Так и не придумал

Марк тупит взгляд в пол, пока Джисон крутит в руках упаковку рамёна, вопрощающе глядя на старшего. Ли начинает мять подол школьной рубашки от неловкости, всё же рассказывая: — У моего брата есть друг — Джехён. Он живёт в одной комнате с мальчиком из Японии. Тот редко уезжает на каникулы. И родители отправляют ему посылки. В общем, мне удалось договориться с ними всеми, чтобы достать тебе этот маленький подарок. Чтобы ты… Сидел типа, смотрел аниме и ел японский рамён. Теперь Джисон разглядывает пол, размышляя. Сегодня 5 февраля, и в условиях ограниченного доступа к средствам и всем возможным радостям жизни, Джисон даже не ожидал от кого-то подарков. А Марк вот смог договориться. После кучи неловких благодарностей от жутко взволнованного Джисона, Марк в ещё более странном состоянии возвращается в свою комнату. Он не стал рассказывать младшему, что обменял гитару на рамён. Никто и никогда не должен об этом узнать. Но, разумеется, все знают и прекрасно всё понимают. Да ладно, не так уж сильно Марк прикипел к музыкальному инструменту, который никогда и не принадлежал ему. Не больно-таки и хотелось! — Ну и пожалуйста! — сплюнул Марк, впихивая в тонкие руки японца гитару без чехла. А за углом чужой комнаты едва не расплакался. Потому что кусок дерева со струнами стал инструментом связи между ним и Донхёком. Это были чудесные мгновения, которые мальчишка сохранит на всю жизнь. Да, он жалеет, что совершил такой неравноценный обмен. Да и не настолько Марк близок с Джисоном, чтобы совершать что-то подобное, просто ему… Жалко Пака? Что-то такое. И может — только может быть — Марк слишком добрый, и легко привязывается к людям. … Марк даже не успевает открыть свою дверь, когда слышит по ту сторону странные звуки. Скоро провернув ключ в скважине, сворачивает в ванну, где видит замеревшего перед зеркалом зарёванного Джено. В его дрожащей руке зажаты ножницы, а в раковине лежат ровными полосами пряди срезанной чёлки. И в зеркале отражается весь лоб мальчишки. Какое-то время Марк просто смотрит на соседа, не в состоянии подобрать верных слов, а потому просто подходит ближе, снимает с пальцев кольца ножниц и пытается спросить: — Джено… Это как… А что… Зачем ты? Что на тебя нашло вообще типа? — Совсем не видно было, — отвечает ему Джено, всё ещё в ужасе глядя на собственное отражение. — Да, я понял. Но ты мог бы… — не успевает договорить «попросить кого-нибудь», оказываясь перебитым: — Я теперь совсем некрасивый! Марк, кстати, по сравнению с Тэёном, никогда себя красивым не считал. Даже в прежней школе, где был самым обычным, среднекрасивым мальчиком, который мог общаться и с мальчишками-отличниками, и с девчонками-болтушками. Наверное, это что-то да значит, но убиваться из-за слишком короткой чёлки — это жесть полная. — Эм. Джено, волосы как бы отрастают…. — А мне надо уже в эти выходные! — Джено накрывает лицо ладонями, и его соседу приходится убираться. Марк честно собирает чужие прядки, сворачивает в черновик и выкидывает комок в урну, только теперь возвращаясь в ванну с одним очевидным предположением: — Неужели в эти выходные На Джемин припрётся? Утвердительно кивнув, Джено вдруг жалуется: — У меня все хорошие вещи в стирке. А теперь ещё и лицо стало прямоугольным. Совсем некрасивый. Окей, ладно? Окей — Марк не понимает ни черта в красоте, это он ещё в прошлую истерику Джено понял. Второе сильное «окей» — это то, что из всех окружающих ребят в этой школе Марк считает самым красивым Тэёна, потом — Донхёка, потом, может быть — себя. И это неточно, но раз все родственники говорят, что он — «милый мальчик», то так оно и есть, потому что люди они все — хорошие и не лицемерные. Марк уверен в этом на все сто. Да! И сейчас у него снова нет слов, чтобы втолковать Джено, что Джемин прокрадывается к ним в общежитие явно не для того, чтобы сидеть и любоваться одним только Джено. А даже если и так, то На вряд ли спугнёт чья-то короткая чёлка, «прямоугольное лицо» и нестиранные вещи. Кстати, о вещах. — Я могу