Так и не придумал

Ломать дверь — это весело. На самом деле, Марк и не думал, что это настолько весёлое занятие. После десяти вариантов разрушения фанерки и замка, предложенных Ренджуном, Ли уверовал, что ломание двери — это дело профессионалов, это целое искусство, это настоящий стиль жизнь. И прочее, и прочее, и прочее. Вся заковырка заключалась в объяснении сломанной двери. Она должна была быть уничтожена с невозможностью ремонта, но Ли Джено и Ли Марк должны остаться в этой школе. — Давайте подпалим? — неожиданно предлагает Джисон. Маленький, миленький мышонок Джисон. — И как же мы «подпалим»? — спрашивает Марк, готовый ругать младшего за курение. — Мне на трудах доверили выжигатель. Мы можем начать выжигать на двери рисунок, а потом спалить её, — Пак развёл руками в стороны, — Никто не будет виноват. — Кроме учителя трудов, — замечает Джено, поднимая указательный палец. — Вероятно. Так как Донхёк был частично причастен к этой ночной трагедии, он честно уселся на пол, зажал карандаш меж пальцев и очертил пару помидоров с кувшином по центру. Это было натюрмортом. По крайней мере, это задумывалось натюрмортом. Марк верит, нет — он хочет в это верить, и он чётко видит невинное лицо Донхёка, которое ровным цветом контрастирует с пунцовым Джено, раскачивающем уже сейчас Ренджуна: — Скажи ему! Взглянув на рисунок одноклассника со стороны Джено, Марк понял, что это явно не тот рисунок, который стоило бы увековечить в памяти выжигателем. А если и стоило, то явно не то, что учителя и комендант так просто простят жителям 22-й. Так что Марк Ли первым хватает Донхёка за руку, предлагает сделать вместе часть заданий без «заучек А-класса». К счастью, житель 27-й соглашается. Возможно, только возможно, у Марка был и другой мотив. Возможно, ему просто хотелось посидеть на подоконнике, куда он запрыгивает сразу же, всем собой приникая к стеклу, вдыхает будто бы прохладу. У этого места особая атмосфера. Хотя бы потому, что один из жильцов комнаты уже разделся, сменил свои широченные футболки на худи с капюшоном и стал пододевать штанишки — холодно спать под окном. — Луна такая большая и круглая, — Ли утыкается подбородком в колено, наблюдая за неожиданно ясным ночным небом начала декабря. Донхёк что-то лепечет со своей кровати, уткнувшись в телефон, скорее всего переписывается с сестрой, которая тоже страдает в своей закрытой школе. Марк хочет, чтобы всё внимание Донхёка сейчас принадлежало одному ему, а не Джиюн. И он спрашивает, оборачиваясь на одноклассника: — Почему мы видим Луну сейчас? Почему так ясно и так ярко? — Почему мы видим Луну? — хмурится Ли, поднимая взгляд на Марка. — Да. — Потому что сейчас ночь. Донхёк тут же расплывается в улыбке и блокирует телефон, смеясь в привычном беззвучном режиме, пока Марк только-только понимает глупость состоявшегося диалога. Прикрываясь ладонью, он снова отворачивается к Луне, рассматривает её белый круг с серыми пятнами, тоскуя по чему-то далёкому и безумно близкому. — Знаешь, — заговаривает Донхёк, — Ты бы пока искупался. Потому что не ясно, что там с дверью будет в итоге. — Я давно хотел спросить. Как вы с Джено протаскиваете все эти шампуни? — Ему сестра переливает. А мои родки даже не напрягаются, — пожимает Ли плечами, тут же вжимаясь стену. Марк давно заметил, что шампуни Донхёка ему нравятся как-то больше. Может, потому что обычно они шоколадные или ванильные, а не цветочные, как у Джено. — Тогда я обязан воспользоваться шансом, да? — Марк спрашивает смеха ради, он не уверен, хочет ли пробовать. Но когда Хёк кивает, то мальчишка срывается с места и сразу оказывается в ванной. С лёгкостью находит нужный шампунь и моется с ним. Вся душевая комнатка наполняется узнаваемым ароматом шоколада. И боже, Ли так давно не кайфовал от всех этих странных запахов. И плевать, что они — женские. Он, вообще-то, та ещё сластёна! — Доволен? — хмыкает Донхёк, провожая друга взглядом, когда тот приближается к кровати Хуана. — А то. Спасибо. Это так прикольно, — Марк как-то глупо смеётся и сдёргивает верхнее покрывало, падает