Так и не придумал

Едва Ренджун возвращается в свою 27-ую, то превращается в гиперактивного монстра, который пугает даже Донхёка. Джено знает причину такого поведения одноклассника, но молчит. Так что вечером Марк всё же решается на расспрос: — Джено, так что не так с Реном? — Кан Мина, — роняет парень и улыбается, возвращая всё своё внимание учебнику физики. — Они же ну…., — Марк мнётся, — Просто переписываются. Чего в этом такого? — Она нравится ему, — Джено убирает книгу и как-то удивлённо рассматривает соседа, — Тебе ещё никто не нравится. — А у тебя кто-то есть? — Есть, — теперь видно, как скоро бегают его глаза в стеснении, не спрятанные чёлкой или её тенью. — А кто? — Марку жутко любопытно, потому что представить своего соседа в отношениях кажется чем-то сложным, за гранью той реальности, где учитель Мун подбухивает егермейстером в праздники, держа скляночки прямо на рабочем месте. Ли шумно выдыхает и отворачивается к пустой стене, где окна так и не появилось, но всё ещё очень хотелось. Марк расценивает этот жест по-своему и тут же отмахивается: — Всё в порядке. Не хочешь — не говори. И Джено больше не говорит об этом. Точнее, он не разговаривает с Марком до самой пятницы, когда комендант и ответственный по воспитательной работе проверяют каждый угол в комнате на наличие той или иной «запрещёнки». К слову, в одном из пакетов Марк углядел мужской журнал с обнажённой моделью на обложке, а также несколько нелегальных телефонов. Но они с Джено хорошо подготовились, выключив свои гаджеты, замотав их в целлофановые пакеты и бросив в смывной бачок. Идея так себе, никто не спорит, но всё же выход из ситуации, потому что ковыряться с унитазом никто из двух взрослых снобов не пожелает. — Итак, — когда проверяющие уходят, Марк решается спросить, — Твой дедушка работает тут в охране. — Да. — А другие родственники — тоже? — Нет. Только дедушка, — Джено шире распахивает глаза и выпрямляет указательный палец, проявляя излишне наигранные эмоции, заинтересовывая таким образом своего любопытного соседа, — Обоина. — Что? — Обоина. Они не заметили, что у нас отклеилась обоина. Марк переводит взгляд на стену за собой. Ёлку из мишуры они торжественно сняли ещё в январе, когда вышли на учёбу, а вот вопрос с обоиной так и повис в воздухе почти буквально. Ли не переживал за неё, его она не особо беспокоила. Коменданта и того — второго — судя по всему, подобное хулиганство тоже мало волновало. Марк смеётся, прикрываясь ладонями и падая лицом в подушку, чтобы быть потише. … Напряжение пляшет в воздухе и в пятницу, и в выходные, и даже в следующую среду. Оно невесомо захватывает умы всех учеников, так что раз в неделю кого-нибудь стабильно ловят с телефоном прямо в учебном корпусе посреди урока. Директор и завучи ходят по кабинетам и ведут воспитательные беседы, комендант Со проверяет комнаты общежитий, отбирает у пары неудачников запрещённые телефоны и новые другие нелегалки, которые прежде были спрятаны, а сейчас достаны вновь. Марк видит, как начинает беситься Джено. И он, правда, впервые замечает соседа таким раздражённым. Возвращаясь с баскетбола и распределяя вещи по степени «стухлости» на две простые категории: «стирать» — «ещё пойдёт», старший бубнит: — Почему они такие тупые? Почему? Из-за них остальным житья нет. Не менее злым ходит и Хуан, вынужденный прятать свой второй телефон в столе у преподавателя Муна, вместе с «запрещёнкой» Донхёка и ещё парой учеников, которые как-то получили расположение Тэиля. С одной стороны, Марк понимает причины их гнева, но с другой — всё-таки романтические чувства для него являются непознанной темой. Так что мальчишка идёт в комнату к старшему брату, вновь отлавливая маленький сердечный приступ, когда дверь открывает капитан их баскетбольной команды в одних только трусах, весь такой накачанный и большой. Очень большой. Ли задаётся вопросом: привыкнет ли он за оставшееся время к этому человеку или нет. Тэён привычно проскальзывает мимо чужого тела, располагается на их подоконнике. Марк замечает, что его хён такой же нервный, как и другие ученики. А потому долго молчит. Он впервые устраивается на пластике рядом с братом, чем удосуживается долгого, внимательного взгляда, какое-то