отнести что-то в прачечную, — предлагает Марк. — И погладить? — с надеждой спрашивает Джено, — Я уберусь в комнате. — И погладить, — ответственно кивает Ли. Он слишком хороший друг. Да, старается быть хорошим. И поэтому тащит пакет грязных вещей в сторону прачечной, честно отстаивает очередь, неловко улыбается окружающим ребятам, стараясь не заглядывать в чужие бельевые кучи и старательно игнорируя взгляд одного из «охранников», который следит за исправностью работы стиральных машин и утюгов в этом подвальном помещении. Уже сидя перед одной из «стиралок», Марк слышит совсем рядом: — Ли Марк, — шёпотом. Обернувшись, Ли замечает рядом с собой парнишку из С-класса и готовится улыбнуться новому другу, когда тот замечает: — И часто ты стираешь не свои вещи? — Ох, так вышло, что…., — благодушие Марка стопорится, когда рядом с тем учеником он замечает ещё двух ребят. Чёрт. Проблема. На Джемин — это не его личная тайна. И никто не должен знать о его существовании в принципе. Марк выбирает ложь. — Я проспорил Джено. Я проиграл, — прикрывая себя, неловко хихикает. Хихикает настолько неловко и настолько громко, что взрослый заглядывает в комнату, пугая этим ребят, которые тут же расходятся в разные стороны, в поиске свободного места, подальше от странного жителя 22-й. Стоя в гладильной комнате, ведя утюгом по чужим трусам, Марк старательно игнорирует на себе посторонние взгляды. Но когда стойкость отказывает, Ли начинает хихикать. Нервно, пытаясь сдержаться. И слушая шепотки других учеников: — Двинутый, блин! — Совсем придурок. — У новенького опять крыша поехала. Марк — всё ещё «новенький». Настолько, что не сразу замечает за собой слежку, а потом просто не успевает как следует сгруппироваться, когда один оглушает мешком с вещами по голове, а двое других заматывают его в свежевыстиранные-выглаженные вещи, принимаясь, кажется пинать несопротивляющееся тело. … Марк приходит в себя как-то мгновенно. Нет, он был в сознании всё то время, пока трое его валяли по полу. Усаживаясь на котором, Ли стягивает с себя все вещи, которые послужили какой-никакой защитой. Рубашка, штаны домашние, тренировочные — все вещи Джено были испорчены. Они оказались не просто грязными, они были разодраны, разрезаны. Сминая в руках пару уцелевших трусов, Марк раскачивается из стороны в сторону, надеясь поскорее прийти в себя, размышляя о причинах. Он, конечно, не подарочек, он — всё ещё новенький, он — чуждый им всем, чужой, другой. Но даже так, даже после того случая осенью, вряд ли бы чьё-то желание мести догнало бы его вот так. Ли Джено. Ученик А-класса. Лёгкий форвард в баскетбольной команде. Мальчишка, который прячется под чёлкой и ждёт хотя бы раз в месяц «нелегального» гостя. Ощупывая себя, находя всего только две явно больнючие гематомы, Марк поднимается на ноги, прижимает к себе все-все вещи, направляясь в 27-ую: если у Донхёка не осталось заживляющей мази, то в бесконечной аптечке Ренджуна что-то точно найдётся. Проблема в Ли Джено. Абсолютно точно. Но в чём именно его проблема? Живёт с новенькими, хорошо учится, слишком отстранён от многих других учеников? Вдохнёшь левой ноздрёй и окажется, что нарушил местное правило — дышать только правой. Марк — всё ещё новенький. И он стучится в 27-ую, улыбается растерянному: — Твою-ю ма-а-ать, — от Ренджуна. Входит в комнату, кидает ком вещей на кровать удивлённо смотрящего на него Донхёка, когда вроде как просит: — Отнеси Джено. — А что случилось? — спрашивает одноклассник, поднимаясь на ноги. — Я и сам не понял, — пожимает плечами Марк, уже утягиваемый за руку в душевую, где китаец задирает на нём домашнюю футболку, принимаясь рассматривать цветущие всеми цветами синяки. Они молчат всё то время, что пальцы Хуана размазывают по пылающей коже мазь. И когда у Марка заканчивается терпение, он спрашивает: — Что ты подарил Джисону? — Я сплёл ему браслет, — улыбается Рен, усаживаясь на пол, куда также опускается и Ли, — А про тебя он уже рассказал, — коротко усмехается, — И что ты обменял? — Откуда