животом на мягкий матрац, вдыхает тонкий запах кислого пота и какого-то лекарства, — А Рен чем-то болеет? — Да он по жизни больной всем на свете. Тяжело, когда в семье мама — врач, — Ли убирает телефон под подушку и ложится на спину, сгибает ноги в коленях, — Эй, Марк, оставайся с нами на каникулах? Тут становится меньше людей, учителя разъезжаются. Оставайся — Я уже поговорил с хёном, он разрешил. Он тоже останется, — Марк поворачивается лицом к соседу, разглядывает его фигуру какое-то время в отсветах розовой лампы и наполняет лёгкие невероятно свежим воздухом, чтобы только спросить, — Где ты учился до этого? В обычной школе? Ему это кажется невероятно важным, после вчерашнего дня, после этой ночи, после всего произошедшего. — Ага. А потом отец решил, что я должен получить лучшее образование, научиться вести себя «подобающе». Сложно быть сыном миллионера. Нам всем тут сложно, — ставит пятку на колено, — Зато за эти полтора года я узнал столько нового. И я не про учёбу. — Догадался, — хихикает новенький, прикрываясь одеялом. — Марк, так ты останешься? Наверное, ты не замечаешь, но мне нравится учиться с тобой в одном классе. Не чувствую себя там одиноким, — проникновенно признаётся мальчишка. — Не замечаю, — соглашается его одноклассник, — Ты же всё смотришь на тот плакат! Почему? — Я бубню ответы вслух. А это — чтобы не заметили. Людям не нравятся выскочки. Удивительно, что тебе повезло ни разу не упасть. И не поймать жвачки. Может, аура Тэёна-сонбэ сказывается. Мне повезло меньше в том году, — Ли садится и смотрит на друга, его глаза будто горят, когда он спешно рассказывает, — Меня столкнули с лестницы за то, что я издавал слишком много шума, мешал слушать учителей, спорил с господином Имом. На камерах это выглядит так, будто я был жертвой давки и всё. Неприятно ломать голень. Марк резко садится и спускает одеяло до пояса, опускает взгляд в пол: — Мне жаль тебя, Хёк. — Ой, да отстань, — мальчишка падает обратно и отворачивается лицом к стене. Только вот Ли спускает стопы на пол и в пару шагов оказывается на кровати у противоположной стены, осторожно опускает ладонь на локоть друга: — Я же не знал. И прямо мне никто ничего не говорит. — А кто тебе должен что прямо рассказывать? — бурчит Донхёк. — Ты. Хватило бы, чтобы ты рассказал всё с первой встречи, — Марк пожимает плечами, пару раз несильно хлопая друга по плечу. — Откуда я знал, что ты — нормальный парень? Если бы не Джено, то я бы даже смотреть на тебя не стал, — смеётся он в подушку и вдруг поворачивается к однокласснику, — Ты прикольный. Оставайся с нами. — Я уже сказал, что останусь, — повторяет Ли. Марк замечает за собой эту странную интонацию в голосе. Может, просто снова ломается, как это бывает в 16, а может, что-то ещё. Марку хочется, чтобы Донхёк ему рассказал ещё хоть что-нибудь. Но когда он раскрывает рот, в комнату входит Джено, заминается на пороге, но всё же выдавливает из себя: — Пошли. Вперёд них в 22-ую влетает Джисон, держа в руках не только выжигатель, но и переходник. Это очень предусмотрительно с его стороны, и Марк благодарит его. Пак же первым приступает к выжиганию рисунков. Он обводит одного из тигров, потом — дерево, потом — линии водяного потока, которые бегут по самому центру двери. А потом, обернувшись на старших, просто втыкает проволоку в замок, расплавляя тот так сильно, что металл стекает ниже по дереву, и все отпрыгивают в сторону. Замок испорчен, но им нужно заняться и дверью. — Айгу, Ренджун-и, будет жалко, — замечает Марк. — Искусство требует жертв, — меланхолично тянет китаец, в последний раз любуясь горами, водопадом, лесом и двумя тиграми в правом нижнем углу. — Окей гугл, — смеётся Донхёк, играясь коробком спичек, — Как спалить дверь и не спалить себя самого? На какое-то время в комнате становится тихо, и это не потому, что ребята ждут ответа от поисковика. А потому что до каждого вдруг доходит: комната без окна, и они, чёрт подери, стараниями Пак Джисона только что заперли себя тут же. Устроить поджог, это всё равно, что обречь себя на верную смерть. — А