Так и не придумал

Марк готов дать на отсечение свою правую руку, уверенный на все сто, что в ванной хныкает Джено. Ли затыкает себя одеялом, потому что уже пошутил, но будет явно не смешно. По крайней мере — некрасиво. Ведь некрасиво же будет зайти в ванную, где выключен свет, посмотреть на Джено своими -2,5 глазами, и сказать: «Не вижу в тебе ни одного недостатка». Однако Марка так и раздирает смехом, хотя ситуация нисколько не смешная. А Джено хныкает там один уже слишком давно. Так что этот Ли поднимается с кровати и идёт успокаивать своего соседа, включает свет в нужной комнате, протирает кулаками глаза и спрашивает осипшим от сдерживаемого хохота голосом: — Что такое? — Я разбу-дил? Глядя сейчас на своего полуодетого соседа, Марк думает, что тот икает от холода, и успокоиться от слёз не может всё по той же причине. Он садится рядом с Джено, чтобы плечом к плечу, устраивает локти на высоко поднятых коленях и, рассматривая отражение плитки в зеркале, повторяет: — Что такое? Какое-то время Джено продолжает хныкать, а потом выдаёт: — Мои ноги. — Болят? — участливо спрашивает Ли. — Нет. Моя правая нога больше левой. Вот теперь Марк точно проснулся. Потому что: — А типа как это? — Моё правое бедро больше левого. Смотри, — Джено садится также, как и Марк, вымеряет толщину одной ляжки ладонями, переносит на левую, оставляя в запасе миллиметр, — Вот видишь. — Да у тебя от холода руки трясутся, — вскидывает брови Ли. И тут же измеряет свои два бедра. — Вот ведь ж, — его правое бедро тоже больше левого, — Да ну нет, — Ли начинает замер с левой, и — о чудо! — теперь его правая нога оказывается меньше. Рассмеявшись, Марк снова и снова демонстрирует это чудо Джено, а чтобы руки того не предавали ноги, сам принимается замерять чужие бёдра. Только спустя трижды повторённую манипуляцию в обе стороны, Джено доверяется ладоням новенького и кивает: — Может, ты и прав. — Я точно тебе говорю! Они одинаковые. Мои тоже ровные и одинаковые. Внезапно ученик А-класса накрывает лицо двумя ладонями, заходясь по новому кругу. Марк волнуется: — Что не так? Джено? Джено! — Мои бёдра больше твоих, — сквозь слёзы, которых стало больше. Марк не умеет успокаивать людей, окей? Он полный профан в этом деле, и надеется, что сейчас к ним снова кто-нибудь ворвётся. В голову не приходит заметить, что в Джено росту — метр семьдесят, а в самом Марке — только шестьдесят: наверняка, чтобы таскать такую громадину, нужны сильные ноги. Ага, если Марк ляпнет что-то подобное, Ли Джено устроит истерику, считая себя «громадиной». Марк честно сидит с Джено до самого рассвета, периодически поглаживая друга по плечу, повторяя: «Но-но-но», не особо переживая, что значит это самое «но»: Дже-но или как-то союзно «но». Умываясь к завтраку, Марк догадывается спросить: — Почему ты вообще распереживался из-за своих ног? Однако Джено промолчал. Ох, кажется, он выболтался за ночь, а счётчик слов обновится только в полночь. Отвратительно. Марк даже обижается. Он, кстати, надеется, что этот день спасёт маленькая записочка от Тэёна. Но её, как назло, нет. Впервые, между прочим, за всё время их пребывания в этой школе, Тэён не оставил ему своего фирменного «удачи»… Без точки! Отвратительно. Марк встречает Донхёка в коридоре общежития, видит его солнечно сверкающую улыбку, замечает блеск в идеально выспавшихся глазах, завидует чёрной завистью и говорит: — Отвратительно, — так что его одноклассник сбивается с шага и теряется на лестнице, оставляя Марка наедине со своими отвратительными мыслями и жутким внешним видом. Спасибо, Ли