ты знаешь, что «обменял»? — канючит Марк, которого так легко раскрыли. — Этот маленький япошка не делится своими вещами так просто. Оба коротко смеются. И Марк озвучивает: — Гитару. Я отдал ему гитару. И я не жалею. — Непредусмотрительно, — фыркает Ренджун, — Донхёк расстроится. — Для Донхёка я придумаю что-нибудь ещё. В конце концов, в музыкальном классе есть и другие. — Эта была особенной, — Донхёк закрывает за собой на ключ, — В пятницу будет шмон на телефоны, — рассказывает шёпотом, усаживаясь рядом с друзьями, — Джено только что сказал. — Откуда он знает? — Марку чертовски важно услышать ответ на этот вопрос. Под странным взглядом Ренджуна, ковыряя пальцем разодравшийся носок на левой пятке, Донхёк раскрывает чужую тайну: — Его дедушка — охранник на видеокамерах. Работает в ночные смены, правда. — И поэтому На Джемин… — щурится в понимании Марк. На что оба его друга кивают. — Но если в эту пятницу будут проводить обыск, то значит… — продолжает свою мысль Ли. — Да, в эти выходные Джемин не придёт, — расстроенно выдыхает Ренджун. … Марк пялится в потолок, даже не надеясь, что Донхёку удобно спать на самом краю кровати. Они оба, не сговариваясь, дожидаются, пока Ренджун заснёт. А едва слышат, как тот сопит, то начинают одновременно: — Хёк, — Марк. Неловко, едва слышно хихикают. И Марк просит, поворачивая на друга только голову, чувствуя, как тянет мышцы шеи: — Ты первый. — Неужели ты не мог обменять что-то другое на пачку обычной лапши, которой грош цена? — жутко недовольно. — А мне не жалко. Знаешь, кстати, почему? — против воли, губы растягиваются в улыбке, а в глазах мальчишки загорается огонь, когда он отвечает, — Я не уверен, что эта гитара принадлежала Ёнхо. В темноте не очень видно лица Донхёка, но Марк уверен, что тот поражён новой идеей, а потому воодушевлённо продолжает: — Ченле сказал, что личное — это только между двумя. И вряд ли бы Ёнхо бросил свою гитару и свой чехол в школьный шкаф. Он бы прятал свой инструмент ото всех на свете. Кроме Сухо. Да. Я бы сделал так. — А если гитара была Ёнхо, просто он подписал её ещё до встречи с Сухо? — хмыкает Ли. — Тогда я зря отдал её, — выдыхает Марк, принимая поражение. Он снова поворачивает голову к потолку, продолжая рассуждать: — Вот нас в классе: двадцать шесть. Всего — три класса. Если посчитать, что среднее число учеников в каждом классе двадцать пять по всей параллели, то выходит семьдесят пять, и может, восемьдесят учеников. Хёк, это только наша параллель, — он делает паузу, позволяя другу обдумать и запомнить эту мысль, когда продолжает, — В общежитии всего пять этажей, но на коридор «до поворота» — двадцать две комнаты, а «после поворота» — тридцать. Я говорю сразу, учитывая по двум сторонам. То есть, на один этаж только нашего общежития приходится пятьдесят две комнаты. — Открыл Америку, Марк, — стонет Донхёк. — Подожди, я не договорил, — легонько стукает друга по плечу, — Если умножить пятьдесят две комнаты на пять этажей, то получается двести шестьдесят комнат. И в каждой из них живёт по два человека. То есть, это пятьсот двадцать человек. — Ну и? Я сейчас усну. — Подожди, Хёк, ну куда ты торопишься? — возмущается Марк, — После перехода идёт двухэтажная пристройка для выпускников. И там всего тридцать две комнаты. По шестнадцать на этаж. То есть, там учится шестьдесят четыре выпускника. А теперь давай сложим всех, кто живёт в общежитии: пятьсот восемьдесят четыре. Ты же помнишь, сколько учеников в одной параллели? — Восемьдесят, — на выдохе. — С двенадцати по девятнадцать, выходит семь, то есть — восемь классов. То есть, занятия посещают шестьсот сорок учеников. Вопрос, Хёк: куда девается ещё пятьдесят шесть школьников? Так как Донхёк не отвечает, то Марк переводит взгляд от потолка на… На стоящего прямо над ним Ренджуна. Китаец возмущённо сопит, уперев руки в боки, после чего нервно дёргает руками из стороны в сторону, видимо, боясь открыто бить Марка, но желая хоть как-то выплеснуть весь свой гнев: — Марк, твою мать, совсем, ты