душ? Мы можем спрятаться в ванне, — хмурится Ренджун. — Айща, нет! — начинает паниковать Марк, — Это всё ещё не выход. Это всё равно опасно! — Ребята! — спустя очередную минуту напряжённого молчания, Джисон громко ударяет в ладоши, а потом искристо смеётся, никого и ничего не стесняясь, — У нас испорчен замок. Нам нужно выйти из комнаты, — обводит пресные лица друзей долгим взглядом, после чего хватается за бока, веселясь только больше, — Давайте просто выломаем дверь? Разве это не та самая причина, по которой мы здесь все собрались? Марк тянет: «О!», а Джено с одного пинка пробивает дыру в центре, через которую можно увидеть испуганное лицо Тэёна. — Ма-арк? — Ли-старший заглядывает в комнату и удивлённо моргает на всех там присутствующих, — Что вы… Вы что творите? — Тэён-сонбэ, — Ли Донхёк — впереди планеты всей, улыбается приветливо, и говорит, — Отойди, а? Нам нужно выйти отсюда. Замок заклинило. Джисон смотрит на него максимально недоверчиво, и Марк пропускает пару смешков. Но когда Джено самым натуральным образом пробивает ногами выход из комнаты под взглядом коменданта Со, ситуация теряет свою забавность. Тем не менее, план срабатывает. План срабатывает на все 100, хотя на ночь Марк и Джено остаются без двери. Но следующим утром плотник проводит замену, выдаёт три экземпляра ключей и молча удаляется. Новым утром Марк, истерично хохоча, рвёт на кусочки гневное послание Тэёна. Ему становится так плевать на старшего, пусть Тэён делает, что вздумается, Марк теперь — сам по себе. Раз Тэён не хочет, чтобы их замечали, раз строчит все эти письма, строки-столбцы, то пусть так оно и будет. Джено крутит у виска, а потом только замечает на полу какой-то другой клочок бумаги, клетчатый. Он молчит, и Марк также молча смотрит на тот, но сгребает в общую кучу и отправляет в мусор. … Марк вычёркивает дни на настенном календаре, веря в приближение Рождества. Просто ради протеста всему этому заведению. Более того, он неожиданно приобрёл в себе какую-то крупицу радости, которую старается сберечь до самого светлого праздника. И всё равно семестровые контрольные душат, так что Ли поднимается с места: — Каждый семестр такой отстой? — Да, — отвечает Джено, не отвлекаясь от своих книг. Марк даже завидует соседушке — ему знания даются непозволительно легко, учитывая, что он ещё играет в баскетбол на одной из ведущих позиций. — Я у Донхёка, — Ли скидывает в портфель всё необходимое и обувается, накидывает куртку на плечи. — Он может быть сейчас в музыкальном классе, — почему-то говорит Джено, бросив взгляд на стену, где могло бы быть окно. Но его там нет. Как же раздражает. Странно. Но Марк кивает. Он выходит в коридор и проходит до лестницы, где висят настенные часы, и кивает: да, его одноклассник ещё мог бы быть в музыкальном кружке, да и дверь 27-й закрыта. Стоя на выходе из общежития, Ли понимает, что не знает, где проходят занятия этого самого кружка. И полагается на свою логику — кабинет музыки. Мальчишка накидывает капюшон куртки на голову и идёт в учебный корпус прямо так: в домашних бриджах, с обнажёнными коленями, портфелем наперевес и не завязанными шнурками. Теперь и он — странный. Но если он будет молча топать в нужную сторону, то всё будет просто отлично. Вот, вот что и требовалось доказать: Ли входит в здание, охранник не реагирует. Так что Марк сворачивает направо, долго идёт по длинному коридору, когда, наконец, слышит звуки рояля. О да, тут у них стоит просто шикарный рояль. И если бы мальчишка умел играть, то тоже зависал бы в этом кабинете. Но он не умеет, да и учиться как-то постеснялся, хотя тайная хотелка играть на гитаре, как Джастин-Бибер-сонсенним иногда посещает его длинными унылыми ночами, которых становится всё больше и больше. Дверь прикрыта. И Марк справедливо решает, что занятие ещё идёт, а потому сгибается в три погибели, чтобы в широченную замочную скважину найти глазами своего друга и убедиться в его присутствии тут. Только вот видит кого-то другого. Спиной к нему сидит парень в широкой белой футболке, каштановые волосы торчат во