Джено! — мысленно стонет Марк все уроки, на которых его тянет спать, есть, укрыться чем-то потеплее форменного пиджака. Отвратительный день. Отвратительный Донхёк, который пинает под обеденным столом и подмигивает ему. Марк не в настроении. Зато Донхёк — очень даже. Они садятся за столом в библиотеке, не собираясь делать домашку или читать. Они даже не ждут учеников А-класса, просто молчат, разглядывая непогоду декабря за окном. — Донхёк, — начинает Марк, ставя локти на стол, — Вот тебя устраивают твои ноги? Мальчишка перед ним кривится: — Мои ноги? О чём ты? — Я всю ночь просидел рядом с Джено, — начинает, но не успевает закончить, оказываясь перебитым. — А это я уже слышал! — Донхёк легкомысленно смеётся, — У него так случается. Лучше отведи его в кровать, иногда он там засыпает. Всё же лучше, чем сидеть в ванной всю ночь. Это очень хорошая мысль. Да, это просто гениально. И Марк снова замеряет ладонями свои бёдра, демонстрирует расстояние между Донхёку и кивает: — Показывай, какие у тебя. — Джено рассказывал, что ты ему замерял сам, — ухмыляется Ли. — Да когда он тебе что-то рассказывал? Со мной он уже не разговаривает. Наверное, Марк очень сильно не выспался. Да, это всё Ли Джено виноват. Наверное, Марк перемёрз с этим имбицилом в ванне, поэтому кровь приливает к лицу, когда он сгибается над столом, чтобы обхватить сперва правое бедро Донхёка, а потом перенести «разницу» на левое, убедиться в одинаковости длин и поднять ладони к глазам, чтобы определить результат научных изысканий: — Твои бёдра тоже больше моих. — Мы можем ещё членами помериться, если тебе интересно. Левое нижнее веко предательски дёргается, и взгляд Марка падает на невозмутимое лицо Донхёка. И Ли убеждает: — Прямо тут. Всё равно никто не увидит. — Только не тут. До Марка доходит. О нет. Он точно не это имел в виду. — Я имел в виду…. Донхёк сжимает в кулаках полы своего пиджака, с трудом сдерживая хохот. Его лицо становится жутко багровым от невозможности поделиться с миром удавшейся шуткой. Всё, что делает Марк — слегка ударяет друга по плечу, хватает портфель и сбегает из библиотеки. … — Ты песню бурундуков помнишь? — Донхёк кусает губы, стреляя глазками по сторонам, когда вместе с Марком возвращается в общежитие после последней на сегодня лекции. — Кого? — этот Ли не особо радостен после всех пережитых уроков. — Вот всё ближе Рождество, что подарит нам оно? — вдруг поёт Донхёк высоким, жутко тонким голосом, то ли гнусаво, то ли вовсе — сипло. Марк замирает на полпути и оглядывается на друга, во все глаза смотрит на него и вдруг громко смеётся, не в силах сдержаться: — Что это было, Хёк? — Так не знаешь этой песни? — возмущается Ли и ударяет одноклассника портфелем, — Ну ты и дурак! Ладно, пошли скорее в общагу! — Ты такой шумный, — удивляется мальчишка, с трудом поспевая за Хёком, на что тот только отмахивается и протяжно стонет: «Скорее!». Марк толкает плечом дверь в 22-ую и замирает. В глаза сразу бросается что-то зелёное на его стене, там, где оторвана обоина. Ли разувается и проходит в комнату, видит на соседней кровати Джено и широко улыбающегося Джисона, а потом оборачивается и усмехается. Потому что зелёная мишура была повешена так, что изображала ёлку: простовато конечно, но вполне узнаваемо. На потолочных плинтусах протянулась ультрафиолетовая лента, которая должна была светиться в темноте, но пока была просто белой полосой. А ещё пахло елью, настоящей. В комнату стучатся, и когда Донхёк открывает дверь, то Марк узнаёт Тэёна. Его брат стоит с широкой улыбкой и пару раз демонстративно