоненькие, чёрные, чтобы могли легко потеряться. Теперь по воскресеньям он прогуливается по саду на заднем дворе, каждый раз делая петлю у фонтана, наслаждаясь музыкой. Он в жизни бы не подумал, что так сильно любит музыку. У него в наушниках нелепо весёлый Крис Браун и его старые песни. Чувствуется приближение пресно-серого ноября: стремительно теряющие листву деревья, холодный ветер. И по непонятной причине Ли сворачивает от давно уже выключенного фонтана в сторону, идёт по чьим-то спутанным, часто закруженным в вальс следам по земле. Чтобы замереть от увиденного. Увидеть Тэёна с каким-то парнем. Они сидят на земле спиной к спине, одетые в джинсы и дутые куртки, совсем не по форме, абсолютно другие. Отсюда видно только, как по очереди движутся их губы. Как Ли-старший опускается затылком на плечо этого кого-то. И от этого движения блеск маленького брюлика в ухе, а может и просто — пластика — отражается крошечным жёлтым огоньком. В ушах Chase Our Love, и Марку начинает казаться, что когда его старший брат смеётся — а это видно по крупно трясущимся плечам — когда вскидывает руку, показывая куда-то в небо, то повторяет те слова из песни: — Выпивать в Лондоне, Танцевать в Париже, Давай следовать за нашей любовью. Ли надумывает. Наверное. Но этот момент кажется ему глубоко интимным, каким-то другим. Это совсем не дружеская встреча. Как Тэён касается этого парня, как тот обнимает его и целует в лоб. Странно. Странно! У Тэёна очень странный друг, который дороже ему собственного младшего брата. Марк осторожно разворачивается и, стараясь издавать как можно меньше шума, возвращается к фонтану. Он и не подозревал даже, что его брат мог быть таким: мягким, смешливым, милым, нежным в дружбе, осторожным в прикосновениях. Поэтому у него проблемы? Но причём тут Марк? И кто тот парень? Из-за выходной одежды и капюшона так сразу и не угадаешь. Чего ещё Марк не знает? — Ученик Ли? — голос учителя Муна будто из-под воды, перебивая начало новой композиции, которую мальчишка не разбирает по словам и смыслу, утонувший в своих мыслях. Марк выдёргивает наушники и замирает на месте. Его с учителем обдаёт резким порывом ветра, так что мужчина поддерживает своё пальто и улыбается уже не столь радостно. — Добрый день, учитель, — Ли склоняется в вежливом поклоне, — Вы тоже решили прогуляться? В такую-то погоду? — Ты ведь тоже тут, — смеётся Тэиль, делает пару шагов навстречу, — Важно прогуливаться, пока дожди не идут. Марк почему-то вспоминает брата, и решается увести учителя от нужной стороны. Он протягивает тому наушник и выпаливает: — Музыку же любите, да? Как Вам такое? Мун растерянно моргает и берёт вкладыш, крутит тот, дует на сеточку и вставляет в нужное ухо, подходя ещё ближе. Только вот с песней не везёт: какая-то жесть, «писать тебе пьяным, тебе писать пьяным». Мужчина коротко усмехается и вытаскивает наушник, протягивает тот мальчишке: — Не люблю такую музыку. Считай, что я слишком стар для подобного. — Простите, просто не та песня! — выходит как-то резко. Марк достаёт телефон и судорожно ищет что-то более подходящее. Только теперь всё кажется таким дурацким: эта — про любовь, эта — про брошенного парня, эту вообще поёт то ли Майли Сайрус, то ли Ханна Монтана. Хоть в землю закопайся от стыда. — Марк, всё в порядке. Ты можешь слушать, что тебе нравится, что хочется. Я вообще люблю танцевальную электронику, — мягко замечает учитель, доставая и свой телефон из кармана, чтобы продемонстрировать плейлист. Наборчик у него весьма интересный: от Трея Сонгза