время болтает ногами: — Хён, все такие нервные. Но почему ты? У тебя был второй телефон? Есть кому писать? — У меня нет второго телефона. Но есть свои причины, — Тэён отвечает уклончиво, а потом оборачивается к младшему брату и треплет волосы того, — Ты же не попадался ещё? — Конечно же нет, хён, — мальчишка накрывает голову ладонями, не привычный к подобному вниманию со стороны брата. — Хён! — по коридору разносится эхо басовитого голоса, так что оба Ли оборачиваются и видят перед собой Джехёна, — Хён, ты занят, да? Чон замирает перед Ли-старшим и переводит взгляд с его лица на обнажённые острые колени, потом уже в пол. Вторую ладонь Тэён опускает на его голову, поглаживая обоих младших, как приблудившихся щенков, и добродушно смеётся: — Вы оба такие маленькие, миленькие. — Хён, перестань, — Марк уворачивается от цепких пальцев брата и спрыгивает на пол. Он отряхивает «домашние» штаны и не сразу замечает, как Тэён обнимает лицо Джехёна своими ладонями, что-то шепча тому, наклонившись опасно близко. Когда же Марк вдруг отчётливо ясно видит этот момент, то теряется на оглушительно долгие секунды. Что же, порой Донхёк и Ренджун позволяют себе жутко распускать руки, шлёпая по очереди всех по заднице, заливаясь истерическим смехом — всё это другое. Может быть, Марк и тормоз по жизни, многого не знает, замечает далеко не сразу, но это вовсе не значит, что однажды он не поймёт, или хотя бы не начнёт догадываться. Нежность. Тэён очень нежен с этим парнем. Так что Марк разворачивается на пятках и уходит в свою комнату. Ему впервые не ревностно, не завидно. Это ощущается как-то по-другому. Останавливаясь перед фанеркой 22-й, Ли вздыхает и проходит дальше по коридору. Он, только ради приличия, стучится в 27-ую и сразу входит. Картина, в общем-то, привычная: Рен решает химию, лёжа на кровати, а Хёк, закинув голени на стол, пытается читать лекцию по биологии, готовясь ответить завтра. У Марка в голове полная пустота и куча странных мыслей, которые крутятся вокруг Донхёка, учителя Муна, его брата и Ёнхо-Сухо. Он думает о романтике, о том, что у неразговорчивого Джено кто-то есть, и что Ренджун вполне реально убивается из-за интернет-подружки. Марку тоже хочется. Ему тоже хочется, чтобы на секунды глупое сердечко теряло свой ритм, чтобы его кто-то обнимал за выступившие за эти полгода скулы, чтобы он тоже мог с кем-то резвиться в спортзале и проводить время под буком в саду. Сейчас — идеальное время для прогулки по саду. Марк опускает ладонь на плечо Донхёка, чуть сжимает: — Прогуляемся? — Там дождь, Марк, ты серьёзно? — Ли запрокидывает голову, глядя вот так на друга. Марк смотрит на его пухлые губы, растянувшиеся в подобие улыбки, смотрит в большие искренние глаза, переводит взгляд на страницы учебника, на которые падает «их» тень — всё это так раздражает его прямо сейчас. И Ли кривится, разжимает пальцы: — Я понял, Хёк. Привычно игнорирует спрятавшегося под одеялом Джено, который и неделю спустя продолжает ныть о своей неудавшейся причёске, о куче испорченных вещей, о купленных старшей сестрой новых, которые, как выяснилось: первое — не все подошли по размеру, перейдя «по наследству» быстрорастущему Джисону, а второе — оказались не теми, которые хотел сам Джено. Вот если бы Марка сюда собирала не мама, прикупив пару штанишек и тапочек, новое нижнее бельё, то он сам бы кинул чего попроще и попонятнее, нисколько не заморачиваясь из-за катышек на одежде, въевшегося в коленки травного сока, или выгоревших рукавов на тёмных рубашках. Чего Джено так загоняется из-за каких-то тряпок — Марк, видимо, никогда не поймёт. — А ты чего? — в комнату врывается одетый в куртку Донхёк. Он не снял уличную обувь, и сейчас стоит в самом центре 22-й, во все глаза глядя на своего одноклассника, который валяется на кровати, в который раз читая про Ёнхо и Сухо. — Донхёк? — Марк садится на своём месте и хмурится, пытаясь понять. — Ты же позвал меня гулять, разве нет? — Ли разводит руками в стороны. — Но ты же отказался, — понимая, Марк начинает собираться. — Я не сказал тебе «нет». — Но ты и не сказал мне «да»! — уже застёгивая молнию своей куртки. — А ты просто ушёл! Что я должен был подумать?! Что ты пойдёшь туда совсем