брызгает дозатором без этикетки, так что запах ели становится насыщеннее. — Ребята, — на глаза у Ли наворачиваются слёзы. Не зная, что сказать, что сделать, он крутит головой то в одну сторону, то в другую, пока Донхёк не вешается ему на шею с криком: — Мэри Кристмас! — Уху! — как-то скромненько радуется скинувший тапки Тэён, ещё несколько раз нажимая на рычажок, распространяя новогодний аромат, проходит в комнату и смеётся с реакции Джено с Джисоном: они просто толкали друг друга плечами, — Марк-и, прости, был занят с утра, но сейчас я ведь прощён? — он видит кивок младшего брата и усмехается, — Тогда я пошёл. — Стой, Тэён-сонбэ! — Хёк хватает его за локоть, — У нас есть кое-что, отметишь с нами? Через час? Ну пожалуйста! — Ладно, — выпускник пожимает плечами и уже в дверях добавляет, когда передаёт дозатор брату, — Я подойду с другом, ладно? С нас бокалы и глинтвейн! Когда двери закрываются, а житель 27-й уходит к себе разложить вещи и банально переодеться, то Марк решается спросить: — Джено, вы это специально для меня подготовили? Правда? — Я тоже хотел праздновать, — подаёт голос Джисон и чешет носик, — Так что старшие решили объединить. Марк-хён, ты же не против, если я буду заходить к тебе, чтобы ну… Потусоваться? — Айгу! Да как будто я могу быть против? — Ли от радости порывается хлопать в ладоши, но вовремя ловит на себе два удивлённых взгляда, а потому просто часто-часто трясёт кистями рук. … В комнате тепло. А ещё темно. Клонит в дрёму, но сон не идёт. Юношеская мощь и желание что-то натворить владеют телом Марка больше, чем усталость и обида на глупого соседа. На столе и кое-где на полу стоят широченные ароматические свечи, притащенные Ренджуном. В бутылку из-под ополаскивателя налит безалкогольный глинтвейн. На стене висит «ёлка». На потолке слабым фиолетовым горит ультрафиолетовая лента. Жизнь прекрасна. Рождество чудесно. Даже если собственные бёдра меньше, чем у Джено и Донхёка. У других ребят Марк пока не замерял. Тот самый Джено сидит с Джисоном на своей кровати, настолько рядом, что соприкасаются коленями, плечами, висками. Ренджун растянулся прямо на столе и бурчит, не переставая, о вреде напитка, разлитого в тару из-под химической жидкости, продолжая щёлкать арахисом в какой-то посыпке. На кровати Марка же сидит тот самый Джехён-сонбэ. Мальчишка сразу узнал его, и больше не было сомнений в том, что этот пианист, этот парень из сада — друг его старшего брата. Тэён, будто поддерживая младшего, расположился на полу рядом с Марком, всё время теребя в ухе серёжку-гвоздик с длинной металлической ниточкой. Донхёк же качался на стуле, один раз упав спиной прямо на одноклассника. О чём говорят мальчишки? О еде, о том, как уныло не есть чипсы каждый день, не пить обычный газировки или молочного коктейля. О том, что скучно каждый день носить одну и ту же серую форму, не выделяться. О том, как тяжело краситься тайком и прятать мусор, передавать тот родителям или знакомым в тёмных пакетах. О том, как хитроумно они обходят все эти запреты. — Подожди, хён, — Марк оборачивается к старшему брату, — А как ты сварил глинтвейн? Вместо ответа Тэён поднимает голову и с улыбкой смотрит на Джехёна. Тот прокашливается и делится секретом: — У меня есть плита, прячу под диджейской стойкой. — Ооо, а у нас есть фильтр, — подаёт голос Джисон, — Мы с соседом сошлись на том, что жутко брезгливые, а пить очень-очень хочется. — Тут у всех есть, что скрывать, — как-то слишком пафосно протягивает Донхёк, после чего досыпает в рот из пакетика мармеладки, пережёвывает их и заговорщически