все стороны. Это он играет на рояле, неспешно двигая пальцами, перебирая аккорды на популярную песню. А ещё он поёт, очень тихо, тише, чем дёргаются струны музыкального инструмента, и тише, чем ногти стучат по клавишам. Только вот Тэён вполне успешно кружится вокруг, чётко попадая в ритм, и, если смотреть по движущимся губам, успевает даже подпевать. Он огибает заднюю ножку рояля, выгибается в позвоночнике и щёлкает пальцами, когда мелодия заканчивается. Прежний парень что-то шепчет, и Марк слышит только ответ старшего брата: — Лаув. ПарИсь инь-дзе рЕен, — Ли подбегает и садится на банкетку рядом со своим другом, плечом к плечу, — Ну пожалуйста. — Как скажет хён, — низко смеётся пианист. И Марк передёргивает плечами. Кто этот парень? Почему зовёт его хёна «хёном»? Музыка вновь разливается по музыкальному кабинету, и Ли слышит, как гармонично переплетаются два голоса, разбавляя песню смешками. Их собственный мирок на двоих, под хрупким стеклом в этом классе далеко после занятий. Кто-то другой читает книги, кто-то бегает, кто-то чатится в «нелегальном телефоне», Тэён и этот парень почти что обнимаются в стенах учебного корпуса в этом крошечном (достаточно большом, на самом-то деле) кабинете музыки, тихо-тихо поют. Всё у них какое-то тихое и тайное. Марк вспоминает, что счастье любит тишину, а потому выпрямляется и идёт обратно в общежитие. На ходу он раздумывает о том, что пора уже отлипать от Тэёна, раз тот и сам не особо хочет с ним общаться. Да и, к тому же, в следующем году его старший брат выпустится, а его здешние друзья навсегда потеряются, зато вот Марк останется — они семья. А семьи — они не распадаются из-за подобных глупостей. По крайней мере, Ли-младший не будет тем самым дураком, который разрушит то хрупкое, что существует между ними четырьмя, учитывая папу с мамой. — Айща, о чём я вообще думаю? — он поднимает портфель перед собой, рассматривая унылую железную бляшку, с которой уже сошло лаковое покрытие. — Надо думать о том, почему ты опять болтаешь сам с собой вслух, — из-за спины выходит Донхёк. Он одет в такую же серую-серую куртку, только всё ещё в форме. — Что ты тут делаешь? — спрашивает Ли. — Я искал тебя, — пожимает плечами Марк, — Мне бы разобраться с геометрией и физикой. Искал тебя в музыкальном классе, а там — никого. — Конечно, — кивает Донхёк и первым возвращает их к движению, — Джехён-сонбэ берёт ключ, дополнительно занимаясь на рояле. Он готовится поступать в Консерваторию, представляешь? — Джехён-сонбэ? — удивляется мальчишка, кажется, узнав имя друга Тэёна. — Ага, — кивает одноклассник, — Прикольный парень. Удивительно, что вы до сих пор не познакомились. — Это точно, — хмыкает Марк. … Учителю искусства давно перевалило за полвека практики в одной только этой школе, или вообще в школе — Марк всегда слушает его в полуха, или вообще — в одну пятую. Потому что на искусстве надо заниматься искусством, а не слушать рассказы старого деда, который вспоминает молодость, давя иссушёнными пальцами на клавиши фортепиано. И если этот же человек ведёт уроки у Джехёна, то Марк готов восхищаться Джехёном. — С завтрашнего дня… — старик снова давит что-то рандомное, режущее уши, — И вы сможете… — идеально звучащая октава, — Надеюсь, что вам по-… — до-мажорное трезвучие, самое узнаваемое, — Один из выпускников… Марк не понял ни слова. Но понял по делу, когда на перемене Донхёк стал рассказывать в самое ухо, прикрывая рот двумя руками сразу: — Этот дед очень старается и приглашает к нам в школу самый лютый бомонд. В том году была женская кавер-трот-группа, и это была жесть, — Ли задыхается от смеха, краснея лицом и испуская обильное количество слёз, — Я хочу поскорее увидеть, что он там за выставку организовал. — А два года назад, — по другую сторону Марка возникает Ренджун, — Старый маразматик решил показать нам традиционный китайский театр. — О, твоя национальная гордость была задета! — хрюкает Донхёк, пользуясь расстоянием между собой и китайцем. — Именно, — Хуан опасно щурится, продолжая рассказ, — Сначала я радовался. А потом увидел