один! И это после того, как тебя избили где-то в прачечной! В голове Марка мир как-то шатается, кружится. То есть, Донхёк не против прогуляться с ним в дождь. Донхёк волнуется о нём. Так быстро собрался. Уже на лестнице Марк говорит: — Спасибо. — Я всё равно уже не смогу сегодня учиться, — легкомысленно отзывается Ли. Стоя на пороге общежития, оба обмениваются насмешливыми взглядами: ни один из них не взял с собой зонтика. Вот и приходится выходить в дождь, спрятавшись под капюшонами курток. — Это так странно, — заговаривает Донхёк дрожащим голосом, когда Марк, ведя его привычным себе маршрутом, тормозит у фонтана. — Что именно? — Дождь. Ты и я. Ещё чуть-чуть, и я подумаю, что это такое свидание, — Ли коротко хихикает. Эхо его голоса тонет на дне бассейна фонтана, умножаясь и становясь глуше. Марк подходит ближе к отключенному декоративному элементу ландшафта, заглядывает в серое дно того, где пузырится от дождя вода, незатейливо отражающая его собственное лицо, полное смятения, вопросов, сомнений, раздумий. — Хёк-ки, — получается сухо, и голос проседает так, будто в который раз предательски ломается в самый неподходящий момент, так что Ли прокашливается и оборачивается к другу, — Хёк-ки, а ты бы хотел, чтобы это было свиданием. — Это вопрос? — он подходит ближе, почти вплотную. Так что Марк видит, как некоторые капли попадают на его лицо, стекают по подбородку на шею. — Я пробую это утвердить. Что-то вроде гипотезы. Предположения. — Но ты всё ещё не уверен, — выдыхает едва ли не в губы. У Марка на миг замирает сердце. Лист мира складывается в квадратик оригами, из которого потом делают японских журавликов. Сделаешь тысячу таких птичек — исполнишь самое заветное желание. У Марка никогда ещё не было таких вот желаний — безумно смелых, опасно крепких. — Не… — в горле становится совсем сухо. За ворот куртки как-то попадает влага, и Марку становится морознее, уязвлённее. — А знаешь, — Донхёк впервые отводит от его лица взгляд, — Я тоже не уверен: хотел бы я, чтобы это было свиданием, или чтобы это было дружеской прогулкой в дождь… когда я случайно… наверное, споткнувшись… Его нижняя губа вдруг дёргается, и Марк протягивает руки. Он хватает Донхёка за локти, прижимает к себе, зарывается носом под чужой капюшон, вдыхая шоколад шампуня. Ощущает, как Ли сжимает на его спине дрожащими пальцами куртку. Ощущает, как волнами бежит жар по щекам и лбу, как обжигает грудную клетку это простое объятие, как всего его колотит изнутри опасно бьющимся сердцем, что кажется, ещё чуть-чуть — разорвёт на части. Марку так страшно думать, что он мог бы коснуться своими губами губ Донхёка. Что бы тогда с ним случилось? Он бы зажмурился? Он смог бы потом смотреть в глаза Хёку? Да ни за то на свете! Марк бы лучше бы умер на месте сразу после поцелуя! От сердечного приступа! Его и так почти разрывает ведь. Приходится крепче сжимать в своих объятиях Донхёка. И только чтобы успокоить своё сердце, свои дрожащие губы, он напевает одну из тех песен, которые любят слушать родители на старом, чудом живом проигрывателе виниловых пластинок: — А я и не знал, Что ты любишь пина-коладу, Гулять под дождём, Бриз океана, И вкус шампанского. Если тебе нравится предаваться любви ночью, На песчаных дюнах залива, Значит, ты тот, кого я искал — Так давай сбежим вместе. Марк продолжает текст, путая и забывая слова, порой просто пропевая мелодию через плотно сжатые губы, и, не переставая, раскачивает в своих руках Донхёка. Он, Донхёк, дождь, эти объятия, неработающий фонтан. Пара заживших синяков, новые — на рёбрах Марка, к которым скоро добавятся ещё: от рвущегося наружу сердца. Порыв ветра, лёгкая судорога пальцев у обоих. Особенный запах приближающейся весны, в котором легко поймать нотку цветущей юности и первой влюблённости. Марку пора признать, что Донхёк для него не просто — «красивый», но — особенный. Что ему не просто нравится проводить с этим другом время, но и что его влекут к себе волнистые светлые пряди, оранжевые звёздочки в глазах, сдерживаемый смех, манера недоговаривать, смешанная с острой прямолинейностью. Донхёк нравится Марку так сильно, что порой бесит тем, насколько мало времени у них есть, насколько оно ограничено, насколько