говорит, — У меня есть «мафия». Они играют до полуночи, а потом переходят на шёпот, но продолжают. И Марк так счастлив, как, кажется, ещё ни разу в жизни не был. Он вдруг вспоминает, как Тэён отзывался о его друзьях, о его жизни прежде. И понимает, что вроде как, и не жил до этого момента. А ради таких вот вечеров, оно только больше хочется жить. Ренджун так и засыпает на столе, среди фантиков, пару раз пощёлкав настольной лампой. Тэён с Джехёном тихо уходят, прикрыв за собой дверь. Джисон ложится «валетиком» с Джено. И только Марк с Донхёком остаются бодрствовать. Они собирают мусор, раздумывают об удобстве Хуана, но потом дружно забивают. Закрываются в 27-й, когда Марк вдруг вспоминает: — Ченле. — Что — «Ченле»? — резонно спрашивает Донхёк, залезая на свою кровать. — Я не позвал его с нами. Марку совестно. Они же вроде подружились с единственным жителем 32-й, так что можно было бы и позвать того с собой на маленький светлый праздник. В конце концов, не для одного же Марка изобрели Рождество. — Так он уехал же. Ты не знал? — Что? — вместо того, чтобы занять место Ренджуна, Марк пытается пристроиться под бок к однокласснику, удивляясь: как только Джено с Джемином умещаются. — Я тоже переписываюсь с Ченле, — отвечает Ли, в конце концов придвигаясь к стенке, — Он сдал экстерном и уехал к бабушке в Китай, — когда Марк долго не отвечает, продожая думать о том, что он — плохой друг, Донхёк пытается поддержать, — Вы просто не успели сблизиться. Я общаюсь с Ченле с начала этого года. — А почему ты не рассказал мне? Заглядывая в глаза Донхёка. Они такие светлые в отблесках худеющей луны, они такие искристые из-за накопившейся влаги и усталости. Они такие-такие-такие, что у Марка холодит поясницу и дрожь пробегает по всему телу за секунды. — Всё-то тебе надо рассказывать, — усмехается его друг, отворачиваясь к стенке, — Не дождёшься, Марк-и. — Хёкк-и, — отзывается на ласковое обращение Марк. Он как-то не сразу замечает, что сжимает пальцами чужую футболку прямо на теле самого Донхёка, вовремя находит, чем себя объяснить: — Ченле настроил мне гитару. Ты умеешь играть? — Чуть-чуть. Но вдвоём мы осилим её. Разве нет? — зевая. — Да, — сильнее сжимая ткань в кулаке. Чтобы уснуть, дождавшись ровного дыхания Донхёка. Чтобы уснуть, крепко держа того в своих руках. … Странно, странно, очень странно. Не слышно будильника, но уже несколько минут тревожность за проспанный первый урок делает Марка всё бодрее и бодрее. Он по инерции подскакивает с кровати ранним утром, тормошит соседа на завтрак, когда замирает в дверях: — Марк, я пойду на ланч. Он будет в десять, — сладко зевнув, Джено обратно укрывается одеялом с головой. Тридцатое декабря. Каникулы в самом разгаре, а они все тут. Не все, но Марк и его друзья — да. На завтрак, помимо Марка, со всей школы пришло ещё человек пятнадцать, таких же, на автомате бодрых, но всё ещё безумно серых даже в праздники. Может, им просто не у кого попросить наклеить новогоднюю ёлку на обои, или не у кого спросить глинтвейна. Ли пропитывается искренней жалостью к каждому из них, и спешно покидает столовую. Ближайшая открытая дверь ведёт в спортивный зал. Если пройти мимо тренерской, то можно будет выйти через всегда открытые раздевалки в сад, и Марк искренне рассчитывает сделать так. Он даже берёт куртку из раздевалки, но вовремя останавливает уже поднявшуюся руку: слышит гул — так отражается эхо в пустом спортивном зале от падения тяжёлого баскетбольного мяча о деревянные доски. В обычную пору Марк не выражается нецензурным образом, но сейчас неприятное, липкое