с ума сошёл! Пятьдесят четыре человека — это та самая погрешность, которая возникла из-за того, что ты семьдесят пять учеников округлил до восьмидесяти. Потом — Ченле живёт один. А на первом этаже есть комнаты с двухэтажными кроватями для младших классов, и получается, что их там: по четыре человека в комнате. Разумеется, ты в своём расчёте потерял полсотни человек! — Слушай, Рен, — лениво потягивается Донхёк, — То есть, ты сейчас реально считал, параллельно Марку? Серьёзно? От удивления Марк подскакивает на своём месте и оборачивается на друга, только потом шипя от боли: — Так ты… Ты не считал вместе со мной? — Неа, — простодушно улыбается Ли, тут же начиная смеяться, а спустя секунды, оказавшись на полу, уже хнычет, — Ом-ма! Эти два друга так плохо со мной обращаются! — Сегодня я сплю с Марком! — авторитетно заявляет Ренджун, придвигая Марка так близко к стенке, что Ли чувствует её холод своей поясницей. … Пока есть шанс, ребята сидят в телефонах на максимум. Ренджун стирает с щёк невидимые дорожки слёз, тяжко вздыхает, чем выбешивает своего соседа: — Да когда ты уже успокоишься со своей Миной? — Донхёк запрокидывает голову к потолку с любимого места на стуле, держа ноги на столе. — Да чтоб ты ещё понимал! — китаец со всего маху пинает ножку стула, игнорирует, как Ли падает на спину и болезненно завывает. Когда Донхёк понимает, что на него никто не обращает внимания, то идёт к своей кровати, садится под бок Марку, продолжая возиться в своём телефоне. Заглядывая к нему в экран, Марк вдруг спрашивает: — Вы с Джиюн очень похожи? Глаза Донхёка тут же округляются: — Это шутка такая? В том году Ренджун настойчиво просил познакомиться, в этом году — ты. — Мне кажется, что ты особенно красивый, — хмыкает Марк, — И я думаю, что вы с Джиюн очень похожи. Зрачки Ли скачут по чужому лицу, и никто из них не может подобрать верных слов, чтобы как-то продолжить общение. Спустя секунды до Марка доходит, насколько странно это звучало, а лицо Донхёка становится пунцовым — и Ли думает, что это от злости. — Я некрасивый, — разрывает напряжение между ними хныкающий голос Джено. — Да здесь ты никому не упёрся: красивый-некрасивый! А до марта всё отрастёт, как надо, чтобы в твоём понимании было «кра-си-во»! — психует Рен, стукая своего одноклассника по плечу, — Успокойся уже. В ответ Ли только хныкает, продолжая печатать что-то двумя большими пальцами. — У Джиюн сейчас новая соседка, — заговаривает Донхёк, — Она пишет, что Юн Согён совсем крошечная, хотя нам ровесница. А ещё она глупенькая. Донхёк усмехается, продолжая читать накопившиеся сообщения от сестры, просматривает случайные фотки, маникюр фломастерами, «боевой раскрас» на комнатном девичнике, когда вдруг замирает и переводит тяжёлый взгляд на одноклассника: — Показываю в первый и последний раз. И подносит телефон к самым глазам Марка. Растерявшись, мальчишка не сразу снимает очки, потом надевает их обратно, а потом уже различает на фото девушку с короткими иссиня-чёрными кудрями, узнаваемым оттенком кожи и россыпью веснушек по носу и круглым щекам до самых губ. Поднимая взгляд на Донхёка, Марк начинает сравнивать их, находя что-то общее, что-то различное, довольно хмыкает, выдавая опрометчивое, необдуманное: — Тебе веснушки идут больше. С такими-то волосами. На секунду его одноклассник каменеет всем телом, а потом промаргивается: — Если тебе интересно, то это мой натуральный цвет. — А то есть, у Джиюн волосы крашенные? — топ тупых вопросов в сложившейся ситуации. — Нет, — Донхёк откидывает от себя телефон и во все глаза смотрит на Марка, чего-то ожидая, только вот этот Ли всё не понимает, — Нет, я имею в виду, что я не менял себя. И никогда не думал в подобном ключе. — Разве это не здорово? — ухмыляется в ответ Марк, возвращаясь к экрану своего телефона. А только потом кожей ощущает тяжёлый взгляд Донхёка. Однако, когда он оборачивается, друг уже не смотрит. Кажется, что Марк опоздал. Снова опоздал с нужными словами, опоздал что-то сделать. Или поторопился.