Так и не придумал

Наверное, Марк привыкает просыпаться как-то внезапно, всегда до будильника. Сегодня, к примеру, он подскакивает на месте, ощущая сквозь сон, как на него кто-то пялится. Этим кем-то оказывается Джено, который сходу начинает: — Марк, я — приличный человек. Спросонья продирая глаза, Марк бубнит: — Я тоже. — Вот это я понимаю, — его сосед подносит к носу Ли сложенный пополам листок с узнаваемым розовым маркером «МАРК!!!», — А это — уже нет, — демонстрирует два сложенных клетчатых листа, на каждом из которых есть по цифре и по приписке «Ли Марку». Разумеется, что послание Тэёна-хёна сминается тут же, падает на пол, а вот то, что написано на клетчатых листах озвучивается: — «Марк. Я предлагаю дружбу. Если ты не против, то открой второй конверт», — мальчишка раскрывает второе послание и читает, зевая, — «Оставь в отделе информатики свою закладку, если согласен. Это Дольфине». «Dolphine» ещё раз читает Марк, переводя взгляд на уже одевающегося Джено. — Джено, а что не так? Что тебе не понравилось? — поднимается с кровати, параллельно убеждая себя собираться на завтрак. — Кто это. Закладка. Отдел информатики, — перечислят ученик А-класса, — И он знает, где ты живёшь. А ты — ничего о нём не знаешь. — Да. Я подумал, что и по почерку не узнаю, — хмурится Марк, — Но я хочу дружить с ним. В дверь стучат, и Джено, уже полностью одетый, торопится открыть: — Это плохая идея. — Придурки, мне нужен ключ, — влетает в 22-ую Донхёк, замирает перед Марком, вытянув раскрытую ладонь. В которую Марк вкладывает свою. Несколько напряжённых секунд Марк так и смотрит на то, как собственные пальцы сжимают мягкую, горячую ладонь Донхёка, а потом уже он вспоминает, что они не настолько близкие друзья, и что его одноклассник плохо к нему относится. Так что Марк одёргивает руку и отворачивается, тянется за носками в нижний ящик. — Алло, Марк! — Донхёк звонко ударяет в ладоши, а этот приём всегда срабатывает на его однокласснике, — Ключ гони, я сделаю дубль. — А я не хочу, чтобы к нам с Джено в комнату кто-то врывался, — Ли поднимает взгляд на двух своих друзей, — Я — приличный человек. Джено устало выдыхает, а Донхёк меняется в лице. Оно у него возмущённо вытягивается, краснеет, и перед уходом мальчишка кричит в самое лицо Марка: — Да и пошёл ты к чёрту! Ли Марк! Следующим из комнаты уходит Джено. Оставшись наедине с собой, Марк решает никуда не ходить сегодня. Он не хочет выходить из комнаты, он притворится больным, он сделает всё, чтобы только не видеть этих двух до самого вечера. — Зря ты так, — откуда-то сверху. И Марк вспоминает того самого соседа, который незримо присутствует в их жизни и иногда даже пытается в общение. — Да что ты знаешь, — хмыкает Ли, надеясь, что его услышат, но видимо, кто-то сверху не слышит, поэтому Марк забирается на стол, стучит кулаком по потолку и кричит в туда, — А что я должен был сделать? Они поверхностно ко мне относятся. А я к ним — со всей душой. — Они тоже хорошо к тебе относятся. Просто не так, как это понимаешь ты. Голос с потолка напоминает Марку разговор со Всевышним. Это жутко смущающая штука, если подумать, ужасное богохульство — принимать соседа сверху за кого-то знающего, но Ли не оставляет ощущение, что этот кто-то явно знает больше, чем он сам, и даёт совет не просто так. — А ты кто? — Я жду твоей закладки в отделе информатики в библиотеки сегодня до пяти вечера. И мы оба теперь опаздываем, — Марк различает чужие шаги. Он спрыгивает со стола так быстро, как только может, бежит в одном носке к лестнице, на которой толпится около двадцати других учеников, среди которых Марк сразу узнаёт рюкзак Тэёна — с голубой лентой. И рядом с братом узнаёт куртку и волосы того самого Джехёна. Эти двое стоят на лестнице понурые, сонные, занимая своими плечами целое пространство от перил до стены. Вместе делают шаг вниз, и ещё. Вместе молчат. Наверное, Марку нужно учиться молчать. … В старой школе Марк ни с кем не ссорился. Летом Тэён смеялся, что это потому, что Марк ни с кем и не дружил. Марк был уверен, что