чувство кусает за язык и перемещается вампирчиком под ту самую ложечку, отчаянно всасываясь и выпивая смелость. Согнувшись в три погибели, Ли крадётся в сторону высоких резных дверей, ведущих в просторный зал. Будто самый настоящий взломщик, Марк припадает глазом к расковырянной замочной скважине. Сначала он различает тень, потом узнаёт голос, в неверии протирает глаза, снова припадая к скважине, чтобы увидеть, как по залу с мячом в руках носится Тэён. Ли прыгает, отправляя мяч в полёт, но тот ударяется о кольцо и с оглушительным звоном возвращается на пол. В этот раз оказываясь под большой ладонью Джехёна. Только вот Чон, пару раз отбив мяч, возвращает тот старшему. Выпускник проходит линию «разбивки» и вновь отправляет мяч в полёт, вновь промахивается. — Хён, признай поражение, — голос Джехёна дрожит насмешкой и усталостью. Сам мальчишка подходит ближе к Тэёну и впихивает тому куда-то в грудь мяч, хватает старшего за плечо и заставляет подойти ближе к кольцу. Только и в этот раз Ли мажет. — Хён, ты… — младший ловит мяч в свои руки и удерживает тот у бедра, — Ты это специально? Ты даже не стараешься? — Ты раскусил меня! — в притворном ужасе отвечает Тэён, поднимая ладонь ко лбу, и ретируется мелкой трусцой куда-то в сторону до того, как Чон срывается со своего места, уронив ненужный теперь мяч. Когда Джехён всё же догоняет старшего, то неожиданно хватает того за талию со спины, приподнимает и кружит их на месте так, что у прерывисто смеющегося Ли ноги разлетаются солнышком. Марк знает Тэёна «старшим братом». Который по детству сам больше таскался с младшими, сам вот так кружил Марка, потом их кузину, а этим летом катал на плечах племяшку. Он всегда казался Ли-младшему каким-то большим и сильным, очень умным и почему-то серьёзным. Когда Тэён пошёл в школу, то разрыв стал сказываться только больше. Вроде небольшая разница — всего-то два года — но Марк постоянно получал свои плюшки «младшего» со сниженными требованиями. И видеть Тэёна в чьих-то руках таким маленьким — это странно. Марк и не знал, что успел забыть, как громко может смеяться его хён, как он вообще смеётся в открытую: будто через сдавленное горло, широко раскрыв рот и крепко зажмурившись. Ли-старший скользит носами кроссовок по деревянному полу, и Джехён теряет равновесие — они оба валятся на пол неаккуратным комом, начиная шуточную драку, пинаясь коленями и тыкая друг друга под рёбра. Через несколько секунд некогда белая футболка выпускника становится серой от пыли, покрываясь какими-то пятнами, на спортивных штанах такие же следы. Только вот и Чон выглядит не лучше: на чёрных вещах пыль такая же заметная. Младший первым поднимается на ноги, для виду только отряхивается и идёт в сторону брошенного ранее мяча, поднимает тот и кидает в кучу инвентаря в дальнем углу. — Кис мэ хат бефо ю го, — голос Тэёна сложно узнать: наигранно-гнусавый, таким тоном общаются с маленькими детьми — Марк знает не понаслышке. — Хён, твой английский — это что-то, — Джехён качает головой из стороны в сторону, подходя ближе к старшему. — Дже! — в такой манере капризничают все в их семье: мама, мамина сестра, племяшка и… оказывается, что и Тэён. Но как бы сильно Ли-старший не гундосил, его друг уверенно идёт в сторону раздевалок, так что Марк подскакивает с места, идёт спиной назад, чтобы при случае отмазаться, мол, я только зашёл, ничего не видел, ничего не знаю. И Ли успевает сбежать в основной корпус раньше, чем Джехён открывает дверь. Выброс адреналина делает Марка нервным, так что на ланче, пока остальные его друзья, по