до Рианны, и от Шайни до Кейтранады. — Вау, Вы такой разносторонний, — восхищённо выдаёт Марк, возвращая телефон владельцу. — Просто ловлю кайф от музыки. Иногда натыкаюсь на смысл, но всё же предпочитаю просто расслабляться, а не думать, — мужчина прячет телефон в куртку. — А Вы знаете про Ёнхо и Сухо? — как-то резко спрашивает Ли, а потом опускает голову, — Простите. Никто не знает, ребята не рассказывают, я вот подумал, что может, Вы что-то знаете? — Я могу знать, — уклончиво говорит Тэиль, также опуская голову, — Но должен ли я рассказывать? — Так Вы знаете? — вскидывается мальчишка. — Просто играюсь с тобой, — мягко смеётся мужчина, сворачивает в сторону корпусов, — Все школьники такие любопытные, доверчивые. А ты тут и вовсе — первый год, такой наивный. Он машет рукой на прощание и уходит по дорожке. Ветер вновь обнимает Марка, в этот раз крепче, в порыве поддержать видимо. Ли просто не понимает: вот они весьма дружественно обсуждали музыку, а вот его учитель сбегает, назвав его «наивным». Мальчишка не понимает: это потому, что он спросил, или потому, что учитель Мун, в самом деле, что-то знает? … Марк играется ручкой на алгебре, потому что слушать учителя Има уже нет никаких сил. Мальчишка вообще вновь и вновь вспоминает брата, его утреннюю записку с коротким «Удачи, лохпед». А потом учителя Муна. — Есть вопросы? — классный руководитель оглядывает бездушный класс. И Марк поднимает руку: — Можно спросить, да? — Конечно, — кивает мужчина. — У нас будет что-то типа Рождества? И зимние каникулы? — спрашивает Ли в ужасной-страшной-холодной тишине. Которую прерывает звонкий смешок. Так что спросивший оборачивается и смотрит на Донхёка. Ли так сильно прижимает ладони к губам, что весь краснеет, сгибается пополам от своего веселья. — Ли Донхёк, Вам плохо? — волнуется учитель. — Норм, — выдавливает из себя мальчишка, отворачиваясь к плакату. — Ладно. Ли Марк, так как у нас светское учебное заведение, то ни о каком Рождестве речи идти не может. Но Вы можете отпраздновать в общежитии, если религиозны, и это событие важно для Вас, — с расстановкой отвечает Им, — Зимние каникулы начинаются с тридцатого декабря по шестое января — строго неделя. Многие ученики предпочитают оставаться тут, — он растирает руки от мела и кивает, — А почему Вы так неожиданно спросили? — Просто. Люблю Рождество и европейский новый год, — Марк пожимает плечами. … — Рождество! — смеётся Донхёк на перемене после обеда, толкая одноклассника в плечо, — Каникулы! — Как вы все знаете, — Ренджун обводит друзей долгим взглядом, тяжко выдыхает, — Я остаюсь тут. — А почему? — оживает Марк. — Потому что мои родители в Китае?! — китаец в возмущении поднимает брови и корчит гримаску, оборачиваясь на Ли. — Да мы все останемся, — грустно добавляет Джено, вновь спрятав себя от этого мира под чёлкой. — Меня заберёт бабушка, — пожимает плечами Джисон. С недавних пор он стал всё чаще крутиться в одной компании со старшими. Так что Марк даже научился сдерживать свои восторги в духе: — Айгу, мальчик-мышонок! — Такой милый, Джисон-и! — Тебе не нужна помощь с домашкой? А, тебе Джено уже помог? Ну ладно, не стесняйся, такой застенчивый! Четверо старших с завистью потирают кто что: затылки, шеи, лбы, запястья. — Я тоже вот не знаю: Тэён в том году приезжал на зимние каникулы, — почему-то рассказывает Марк. — Ой, если ты нас бросаешь, бросил бы до конца и сразу, — возмущается его одноклассник и поднимается со скамьи. Марк смотрит на него с неопределённой грустью, пытается вспомнить проколы