мало Марку можно сделать, хотя хочется многое — и даже больше. Неловко разрывая объятия, выныривая из чужого капюшона, Марк кусает свои губы, когда спрашивает: — То есть, ты согласен? — Да. Только не бей меня больше, — усмехается мальчишка. Неловко смеясь, Марк сразу же прячет руки в карманы куртки, теряет свой капюшон и подставляет лицо каплям дождя, счастливо улыбается, когда признаётся: — Я думал, что буду заботиться о тебе. Но ты такой самостоятельный. — Зато ты не в состоянии занять самого себя. — Я знаю, Хёк, Я знаю. Спасибо. Марк крупно вздрагивает, когда Донхёк натягивает на его голову капюшон, касается костяшками пальцев его холодного подбородка: — Я позабочусь о тебе, раз у тебя никак не получается. … День влюблённых давно прошёл, и Ренджун только что в голос не ревёт от досады: его девочка так ждала 14 февраля, но он не смог отправить ей ни строчки. Да и Хуан не знает: а отправила ли она хоть что-то?! Так возмутительно! Любовь, влюблённость, чувства — всё это витает в воздухе, оседает пылью и бетонным порошком в лёгких, утяжеляя дыхание. Марк готов поклясться, что едва он сознался самому себе в чувствах, едва написал это в своём дневнике, как жизнь стала проще и… Неимоверно тяжелее. Донхёк всегда рядом. Протяни руку — коснись. Сидит рядом — спроси. Обернись на него, отзовись на его смех, поймай его взгляд — растай до конца и умри от остановки сердца, которое всё чаще пропускает ударные доли, сбиваясь не то в синкопы, не то просто шпаря мимо нот. Марк вдруг хмыкает с этого сравнения, вспоминая, что отдал гитару тому японцу. Зря, конечно. За обедом до Марка вдруг доходит. Вот есть он и Донхёк. Вот они вместе. Любят друг друга. Но они молчат. И Марк сделает всё возможное, чтобы никто и никогда об этом не узнал. Тогда, что же насчёт Сухо и Ёнхо? Зачем надо было кричать о своей любви на каждом углу? Чем они руководствовались? Чувств было много? Это была такая радость? Эта была смелость, которой Марку никогда ещё не хватало? … Пожалуй впервые урок корейского проходит для Марка настолько напряжённым. Он смотрит на учителя Муна, тот не смотрит в ответ. Они давно не общались наедине, не поднимали «сложных» тем. Всё только в рамках этого дурацкого урока, от которого Марка укачивает на разновысотных волнах мыслей. Переступая бездну неловкости и стыда, Марк задерживается после урока, смотрит в самые глаза учителя и спрашивает нагло, теряя голос поле середины предложения: — Вы всё же расскажете, кто такие Сухо и Ёнхо? Да, это звучит, как откровенный наезд, и Ли даже понимает, когда учитель Мун вскидывает подбородок и смотрит на него сквозь недоверчивый прищур: — А почему я должен? Это обескураживает и раздражает, наводит на мысли, от которых мальчишка стремится убежать, выбирая продолжать агрессивную стратегию ведения переговоров с преподавателем: — Потому что я спрашиваю. — И что, что — ты. Ты кто есть, Марк Ли? — на его губах появляется сочувствующая улыбка, — Что тебе будет, узнай ты правду? Что будет дальше, Марк? И правда. А что дальше-то? Марк вперивается взглядом в столешницу, тупо сминая в руках лямку портфеля, искренне не понимая: а что теперь делать? Что ему делать с этой информацией? Зачем он изначально полез в эти дебри? — Зачем ты докопался до этих двух? — мужчина складывает локти на ученический манер и улыбается ещё шире, — Никто до тебя не пытался спрашивать. Так почему именно ты? — Потому что… — у мальчишки нет ответа на вопрос, он жуёт губы, мямлет, — Мне интересно, — и потом слова льются свободным потоком, — Мне любопытно, кто эти двое. Как они любили друг друга. Как они выбрали друг друга. Почему один играл на гитаре для другого. Что они пели вместе? Как они встречались? Почему их отдали в эту школу? Что с ними теперь? Мне всё это интересно. — А почему, Марк? — Потому что это история. Глупая, но такая красивая и отчаянная история, что Марку безумно хочется её раскрыть. Хочется коснуться её, узнать все детали. И хочется рассказать о ней всему миру. — Тебе пора бежать, Марк, — выпрямляется на своём месте учитель Мун, когда звенит звонок, — И тебе нужно подумать: зачем тебе эта правда. Уже в дверях Марку кажется, будто Тэиль добавил шёпотом: — И нужна ли тебе вообще правда.