привычке занявшие места за закреплёнными по классам столами, досыпают, он то и дело оглядывается по сторонам, замечая за учительским всего две фигуры. Одна — высокая и тощая — это их старик-социолог, которому просто некуда идти. А вот вторая — маленькая и округлая — это учитель Мун Тэиль. Марк пинает под столом сидящего напротив Донхёка. Когда тот недовольно морщится в ответ, то кивает в сторону учителей и шепчет одними губами: — Учитель Мун. Почему он тут? Развернувшись корпусом в нужном направлении, Донхёк честно рассматривает тех безумных преподов, которые свои законные выходные тратят тут. Ли оборачивается к однокласснику и пожимает плечами, отвечает с набитым ртом так, что и не сразу понятно: сказал ли вслух, и что мог бы сказать: — Не знаю. В том году был только старик Бьон. … — Ещё раз, — Донхёк толкает друга плечом, дёргая на себя один из ящичков в кабинете учителя Муна, — Почему ты решил, что он что-то знает? — Он сам так сказал, — Марк методично просматривает книжные полки, наскоро листает страницы, проглядывая их на свет. Его одноклассник не блещет энтузиазмом, некоторое время назад он даже отговаривал Ли от обыска кабинета, но сегодня у Марка какое-то особенно шаловливое настроение, перед которым Донхёк просто не смог устоять. — Слушай, Марк, — мальчишка прячет руки в передние карманы школьных брюк, перекатываясь с пятки на носок, — Ты же не думаешь, что наш учитель — это кто-нибудь из них. — Почему нет? — усмехается Марк, прекращая свои поиски и запрыгивая на первую парту, чтобы смотреть в глаза друга, — Разве не захотелось бы ему потом вернуться в самое замечательное на свете место? — А если он расстался со своим Ёнхо или Сухо? Хотел бы он вернуться? — Донхёк закатывает глаза, — Ты как представляешь себе двух парней, которые бы целовались в коридорах, в библиотеке, в спортзале, я не знаю, где ещё-то? Марк вдруг отворачивается и поправляет очки, не замечая, как вспыхивает щеками. Он очень даже представляет, как двое друзей могут очень неоднозначно проводить время: он видит это, и молчит. Поднимая взгляд от пола на лицо Донхёка, Марк мнётся с ответом, но всё же вычеканивает по слову: — Донхёк. Я. Представляю. Как. С его одноклассником случается странная перемена: лицо вытягивается, в глазах возникает будто бы даже потерянность, но Марк не уверен, он впервые видит Ли таким. Его мысли сгорают за секунду, когда по коридору раздаётся знакомый шаг под глухими, застенчивыми смешками учителя Муна. Спрыгивая с парты, Марк в панике оглядывается, не находит себе подходящего места, чтобы спрятаться, когда Донхёк просто тянет его на пол, впихивает ногами в одну из тумб. — Стой-стой-стой, Донхёк, — Марк перехватывает его за щиколотку, смотрит в самые глаза, — А как же ты? — Я буду прямо за стенкой у батареи, — сплёвывает Ли, в следующую же секунду группируясь за прямоугольной ножкой стола. Учитель Мун входит с левой ноги, так и разговаривая с кем-то по телефону: отвечает «да», «конечно», «как скажешь», «я подумаю». Накрывая рот двумя ладонями, Марк на всякий случай ещё и зажмуривается — это как в детстве: если я не вижу, то и меня не видно. Он только слушает ровный голос учителя, вздрагивает на каждом «ага, да, давай, давай», которое обещает скорое окончание диалога. Учитель Мун выдыхает, и Марк слышит прямо над собой, как телефон падает на столешницу, он слышит: «Вот чёрт», и по его макушке проезжается верхний выдвижной ящичек. В секунды, пока рука учителя копается там, бренча стеклом и ручками, Ли боится дышать, не уверенный, что его незаметно в этой темноте. Как же