в чужих ушах, о которых упоминал Тэён, а потом сбивается с мысли от слов в самое ухо от Джено: — Он любит слушать гитару. Логика странная, и Марк уверен, что ему потребуются месяцы, чтобы понять, к чему это было сказано. Потому что всё-таки разглядывает целых три прокола в левом ухе Донхёка. … Дни тянутся. Не как жвачка, потому что с некоторых пор для Марка во всём мире существует только один вид жвачек — та, которую при знакомстве подарил ему Джемин. Розовая, сладкая-сладкая, жвачка-сэндвич с мармеладной пластинкой в центре. Оборачиваясь на Донхёка, который снова рассматривает прежний плакат — сам Марк выучил его наизусть и искренне не понимает заинтересованности одноклассника — Ли думает, что последние две недели похожи на сон. Не радужно-хороший, и не кошмар. А тот, который просто есть. Когда Марк спрашивает об этом своего соседа, то Джено пожимает плечами: — Я упал. И проснулся. Так что новенькому остаётся только также пожать плечами и вернуться к урокам. Единственной отдушиной Ли становятся уроки учителя Муна. Каждый раз Тэиль встречает их с улыбкой, со смехом объясняет сложные темы, выводит ребят на обсуждение самых разных вопросов и иногда зачитывает неловкие, или наоборот — особенно удачные моменты в эссе. Только на уроках корейского Марк оживает. С некоторых пор он задерживается после звонка, чтобы обсудить с господином Муном музыку, или рассказать о новой прочитанной книге. Так как он не записался в баскетбольный кружок, и не записался в музыкальный — в отличие от Донхёка и Ренджуна — ему особо и нечего было тут делать, кроме как читать. Много. Всего подряд. Зависая в читальном зале, где было ещё двое таких же ненормальных, как он, или забирая книжку под запись. Иногда по вечерам заглядывают жители 27-й. Всегда шумный Донхёк и вредный вплоть до момента утреннего приёма пищи Рен, живущий буквально от завтрака до завтрака, потому что: — Мне нравятся круассаны и это что-то среднее между кофе и какао. И ещё радуют записки от Тэёна. Такие же дурацкие. Всегда с коротким «Удачи» — без точки. — Джено, как думаешь, если я ночью оставлю записку Тэёну, то он утром её получит? — спрашивает как-то Марк. — Нет. Сомневаюсь, — Джено чешет макушку и вновь утыкается в телефон. Так что его сосед опускает руки и стонет: — Я даже не могу считать дней до Рождества! Как же тут уныло, Господи! — Мама, забери меня отсюда! — смеётся Донхёк, прикрывая за собой дверь, — Опять унываете, да? Но ничего, до каникул у нас семнадцать дней. Господин Хуан Ренджун уже достал все свои самые очаровательные береты и твёрдо верит, что в этом году ему повезёт познакомиться с девчонкой. — Удачи, — сухо роняет Марк и замирает на месте от осознания, округляет глаза и почти что воет, — Айгу! Я стал как мой хён! Такой же отвратительный и бесчувственный! «Удачи»? Ха! Мальчишка с шумом отодвигает от своего стола стул и падает на тот, хватает в руки роман Джека Лондона и открывает книгу на случайной странице. Он пробегает взглядом по строчкам, а потом хватает очки и вглядывается внимательнее, чтобы прочитать некогда написанные карандашом слова, которые теперь стали царапинами по листу: «Ты дурак??? Не делай так больше Не порти книг» «Это безопасно. Сколько людей ты видишь в библиотеке? Вот и я не вижу. А мы знаем только нужные нам страницы И всё стираем» «Ты всё равно дурак-дурак-дурак» «Нам нужны прозвища как у всех этих островитян!» «Дурак» «Я серьёзно?» Ли оглядывается на увлечённо что-то обсуждающих друзей, переворачивает страницу и читает дальше: «Тебя тоже