Так и не придумал

Марк давит большим пальцем на кнопку выключателя, и лампочка фонарика загорается ярко-жёлтым светом, освещая дно гитары и демонстрируя корявое «Ёнхо». Надавливая ещё раз, Марк погружает историю в темноту. Если открыть глаза, то мир есть. Если закрыть их — он перестаёт существовать. Всё просто. Когда мы спим, мы существуем, но не живём. В последние дни у Марка очень беспокойный сон. И не только потому, что Джено решил переписываться ночами с Джемином, прячась под одеялом, но … Хихикая. А ещё и потому, что Марк пытается не говорить одно слово. Он отчаянно пытается подбирать другие. Например, нанося пудру на лицо, Ли замечает, приподняв брови: — Отвратительно. Когда проходит мимо зеркала: — Не от мира сего. Когда одноклассники оборачиваются и молчат: — Предсказуемо. Оказывается, в мире есть много слов, кроме того самого «странно». И этот прилежный ученик выучил их не только на корейском, но и, вооружившись словарём из библиотеки, на английском. Марк был уверен, что достаточно расширил свой словарный запас, что за несколько тревожных ночей перебрал все возможные оттенки восторга и отвращения, выраженные прилагательными или наречиями. Но потом в божественном ореоле бледно-жёлтой лампы школьного кабинета случился учитель Мун, выразившийся очень красочно: — Сучий потрох, — когда после своего урока приподнял и без того короткую чёлку ученика, чтобы убедиться в присутствии синей гематомы на лбу, — Это за что ж тебя так? — Я сам начал, — со смешком признаётся Марк. — Это как? — Тэиль падает на соседний стул, пытаясь загладить волосы на прежнее место, чтобы неестественный цвет лица ученика казался каким-то «более естественным» под тенью чёлки. — Мне стало как-то скучно? Тесно? Уныло? — Ли дёргает плечами, и немного теряет голос на последнем вопросе, потягивается и оборачивается на учителя, желая увидеть в глазах того понимание, — Мне надоело, как уныло это всё происходит. Одно и то же каждый день. Я сорвался на друге, и вот… — Ох, тебе достался такой же неосмотрительный друг, — учитель корейского отворачивается к доске и рассказывает почему-то шёпотом, — Я думал, что Донхёк спокойнее. — Он и был спокойным, — мальчишка ложится грудью на парту, чтобы разглядеть выражение лица Тэиля, — Я кое-что нашёл в гитаре? На губах учителя возникает глупая улыбка, после короткого смешка он спрашивает слишком очевидно: — И что же ты нашёл? — «Ёнхо». Это была его гитара. — Возможно. А ты смотрел чехол? — мужчина оборачивается к ученику, странно хмурится. — Да. И все кармашки. Но там ничего нет, — выпрямляется Марк. А потом дёргается от догадки и во все глаза смотрит на Муна: — Там должно было быть что-то ещё? — Возможно, — в голосе учителя слышится замешательство, — А может, что уже ничего и не осталось. Но ты мог найти там ноты. Да, они могли быть там. — Я специально искал! — жалуется Марк, — Там точно ничего не было! Ответа не следует. По виду глубоко задумавшегося учителя Муна, Ли понимает: кто-то уже стащил эти самые ноты, кто-то знает об этом секрете. Кто-то пытается перехватить самого Марка! Подумать только! … Вернувшись в свою комнату, Марк застаёт Джено за чтением какой-то книги. Ученик А-класса не отвлекается от своего занятия, прикусив костяшку указательного пальца, скоро бегая зрачками по строкам. Марку на пару мгновений становится смешно от такой увлечённости его соседом чьей-то выдуманной историей, хотя вокруг них она создаётся, самая реальная. Ли стучит кулаком по стенке, привлекая внимание соседа: — Я ушёл в душ. — Ага, — только и кивает Джено, но потом захлопывает книгу и спрашивает на полдороге, — Ты не хочешь писать? Дженни-нуна сказала, что у тебя бы могло получиться. — Кто? Джено скрючивается обратно, прячась под чёлку, сводя колени вместе, когда Марк становится прямо над ним, ожидая ответа на свой вопрос. — Дженни — старшая сестра Джемина. Она читает твои заметки. И ей нравится, — выдавливает из себя по слову. — Дженни-нуна, — Марк только тяжко вздыхает и прикрывает глаза на несколько секунд, — Странно. Мальчишка недовольно стонет и скачками бежит в душевую: обещал избавиться от этого слова, и вот оно — опять. Промывая голову чем-то пахнущим, как еловый ментол, Марк составляет логическую