это страшно! И почему Марк в последнее время так часто оказывается в подобных ситуациях? — Эх, — обречённо стонет учитель Мун, тут же роняя на пол маленькой зелёный колпачок, а потом что-то пьёт. По небольшому пространству распространяется елово-спиртовый аромат, и до Марка доходит: это алкоголь. В его голове просто не укладывается: учитель Мун Тэиль выпивает? Вот прямо сейчас? На работе? Нет, у них же каникулы, и у него тоже нет работы, но… Как это вообще возможно? — Ли-и-и… — учитель Мун, будто по привычке, тянет кота за хвост, выбирая подходящее имя, делает ещё один глоток и всё же называет, — Донхёк. Вылезай оттуда: я вижу твои колени. Прежде Марк думал, что у него от природы маленькие глаза, он, конечно знает, что они могут становиться больше в некоторых случаях, но сейчас они распахиваются настолько широко, что возникает ощущение стянутости кожи, особенно, когда и нижняя челюсть стремительно опускается ниже. Ли Донхёка поймали. Что же теперь делать? — Х-а-а, — сам же Донхёк выбирается из своего укрытия, кряхтя и пыхтя, раскрасневшийся от горячей батареи под боком, — Давно Вы меня? — Минуту назад, когда положил телефон, — Марк по интонации отличает улыбку, — И что ты тут делаешь? Рвёшься к знаниям? Или не с кем провести выходные? — Я проспорил, — уверенно, чуть хамовато. — Хах! — Тэиль звонко усмехается, наверняка, прикрывая рот ладонью, как делает это всегда. А потом учитель пинает носком обуви ящик, в котором сидит Марк: — Видимо, ты проспорил Марку Ли, что тебя заметят первым. — Учитель Мун! — второй раскрытый Ли толкает дверь ящичка, смотрит из своего укрытия на старшего и поражённо спрашивает, заикаясь на слогах, — Как-как Вы нас только заме-тили? Как ме-ня Вы заметили? — Тебя выдал Донхёк, — усмехается мужчина, крутя в руках маленькую полупустую склянку с алкоголем. Он понимающе улыбается двум школьникам, вальяжно машет рукой: — Бегите с глаз моих. И не уединяйтесь больше тут. — У-учитель Мун, — пытается Марк, на что педагог только отмахивается рукой, отвернувшись к окну и прислонив круглый бочок скляночки к виску. Они идут в тишине по коридорам до центрального выхода из учебного корпуса. Каждый думает о чём-то своём, не спеша делиться идеями с одноклассником. Но Марк не может так долго молчать, он дёргает друга за запястье, немного грубовато, слишком резко, так что Донхёк айкает: — А где живут учителя? — Их дома находятся за территорией школы, — шипит Ли, потирая задетое место, — В дом к Муну я не полезу. Абсолютно точно нет. — Нет, это исключено, — соглашается Марк, — Это уже совсем варварство. Но всё же, как ты думаешь…? — Марк! — останавливается и бьёт кулаком по лопатке так, чтобы друг понял, — Отстань уже от учителя Муна! Проведи каникулы со мной! Холодный порыв ветра обнимает Марка с такой силой, с какой мальчишка сжимал в кулаке футболку Донхёка рождественской ночью. В морозном воздухе пахнет отчаянием, особенно холодным чувством, таким, что Марку становится жарко в куртке. Хотя холодно. Жутко холодно. От холки до кончиков пальцев холодно. У Донхёка даже губы дрожат. Марк подносит к глазам свои ладони, которые крупно трясутся. Он списывает это на холод, а потому прячет подмышками, шмыгает носом: — Хёк, мы итак проводим каникулы вместе. Пойдём в общагу. Так холодно. — Мне тоже, — бурчит в ворот куртки, обгоняет и оборачивается, — Мне тут тоже холодно. Холодно и одиноко, Марк. Так что не вздумай меня бросать. Он идёт слишком быстро даже для себя. Он уходит так быстро, будто ему по-настоящему холодно. Марк думает, что его ладони дрожат по другой причине.