его старший брат — избалованный придурок, в отличие от него самого. Тэён был прав. Складывается впечатление, что хён всегда прав. Бесит. Так как Марк ни с кем не ссорился, то и как мириться, он тоже не знает. Мальчишка мучается этим вопросом всю химию, всю физкультуру, всю…. Весь день. Он мучается этим весь долгий день, весь обед, во время которого сидит напротив всё такого же обиженного Донхёка. Смотрит на друга, и не может сказать ни слова. Да ему тут и нельзя. А что ему вообще можно? В послеобеденный перерыв Марк заглядывает в библиотеку, рассматривает всех там посетителей, не отличая кого-то особенного. Он проходит в секцию «Информатика», где стоят уже давно устаревшие и ненужные бумажные книги-инструкции к первым ЭВМ, к алгоритмическим языкам и простой информационной логике. Сосед сверху выбрал отличное место: сюда никто не ходит, кроме библиотекаря, который лично протирает пыль с книг и между ними. Сегодня, кстати, тут чисто, так что послание явно получит только живущий сверху. Закладка. Джено просто не знает, что в библиотеке Марк использует свою собственную закладку из прошлой школы: картонка на двух магнитиках. Ей он помечает не только части романов, но и строки. Так он не боится потерять свою книгу в читальном зале: отличает по закладке на страницах. Но теперь картонка с человеком-пауком перекочёвывает из сборника произведений Фенимора Купера на полку к ряду одинаково чёрных книг с золотым теснением «Архитектура ЭВМ». Ещё какое-то время Марк смотрит на свою закладку, которая, судя по всему, является чем-то вроде дружеского дара, является ключом и новой загадкой, является многим чем. Простой кусок картона с двумя магнитиками играет в его жизни слишком большую роль. Если подумать, то бумажные деньги — кусок бумаги с чьим-то лицом — тоже играет большую роль в жизни каждого из нас. На бумаге составляют договора. Бумага — ценный ресурс всех времён и народов. Марк хмыкает, размышляя, что бумага берётся из дерева, дерева — из семечка, семя — из чёрной земли и кучи других биологических процессов. Он просто теряет логику, потому что дальше у него и будет урок биологии. За которой он должен придумать, как помириться со своими друзьями. … Гитара. Инструмент невеликой содержательности, окутанный эстетикой дворов, жизни в переходах, грустных песен на парапетах и романтики на крышах. Рояль и скрипка — это что-то для тех, кто носит костюмы-тройки, покрывает волосы лаком. Марк знает, что он из хорошей семьи, но никогда не был приближен к этой роскоши. Они всегда жили как-то «просто»: музыкальные пластинки по распродаже, бабушкины скатерти и сервизы, старые книги с пометками от 1954 года, кажется, когда учился дедушка Ли, походы по обычным магазинам, где можно было купить всё, что приглянется глазу Марка. Да, его семья имеет достаток, но не живёт роскошно. Поэтому простое гитарное звучание. Мягкое, домашнее, убаюкивающее. И все эти люди, которые поют на улицах. И все эти истории. И Джастин-Бибер-сонсенним. И Ли Донхёк. Марк стопорится перед дверью в музыкальный класс, слушая, как кто-то играет на рояле. Будет неловко, если это снова окажется Джехён, и Ли какое-то время борется со своим желанием убедиться. Присев на корточки перед прежней скважиной Марк различает за роялем учителя Муна. Да, если не приглядываться и не обращать внимания, то не сразу замечаешь, что учитель корейского снова одет в салатовую, а не кипенно-белую рубашку. В этом что-то есть. Так что Марк свободно входит в кабинет, становится рядом, попадая в поле зрения Тэиля. Мужчина улыбается ему, продолжая играть, совершает ошибки и тормозит на триолях. Джордж Гершвин и его «Summertime» — насколько нежно звучит колыбельная изначально, настолько же и меняется её настроение, усложняясь, приобретая веселье, опасные намёки азартной игры. У Марка на душе сейчас — точно такой же джаз. Сперва вся эта школа — сонное царство, где вдруг происходят безумно странные вещи, где постоянно идёт какая-то невидимая возня, внутренняя борьба, о которой Ли порой даже не задумывается, в которой не участвует. Но это всё касается его. Его — жалкой нотки, случайной триоли, которая нет-нет, но повторяется в мелодии, оставаясь узнаваемой, создавая иллюзию нарастания скорости, пребывая в прежнем ритме. Отнимая пальцы от клавиш, учитель Мун солнечно улыбается Марку в этот ужасный день декабря и спрашивает: — Неужели ты решился всё же брать уроки игры на каком-нибудь музыкальном инструменте? — Я бы хотел взять гитару, — растерянно отвечает Марк. -Ах, гитары, — Тэиль поворачивается на своём месте в сторону дальней стены, где в шкафах лежат никому ненужные инструменты, которыми, вроде как, никто и не пользуется, — Там несколько. Бери ту, что из красного дерева. Марк неуверенно подходит к шкафу, пока учитель начинает другую мелодию, которую Ли не знает. Он открывает дверцы, сразу две. Внутри притаилось шесть гитар, а чехлы валялись на дне. Рука мальчишки тянется ко второму сверху инструменту, его дека отличается цветом: единственная красная из пяти жёлтых. — Просто неси её в общежитие, — роняет между делом Тэиль, — Она одна такая. И заслуживает себе хорошего хозяина. Школьнику эти слова кажутся странными, и он замечает: — А кто будет меня учить? — Кому учить — найдётся, — он играет совсем не так, как их преподаватель по искусствоведению: ловко, приятно, гармонично. Учитель Мун Тэиль — воплощение гармоничности. Вряд ли он кто-то из этой сумасшедшей парочки. Да, Марк думает, что совершил ошибку, признав в учителе корейского одного из «Сухо-Ёнхо». Тэиль — другой человек. — Спасибо, — бормочет Марк, пихая инструмент в один из чехлов. — Возьми тот, у которого дырка у замка, — советует мужчина. И Марк вытаскивает гитару из этого чехла, хватая второй, точно — с дыркой. Странно: дырка — это плохо. Но учитель Мун же не посоветует Марку глупость какую? — Спасибо, — стоя уже в дверях. — Ты забыл правила? — учитель прекращает игру и усмехается, — Тебе нельзя держать музыкального инструмента в комнате общежития. — Да в чём смысл тогда был? — психует Марк, снимая чехол с гитарой с плеча. На это Тэиль смеётся: — Ты сам-то как думаешь? Шестерёнки крутятся в голове юноши, но ничего конкретного не происходит. Он только прижимает инструмент к себе, шагает в сторону от учителя. Под его удивлённый взгляд направляется к двери. Последнее, что замечает Марк — это растерянная улыбка учителя Мун Тэиля, последнее, что он слышит: — Подожди, ученик Марк! И что делает Марк? Впихивает гриф гитары под штанину, прижимает корпус к груди и на неловком бегу застёгивает куртку под косые взгляды «смотрителей», на чей-то окрик: — Ученик, Вам не позволено бегать! Всё же притормаживает, но продолжает ковылять. Уже в своей комнате Марк размышляет о странном поступке, обо всём, что произошло в маленьком музыкальной комнате. Он смотрит на гитару на своих коленях и думает: в чём же был смысл? Посылая всех к чёрту, вспоминая слова того же Джено о том, что Донхёк любит слушать гитару, Марк решительно подпрыгивает с кровати, также решительно хватается за гриф, и не менее решительно начинает перебирать струны, не особо понимая, что делает. Его начинает раздражать тишина, его пугает неизвестность, ему не нравится, как звучит инструмент, и что он совсем не умеет. Сидящий за своим столом Джено ситуации никак не помогает. Он вообще — напрягает Марка своим молчанием. Нет, Ли-новенький привык, что Ли-старенький бережёт слова, но сегодня чужая жадность играет с ним злую шутку. Чем громче Марк бьёт пальцами по струнам, тем громче кто-то стучится в их дверь. Джено приходится кинуть подушкой в соседа, чтобы тот успокоился и был готов ко всему. И на том спасибо, Ли Джено! — кривится Марк, но всё же молчит. Оба жителя 22-й стоят перед фанерой и переглядываются, а тот, он продолжает стучать. Упорно, по три раза через три секунды. Джено резко открывает дверь, сжимая в руке за спиной учебник по математике, когда вдруг оседает всем собой. За дверью оказывается невысокий парень с леденцом во рту и шапке на глаза. Его пухлые губы не размыкаются ни на секунду, но он говорит: — Дай