цепочку из его дневника, который Джено назвал бездумно «записками», из самого Ли Джено, из На Джемина и На Дженни. Если сосед Марка упоминал о дневнике, то это одно дело, но как же он пронёс тот до самой сестры Джемина? Зачем? Или дело в самом блокноте, который этот самый Джемин и подарил? Марку кажется, что его голова от перегруза взорвётся в ванной, и будет некрасиво, поэтому он выходит из душа, наскоро вытирая волосы полотенцем: — Слушай, — не так уж и просто оказывается подобрать верные слова, — Ты типа фоткаешь мой дневник и шлёшь его Джемину? — Ага, — ещё шире распахивая глаза, но с таким видом, будто это само собой разумеющееся явление, — Только Дженни-нуне напрямую теперь. — Джено, ты же знаешь, что копаться в чужих вещах, это…., — Марк не договаривает; только вскидывает руками. — В первые дни ты не напрягался, чтобы прятать, — Ли пожимает плечами и раскрывает книгу, будто возвращается к чтению, — И ты договорился с Джемином. И ты пишешь Ченле. И он оставляет тебе ответы под дверью. Так что не обвиняй меня! И вообще, ты пишешь как-то непонятно обо всём. Хотя, — он поднимает голову и рассматривает соседушку, — Если бы я писал о жизни, то оно получилось бы ещё хуже. И менее понятно. Наверное, потому что нуна с Джемином не знают о том, как мы тут живём, им нравится. Марк немного зол. Нет, он вообще-то закипает. Потому что этот самый Джено прямо сейчас упрекал его в плохом тексте личного дневника. Это какой-то ужас. Ещё ведь и не постеснялся, и обсудил это, видимо, со всей семейкой На, хотя в обычные дни от него каждое слово надо клещами вытаскивать. Пребывая в праведном гневе, Марк падает за свой стол, раскрвает свой дневник и своей собственной рукой оставляет запись: «У меня есть теория: Джено копит слова месяцами, чтобы в какой-нибудь особый выходной выболтать их все, дозвонившись даже до самых дальних родственников и мутных знакомых». Гордясь собой, мальчишка выходит из комнаты и направляется в библиотеку. Да, он в последние дни довольно часто «списывается» с соседом сверху. В основном они оставляют друг другу короткие записки, и диалог идёт с задержкой на сутки, а то и больше. Чжон Ченле — вундеркинд, у которого своя индивидуальная программа, музыкальные конкурсы и спортивные соревнования, своя комната, отсутствие соседа и… Отсутствие какого-никакого друга. Поэтому Марк садится с ним рядом в библиотеке, протягивает короткую записку по столу: «Джено читает твои письма. И рассказывает об этом На» Ченле коротко хмыкает и строчит разнонаклонённые буквы: «Я знаю. Мне стесняться нечего)» Улыбаясь, Марк медленно выводит по слову, так что сосед сверху придвигается и заглядывает через плечо, читая уже сейчас: «Учитель Мун сказал, что в гитарном чехле должны были быть ещё ноты. Но их там нет. Как думаешь, где?» Ченле рисует галочку, так что получается прочитать: «Не должны были быть» На немой вопрос Ли, пишет на строку ниже: «Личные вещи» Марк рисует знак вопроса, а Ченле цокает: «Личное остаётся личным. Надписи на стенах — показуха для привлечения внимания. Ноты пропали, когда появились надписи на стенах. Я так думаю» Ли скребёт затылок, всерьёз задумываясь о словах нового друга, а потом разговор сворачивает в совсем другое русло: «Уезжаю в Прагу через три дня. Что тебе привезти?» … Крепко сжимая в руке гриф гитары, Марк садится под дверью 27-й, скрещивая перед собой лодыжки. Он на пробу перебирает струны, и по коридору раздаётся эхо, что сперва пугает его, но со временем становится спокойнее. По спине раздаётся стук. Из-за двери слышится голос Донхёка: — Не хочешь входить? Марк хмыкает, накрываю ладонью струны: — Ты достаточно надоел мне на уроках за эту неделю. — Сегодня только четверг. — С меня хватит, — короткий смешок. Донхёк также фыркает. Какое-то время они проводят молча, только пальцы Марка перебирают струны, тормозя на особенно сложных моментах мелодии. — В детстве мы с Джиюн были настолько похожи, что иногда нас считали сестрами. Всегда как-то так случалось, что или оба отращивали волосы до плеч, или оба ходили с короткими. А юбки она не любила носить, — делится вдруг Ли, — Сейчас мы стали различаться. Странное чувство. — То-то мне кажется, что у тебя девчачий голос, — хихикает Марк. И