эту пьесу. Нет, это искусство не для всех, но такого позора с корейскими лицами и женскими ужимками я не прощу! Два дня протекают безумно спешно из-за первых контрольных, так что Марк не сразу понимает, куда его будят с утра пораньше в три руки. Когда же Донхёк доходчиво объясняет, то Ли подрывается с места. Выставку картин решили организовать в актовом зале, где не предвещалось никаких мероприятий в ближайшее время. Большинство стульев было выставлено в коридор вдоль стенок, а на их месте аутентично стояли мольберты, между которыми курсировали строго одетые девушки-искусствоведы, поясняя маленьким школьным группкам каждый штрих. — Выставка, как выставка. Картинки и картинки, — Донхёк разочарованно замирает перед очередным «произведением искусства», хватая одноклассника за рукав, не в силах больше терпеть непонятных абстракций, которые приставленная к ним дама объясняет на заунывном, будто и вовсе не корейском, языке, — Вот что это за дичь? Рассказывай, пока эта дура не прибежала втирать про мораль и будущее. Марк оборачивается на масляное полотно и начинает рассматривать сине-зелёные полосы, поверх которых идут плавные штриховые линии то жёлтого, то белого цветов. Ли хочется ответить, что он сам такое рисовал в садике, и смыслит во всём этом не больше друга. Только вот почему-то подвисает, пытаясь разгадать задумку. — Хёк, ну может, в жизни всё строго и понятно, как эти горизонтальные полосы. Но люди, они — штрихи, и не зависят от фона, — Марк оборачивается на Донхёка, тот выразительно цокает языком и наклоняется ближе к другу, чтобы спросить: — Признавайся, когда успел подбухнуть? Иначе я не понимаю, с чего резко ты стал разбираться? — О, вы обратили внимание на эту работу? — искусствовед подходит к ребятам и указывает рукой на полосы, — Она очень хороша. — Мы спорим: что хотел выразить художник, — оживает Донхёк, закидывая локоть на плечо растерявшегося одноклассника. — Это полёт самолёта над землёй: чередование суши и воды. Траектория его весьма специфична. Белые линии — это облака… — начинает воодушевлённо рассказывать женщина. Только вот мальчишки, сдерживая смешки, расталкивают друг друга локтями, поддразнивая своё видение искусства. За что тут же получают от приодевшегося Ренджуна. Китаец во все глаза смотрит на девушку, поправляет раздобытый откуда-то голубой берет и вступает в полемику о цветах на холсте, о том, что землю из самолёта видно иначе, нежели полосами, что свет преломляется, и что вот такая кислота явно не соответствует реальности или даже — субъективному восприятию. Марк не думал о своём друге так глубоко, он не ожидал, что Ренджуна могут задеть картины, это искусство, но в этом что-то есть. И Ли верит, что Хуан заинтересован в споре, пока не замечает, как этот самый Хуан передаёт экскурсоводу записку, которую девушка тут же раскрывает и, прочитав, каменеет на месте. — А, обычная практика, — раздаётся шёпотом из-за спины голосом Донхёка, — Он всё ещё верит, что найдёт себе девчонку, пока учится в школе. — Это сложно, — соглашается Марк. — Это почти невозможно, но он старается, — усмехается мальчишка, наблюдая за тем, как взрослая и состоявшаяся женщина объясняет школьнику о причине отказа обменяться контактами, — Она уже третья, кто ему сегодня отказывает. Со смехом два одноклассника проходят и другие картины, не особо впечатляясь. Впрочем, примеченный ими учитель Мун не меньше дует щёки, разглядывая очередные линии. В какой-то момент Тэиль краснеет и подзывает к себе экскурсовода, что-то шепчет, но та отрицательно качает головой. Когда они уходят, Донхёк тянет друга за собой к той самой картине, и вдвоём они различают вполне узнаваемое очертание фаллоса поверх косых разноцветных полос. Еле сдерживая истерический хохот, Марк наклоняется и читает название: «Таинство». Он принимается бить одноклассника ладонями по плечу, обращая внимание на вполне однозначный смысл, на что тот кладёт руку на сердце и довольно щурится: — Наконец-то, понятное нам, простым людям, искусство. Одноклассник Марка обнимает себя за пояс, направляясь в сторону