пройти, — расталкивает двух старших и проходит в комнату, не разуваясь. Он устремляется к кровати Марка, он берёт в руки гитару, и Марк уже прощается с той, зажмуривается, но слышит, как скрипят струны. Открыв глаза, он видит, как прежний парень сидит и настраивает инструмент. — Ты кто? — спрашивает Джено, отошедший от такой наглости первым. — Чжон Ченле. Живу сверху. И я устал от вас. Дауны. — Так это ты? — глаза Марка раскрываются широко. Он не успевает осознать. Ведь он, кажется, сегодня принял предложение соседа сверху о дружбе. Да, голос сверху — это и есть Чжон Ченле. И Марк абсолютно точно не видел его раньше. Если посмотреть на удивлённое лицо Джено, то можно понять, что Ли-старенький удивлён не меньше. — Я всё. Хочу спать, — Ченле уже стоял за дверью. Марк просто не успел окликнуть его. Он хотел сказать ему спасибо, но не успел. Он многое хотел бы сказать, но…. Он не садится за гитару. Он садится за стол и пишет короткое письмо с предложением дружбы. Выкидывает скомканный лист. Пишет заново, предлагая обмениваться письмами. Выкидывает, размышляя: зачем им письма, если они могут видеться и общаться? О-кей, Марк понимает Тэёна, который пишет ему 'удачи' без точки. Не так уж и просто оказывается — писать человеку короткое письмо. Писать незнакомому человеку. Но Тэён и Марк же братья, разве также сложно? Для проверки Марк подгибает под себя ногу, вырывает из черновой тетради ещё один лист и пишет: «Донхёк-и, это пишет тебе Марк» Дальше ручка не берёт. Марк понимает, что это выглядит тупо, зачёркивает строку, вынимает из тетради скобы и берёт новый лист. Извиниться в письме: это хорошо или плохо? «Ли Донхёк, доброго утра» «Донхёк, мой друг!» «Я надеюсь, что сегодня выдалось солнечное утро» Марк вдруг осознаёт — Тэён складывает уже написанное и подписывает — кому. Точно. Дело идёт проще. «Я надеюсь, что ты выспался. И что подготовился к уроку. Я — нет. Поможем друг другу? Это Марк, Донхёк» Новый лист. Белый лист. Ни слова. Ни мысли. В руках дрожит ручка…. ….Марк просыпается в начале второго, пишет, не глядя: «Я УКРАЛ ГИТАРУ. GUESS WHO», складывает лист пополам и пишет «ХЁККИ», трижды обводит имя. Не размениваясь на секунды сомнений, Марк выбегает босым из комнаты, падает коленями на холодный коридор пола, когда подкидывает под дверь 27-й записку, ложится щекой на мрамор и дует, чтобы уж наверняка. Также скоро возвращается к себе. А просыпается от небрежного тормошения, колюче горячего шёпота на ухо и слишком громкого смешка: — Так где гитара, Марк? — Я спрятал. Давай не сейчас, — прячется под одеялом, куда пролезает Донхёк. — А когда, Марк? — В субботу? Срабатывает будильник. В 22-й три Ли протяжно стонут, не желая идти в школу в самой середине недели. Марку не просто тепло, ему от Донхёка — жарко. Мальчишка хмыкает и зачёсывает чёлку назад, поворачиваясь к другу: — То есть, ты так легко отгадал, от кого записка? — Было несложно узнать твой почерк, — улыбается. — И мы снова дружим? Только потому, что у меня есть гитара? — разворачивается полностью. Выдыхает на губы Ли, щурится, пытаясь понять, как именно тот прикрывает свои глаза, какую эмоцию выражает очередным судорожным выдохом: раздражение, напряжение, принятие, обиду. — Потому что ты извинился. — Этого достаточно? — не верит Марк. — Этого достаточно. Мы не так уж сильно и поссорились, — Донхёк скатывается с его кровати и уходит, тормозя у шкафа, где и стоит та самая гитара, — Было бы из-за какой-то глупости прерывать нашу дружбу. Разве нет? — Всё верно, Хёк, — растирает ладонями лицо. — Я тоже так подумал. И я подумал, что ты извинился, — тыкает пальцем на шкаф, — Это многого стоит. Донхёк уходит неожиданно тихо. И вопрос Мун Тэиля: «А ты сам-то как думаешь?» обретает форму, обретает цвета, обретает голос и ощущение жара на своей коже. Обретает вкус шоколада, обретает волнение в груди, радость облегчения и легкую надежду. Марк говорит: — Спасибо, Джено. Но Джено только кивает, начёсывая на глаза чёлку. По этому жесту его одноклассник признаёт смущение, и улыбается.