падает на спину, едва успевая поймать гитару: Донхёк открыл дверь и теперь сурово смотрит на него. — Знаешь, из-за чего меня дразнили в том году? — Из-за чего? — выходит глухо. Потому что у Донхёка пунцовые щёки и уже почти сошедший синяк на лбу. Потому что волосы Донхёка переливают розовым золотом в отсветах настольной лампы. Потому что Донхёк просто слишком близко к Марку. Не только физические, но и — духовно. — Из-за пьесы. Прошлой осенью дед по искусству предложил организовать театральный сезон. Мне выпала роль Элизы Дулиттл, «Пигмалион» Шоу, — он заправляет прядь чёлки за ухо, очаровывая маленьким жестом Марка, который уверен, что Донхёк был прекрасной Элизой, — Я бегал по коридорам в платье Джиюн, и слишком хорошо вёл женские партии. — Так и скажи, что тебя звали гомиком, — отзывается из глубин комнаты Ренджун, на что его сосед хихикает и кивает. — В общем, да. Меня звали гомиком и всячески доставали. — Я бы хотел посмотреть, — вырывается у Марка с большим запозданием. Между ним и Донхёком пролетают секунды, за которые оба перебегают по противоположным эмоциям. Испытывая неловкость, Марк густо краснеет, бубнит извинения, пытаясь объяснить, что он хотел бы увидеть Донхёка в образе Элизы Дулиттл, и что ему, правда, не хочется вот так обзывать своего друга. Он видит, как щёки Донхёка надуваются и сдуваются, покрываются румянцем, как губы растягиваются в натянутую улыбку, чтобы разомкнуться на миг в коротком: — Идиот. Марк Ли, ты — идиот. — Но, Хёк, — только теперь он откладывает гитару в сторону, становится на колени и переводит взгляд на друга, чтобы глаза в глаза, — Хёк-ки, прости, правда, я думаю, что у тебя неплохо вышло: настолько правдоподобно, что они усомнились в себе и приняли тебя за девочку… — Марк, — Ренджун переводит взгляд от экрана телефона на двух Ли, расположившихся прямо на пороге 27-й, — Марк, просто заткнись и выйди отсюда. Марк обиженно тупит взгляд в пол, успевая краем уха распознать недовольный вздох Донхёка. Пряча гитару в разрезанный по всем швам чехол, Марк размышляет о первопричине этого вздоха. … Дожди съели снежинки, превратившись в ливни. Даже физрук умудрился простудиться. Его заменил какой-то молодой студент-практикант, размером и объёмами напоминающий шкаф. Только вот этот 'шкаф' вполне себе бодро бегал и обгонял учеников, ловко подтягивался и отжимался, качал пресс и забивал мячи — заместитель был настоящим спортсменом и абсолютно бесталанным педагогом. Поэтому вскоре стал просто «Юкхей-хёном», который по доброте своей (что вообще не сочеталось со всем образом) разрешал иногда и мяч погонять, и настольный теннис организовать, и просто поваляться на матах. А ключи от спортзала так и вовсе раздавал налево-направо. Так что уже после третьего занятия Донхёк едва ли не всем приятелям раздал дубликаты. Играясь со своим ключом, Марк почему-то вспомнил про Тэёна. Мальчишка не находил себе места, а потому подорвался со стула и пошёл в нужную комнату. Он пару раз тихо постучал в фанерную дверь, которую в этот раз открыл капитан их баскетбольной команды. Старший смерил его серьёзным взглядом, от которого Ли хотелось бы спрятаться или провалиться под землю тут же. Только вот Тэён успел проскользнуть через это тело к своему младшему и даже как-то закрыл дверь. Братья сели на прежнем подоконнике, разделяя на двоих долгие минуты молчания. — Новый учитель, Юкхей-хён, уже всем раздал ключи от спортзала. — Я знаю, — хмыкает выпускник. — Я подумал, что должен предупредить тебя. Тэён резко оборачивается на брата, долго сверлит того взглядом, часто промаргиваясь. Марк знает, что тот что-то может подозревать, поясняет, чем и выдаёт свою осведомлённость: — Теперь все, как и ты с Джехёном-сонбэ, будут зависать там. Даже как-то обидно. Вы долго играли, и я слышал, как громко ты смеялся. Наверное, круто вот так. Теперь так вряд ли получится, — он нервно смеётся. — Мак-ы, я очень осторожен, и в няньках не нуждаюсь, — огрызается старший, спрыгивает с подоконника, — Надеюсь только, что ты родителям об этом не рассказываешь. — Хён, я не это хотел сказать. Почему ты злишься? — Марк спрыгивает следом, — Я никому об этом не рассказываю. Да даже если расскажу, то чего тут такого? Ну гоняешь ты с хубэ мяч после уроков, и что? Ли-младший видит, как брат сжимает кулаки и весь напрягается. Но когда Тэён оборачивается, на его лице уже натянута нервная улыбка: — Не вздумай никому говорить, что я играю после уроков с кем-то. — Клянусь, хён, что никому не расскажу! Выпускник кивает и направляется к себе. И только теперь Марк вспоминает о своих записях в дневнике. В которых, конечно же, есть и Тэён, и Джехён; которые читает Джено, и фоткает, и шлёт ещё кому-то. Как же это всё неловко. Вернувшись в свою 22-ую, Марк громко ударяет дверью. Бедный Джено подскакивает на месте и в испуге смотрит на своего соседа. Ли подходит к столу, отыскивает среди тетрадей блокнот и бросает тот на пол. Под широко распахнутые глаза ученика А-класса, он наскакивает на свой дневник, топчется по тому, потом поднимает и бросает на стол. Минута тишины пролетает угнетающе. А потом Марк начинает плакать. Он смотрит на свой блокнот, который ему подарил Джемин. Сквозь обложку мальчишка смотрит на свои записи, на свою память, на свои грубые и неосторожные слова. Он ненавидит этот предмет, и очень привязан к тому. Он ненавидит в этот момент чудаковатого соседа, жестокого Тэёна, самого себя. Не может определиться, что чувствует. Смотрит на испачканную обложку блокнота и плачет, не в силах попросить у неодушевлённой вещи прощения за свой поступок; не в силах объяснить Тэёну, что это — не плохо, играть с лучшим другом вот так. Марк просто жалкий и бессильный. — Марк? — шёпотом зовёт Джено. Однако Марк пребывает в своём внутреннем мире, где стрелка компаса давно барахлит, не давая ему ответов на самые простые вопросы. Прежний мир с идеальной моралью и правилами, которые прописали за него и для него в Кодексе, окончательно утонул в настоящей жизни, в подлинной реальности, где всё писанное остаётся на бумаге, а всё существующее и реальное больно бьёт по носу. Переместившись со стула на свою кровать, Марк падает носом в подушку, продолжая хныкать. Ему обидно за то, что с хёном так и не выходит стать друзьями, что Тэён снова и снова отталкивает его. Он не понимает, получает ли учитель Мун удовольствие от его поисков истинных Сухо и Ёнхо, или может, Тэиль сам что-то пытается найти. Ещё горестнее от того, что Донхёк ему не надоедает по-настоящему, а только — всплесками, когда Марк скучает по нему сильнее всего прочего, когда хочет одного только его внимания, когда хочет его ещё больше, хотя уже больше не лезет. Вот и сейчас Марк понимает, что хочет, чтобы его утешал не Джено, который абсолютно не умеет этого делать: сидит рядом и смотрит. Молчит, блин, не трогает за плечо, а просто — смотрит. Жутко неприятно. Донхёк бы уже обнял Марка. Ли не знает, почему, он вроде как чувствует, что его друг поступил бы именно так. Сел бы рядом, попросил сыграть любимую песню. И Марк бы ответил: «Как скажет Хёк-и». Марк просто видел однажды этот сценарий, и ему хочется такого же, только чтобы не Тэён и Джехён, а — Марк и Донхёк. Чтобы гитара, чтобы они двое, чтобы пели вместе, не разделённые дверью и очередным непониманием, из-за плохого владения Марком своим родным языком. Утром Марк подкидывает под дверь 32-й записку, даже не надеясь на ответ. Он пишет Ченле:        «Тут нельзя громко разговаривать, но иногда я хочу кричать обо всём, что чувствую. Мне кажется, что так меня смогут понять. Мне кажется, что если я буду орать вослед Тэёну-хёну, он, наконец-то, разглядит меня и обернётся, остановится, выслушает до конца. Мне кажется, что мы с тобой сдружились только потому, что я слишком громкий. Мне кажется, что Джено не может больше кричать, хотя порой ему так хочется, особенно — от радости. Мне кажется, что Ренджуну хочется выть от тоски по дому каждую ночи. Мне кажется, что Джисон хочет многое рассказать, не умеющий говорить, но умеющий молчать всё то время, что мы — его старшие — кричим, воем, плачем, смеёмся, орём. Мне кажется, что тебе тоже хочется о многом кричать, но у тебя просто нет на это времени. И знаешь, среди вас всех, мне кажется, что я и Донхёк, мы бы кричали об одном и том же. Мне кажется, что Сухо и Ёнхо оставили на потолках и стенах свои крики. От этой мысли, мне становится больнее. И всё интереснее. Марк Ли, 22-я комната, шумный сосед снизу»