выхода, когда сам Марк вдруг цепляется взглядом за замершую перед небольшим холстом фигуру своего соседа. Джено рассматривал это что-то, что тут называют «картиной», жутко поглощённый, и, повинуясь любопытству, Марк подошёл к нему, чтобы через секунду застопориться перед волнистыми линиями разных цветов, которые то набегали друг на друга, то расходились, подобно водам Моисеевым. — Я не знаю, что хотел сказать автор, — заговаривает Джено, хмурясь так, как будто постиг величайший смысл вселенной, — Но так я вижу переплетение душ. — Вот так? — усмехается Марк, тыкая пальцем в абстракцию. — Ага. Нерационально. Но ярко. И вот так — волнами, — мальчишка тут же тушуется, отрицательно машет головой и уходит к следующему полотну. Какое-то время Марк так и стоит перед непонятными ему рисунками. Более того, Ли читает название сего шедевра: «Крылья чаек» и выпадает в осадок. Смешно и нисколько не стыдно, но Марк разделяет мнение Донхёка о современном искусстве, где самая понятная картина — это, простите, член на холсте. Джено продолжает называть их обоих дураками, Ренджун тактично молчит, пряча написанные помадой на рукаве цифры. … Ещё в старой школе учитель обществознания рассказывал разницу о реформах и революциях, на многочисленных кровавых примерах убеждая молодое поколение в том, что путь реформ — наиболее приемлемый, хоть и не скор, труднозаметен. Марк не уверен, есть ли какие-то внутрисоциальные реформы, происходящие вне основного органа власти, которые могли бы оказать влияние на кого-то внутри замкнутой системы постоянного состава. Если говорить более простым языком, то Ли задался вопросом: с какого момента Донхёк стал поднимать руку на уроках и отвечать на вопросы, высказывать своё мнение и комментировать решения? Даже если одноклассник делал это неуверенно, бубня порой в плечо, или надувая губы и опуская взгляд в стол, когда другие ученики оборачивались. Другой вопрос состоял в следующем: на Донхёка обращали внимание и посылали вполне себе угрожающие взгляды, зато на Марка всем будто бы было наплевать. Подозрительно. Марк садится на кровать к играющему в телефон Донхёку и долго рассматривает друга. Проиграв два раунда к ряду, Ли блокирует телефон и оборачивается на своего одноклассника: — Хватит пялиться. На мне узоров нет. — Я кое-чего не понимаю, — закидывая колено на одеяло, спрашивает мальчишка. — Ну? — Почему они так на тебя смотрят? А меня будто не замечают, — выходит как-то обиженно, так что Донхёк вполне справедливо прыскает. Только вот объяснять не торопится. — Это потому, что тебе тогда сломали ногу? — выдвигает версию Марк. — Считай, что да. Я просто выскочка, — Донхёк сталкивает одноклассника со своей кровати. Оказавшись на полу, Ли не теряется — он потягивается и раскидывает конечности «звёздочкой». Переводит взгляд на удивительно синее небо за незашторенным окном. — Ты ни с кем не знакомился. И с первых дней вёл себя придурковато: поэтому к тебе никто не лезет. И я всё ещё думаю о твоём старшем брате. За меня никто тогда и не заступался. Только потом уже — Джено, — всё же говорит Донхёк, — Да и весело вышло с дверью. К таким отбитым стараются не лезть. — Мы с Джено отбитые? — моргает Марк. — Ты — сто процентов. Раньше за Джено подобной жестокости не было. Ох. Донхёк же знает, кто именно в ту ночь вдарил двум школьникам по голове. Марк перехватывает его голени, привлекая так к себе внимание, сидит пятками на полу, облокотившись о матрац, смотрит прямо в глаза другу, когда спрашивает: — А сейчас ты перестал бояться их? Ты же знаешь, что опять бесишь их? — Знаю, — получается сухо. — Кто может помочь тебе? Кто-нибудь из старших, преподаватели? Ли отрицательно качает головой. Кто поможет при решении локального конфликта внутри закрытой группы? Опыт тысячелетней истории показывает, что временное стороннее вмешательство только усугубляет положение. Тут нужно что-то радикально новое. Донхёк кривится в лице, выпинываясь из чужих рук, даёт пяткой по лбу Марку и даже не извиняется: — Тебе стоит подготовиться к эссе у учителя Муна. — А чего к