отругали, да?» «Как ты мог видеть» «Давай все стены испишем этим придуркам?» «Ты дурак, но это отличная идея А что мы будем писать?» «Что я люблю тебя, а ты — меня» «Глупо» «Глупо» «Давай сделаем это!!!!!» Ли пролистывает ещё страницы, но больше ни слова. — Хёк, — тянет он, оборачиваясь к мальчишке, — Ты не часто берёшь книги в библиотеке, да? — Кроме учебной литературы ничего не беру, — хмыкает Донхёк. — Тогда мне точно есть, чем вас удивить, — Марк протягивает книгу ребятам, чтобы и те прочитали. Джено равнодушно водит пальцем по некогда графитовым строкам и усмехается: — Видимо, сначала они портили даже не страницы книг, а что-то ещё. И их поймали. Прикольно. — «Прикольно»? — возмущается «сыщик», — Это же жуть, как романтично! — И тебя не смущает, что наши Ёнхо и Сухо — парни? — его одноклассник вскидывает голову и чуть щурит глаза. — Я… — Марк тушуется под его взглядом, отворачивается к серому месту на стене, откуда тот самый Ли некогда оторвал обоину, — Я забываю об этом? Мне как бы всё равно. Пока это не касается меня, мне всё равно. — А что касается тебя? — снова Донхёк. — Ну, если бы другой мальчишка подошёл и сказал: «Марк Ли, ты мне нравишься», я бы вот задумался, — он пожимает плечами и смотрит на друзей, — Я не думал об этом. И о девчонках, так-то, в отличие от Рена, видимо, тоже не думал. И он умалчивает о том, что видел Тэёна рядом с тем парнем и почувствовал тогда явный интерес. Кажется, что только тогда он впервые о чём-то задумался. … — Учитель Мун, — после обеда Марк сидит в классе преподавателя Муна за первой партой, опустив подбородок на парту, — А как Вы относитесь к однополым отношениям? Вы же сами говорили, что многие творческие люди — нетрадиционной сексуальной ориентации. Но Вы так говорите, будто Вас это совсем не волнует. — Потому что не волнует, — подтверждает Тэиль. — Это потому, что Вам ещё никто не признавался? — мальчишка выпрямляется на стуле, вытягивает руки по столу. Он слишком увлечён своими эмоциями, новым открытием о тех самых Ёнхо и Сухо, чтобы заметить, как напрягается учитель. — Я тоже думаю, что если никто не признаётся, то никого это и не касается, — продолжает Марк, оборачиваясь к окну; кажется, он любит окна. — Меня это не волнует не поэтому, — простодушно усмехается мужчина, также переводя взгляд в сторону, — А потому, что я уверен, что могу поддержать любые отношения. Если мальчики любят мальчиков — пусть. Девочки любят девочек — пусть. И если мальчики любят девочек — пусть. В мире хватает людей, которые захотят детей, продолжать свой род, восстанавливать генофонд. Но не хватает искренне любящих. Поэтому, если это искренние чувства, то пусть будет в любой комбинации. Ли на это только угукает и лезет в рюкзак. Он достаёт книгу и протягивает её учителю, на немой вопрос отвечает: — Откройте там, где закладка. Учитель Мун берёт книгу в руки и открывает на нужном месте. Конечно, он сразу замечает те самые каракули. На его губах расцветает широкая улыбка, а потом и вовсе — из его рта вылетает короткий, тихий, но такой яркий смешок. Марк вскидывает брови, не понимая реакции, елозит на месте: — Я просто нашёл это, правда. Случайно. Вчера. — Я знаю, — отмахивается Тэиль и, резко захлопнув книгу, возвращает ту ученику. — Вы «знаете»? — мальчишка даже поднимается с места. — Ты не первый показываешь мне, — пожимает учитель плечами. — А, ладно, — оседает Ли, хватает портфель, — Извините. До свидания. Он идёт, не оглядываясь: сомнения мучают его догадками, намёками. А смех учителя задевает юношескую гордость.