нему готовиться? — Потому что оно будет, и оно важнее моей жизни, — он делает акцент на слове «моей». А Марк осекается: он-то подумал уже, что у них какая-никакая, но всё же общая жизнь, где все они тут связаны в одно, где выход искать только всем вместе, и влипать также — вместе. Уже закрывая дверь 27-й, Марк всё же оборачивается: — Друзья делят жизни друг друга напополам. Иначе зачем такие друзья нужны. Но, кажется, я останусь для тебя глупым новеньким, — против воли хлопает дверью, слышит из-за той «эй, Марк?!», но в пару шагов оказывается перед своей комнатой, на своей кровати, носом в подушке, наволочку которой пора бы поменять; и, может даже, закинуть в стирку что-нибудь кислотно-цветное, а то иначе серость дней доконает его. Джено снова что-то читает, когда говорит так, будто между делом: — Донхёк любит слушать игру на гитаре. — И почему ты снова это мне говоришь? — выходит не очень внятно, но этот Ли не удосуживается повторить, потому что его сосед понял. — Потому что ему нравится. А ты не знаешь, чем занять себя. Какое-то время Марк думает, что это логичное рассуждение, но потом забивает на эту мысль, вспоминая про эссе, к которому надо как-то готовиться. Он не собирается готовиться. … — Ли Марк, летаешь в облаках, а не пишешь эссе — снижу оценку, — учитель Мун не отводит взгляда от журнала, когда произносит замечание на уроке. В ответ Марк выдаёт что-то похожее на извинение. У него не идёт написание эссе про Родину. Дело не в патриотизме, а в посторонних мыслях, в которых кроме «Южная Корея будет считаться Родиной Рену?» витают «Что не так с Донхёком?». Он оборачивается на друга, долго наблюдает за тем, как скоро тот работает автоматической ручкой. У Донхёка явно вдохновение и отсутствие переживаний из-за чьих-то взглядов, возможной угрозы своей безопасности и прочих приколов. — Ли Ма-арк, — Тэиль поднимает голову на ученика, — Сдавай работу и загляни ко мне в кабинет после обеденного перерыва. Марк поднимается на ноги, кладёт на учительский стол полупустой листочек, скидывает вещи в портфель и выходит из кабинета. Он уходит к туалетам, кружит какое-то время там, а потом возвращается в коридор — его ведь даже в столовую одного не пустят. Мальчишка едва дожидается конца обеда и срывается в кабинет учителя корейского. Он замирает перед белой доской, совсем немного нависая над сидящим Муном, отмечая, что в его руках уже проверяется работа их отличника. — Марк, я понимаю, что ты переживаешь не лучшие времена. Но это не значит, что ты должен забросить учёбу, — Тэиль рукой указывает на место перед собой и откладывает листы. Мужчина на ученический манер складывает руки на столе и внимательно рассматривает особенного ученика: — Если хочешь, то можешь рассказать мне, — Ли недоверчиво косится, так что учитель добавляет, — Я учился у тех же преподавателей, что и ты. Как думаешь, хочу ли я рассказывать твои секреты кому-нибудь? — Что не так с Донхёком? Почему именно его не любят? — не удерживается Марк от желания довериться и поделиться своими волнениями. — Он открытый. Хочет быть со всеми друзьями. Таких всегда не любят в обществе зазнаек. Один мой одноклассник всегда был душой компании, но как только оказался тут, то был выброшен за борт. Ему было тяжелее, чем Донхёку, потому что он не сдавался, не прятался, не мог прятать своей натуры. — А что же потом? Он не доучился, ведь так? — ученик чуть кивает головой, побуждая учителя рассказать после задумчивого молчания. — Доучился. И по выпуску устроил настоящее шоу…. Если ты беспокоишься о Донхёке, то просто поддерживай его. Оставаться рядом, даже не понимая, порой полезнее, чем копаться в причинах чьей-то ненависти; людям не нужны причины. Марк понуро кивает. Учитель Мун поздравляет мальчишку с первой неудовлетворительной оценкой по своему предмету и отпускает с миром. Уже в дверях, заправляя рубашку под ремень, Ли спрашивает: — Вы же Сухо, да? Тот самый? — Нет! — Тэиль смеётся, — Вы не угадали, мистер Ватсон! — Ёнхо? — Нет! Ли Марк, иди на другие свои занятия и старайся больше не получать плохих отметок!