Так и не придумал

Марку не нравятся мартовские ночи. Отопление уже отключили, а жизнь ещё не началась. Ренджун хоть и дорвался до телефона, но получил бесконечное число непрочитанных от Мины, последним из которых стало предложение оборвать нить их разговора, пока сама девушка не влюбилась в него сильнее. Следом за упавшим настроем китайца Джено стал всё больше походить на тень отца Гамлета. Марк не сидит с ним за одним обеденным столом, но уверен, что большую часть времени его сосед пусто ковыряется в еде, отдаваясь другим мыслям. Ему подражает Джисон, который прячется в своей комнате, не избегая из старших одного только Джено, который всё ещё помогает ему с домашкой. О, Марк даже не будет заикаться о Тэёне. Пожалуй, он понимает, что старшему не до него, что Тэён… Что они больше не будут столь же близкими, и что после школьного выпускного, вероятно, они перестанут быть семьёй. Марк хочет надеяться, что родители поймут его хёна, что всё обойдётся, но — это только его очередная розовая фантазия. Да ладно игнор от Тэёна. Или игнор укатившего на гастроли во Францию Ченле, но вот Ренджун, Джисон и Джено — это кидалово! Так что Марк впервые выплёскивает свои вселенские обиды не на Донхёка, а на своего соседа: самым наглым образом выкидывая того за дверь своей комнаты и запирая изнутри. Прижимаясь ухом к фанере, Марк хочет услышать, как его соседушка будет молить о помощи. Но Джено только стучит. И ещё раз. Неужели выговорил все слова на сегодня? Ах, как же жаль! Да нет, нисколечко! Это ирония! Злая и обидная. Потому что Марку уже надоел Джено. Ну, правда — тот ещё пролазущий типчик. А ещё из-за очередной голодовки его живот издаёт отвратные китовьи звуки долгими, холодными, тоскливыми ночами. У Марка от них дёргается глаз. И сегодня вот лопнуло терпение. Следующий стук оказывается яростнее, а из-за двери доносится до боли знакомое: — Ли Марк! — те самые слова-пароль, которые раскроют любые охраняемые Марком двери. Прижимая к груди подушку в новой клетчатой наволочке, Донхёк скидывает тапочки на пороге и усмехается: — Джено расплакался, что ты его выгнал. — Он мне надоел. И вообще — мне нужно личное пространство. А с ним у меня его нет вообще, — объясняет Марк, с ногами забираясь на свою кровать. — Понимаю, — хихикает Донхёк, кружась на месте. И не решаясь сесть рядом с Марком. Глупая такая ситуация — и Ли стучит ладонью по месту рядом с собой. Смотрит во все глаза, как Донхёк усаживается рядом, как подгибает под себя ноги, как крепче обнимает подушку и жуёт губы, не решаясь сказать хоть что-то. Марк, кстати, тоже не в состоянии решиться. Но он вдруг тыкает пальцем в потолок, потому что в 22-й особо и некуда больше тыкать: — Учитель Мун — младший Ёнхо или Сухо. — Я слышал от Рена об этой идее. Она на тебя с потолка упала? — усмехается Ли. На какое-то время Марк искренне задумывается: на него слишком много всего с потолка валится. Точнее — люди. Прямо с потолка на него сыпятся самые разные люди. Это так иначеплоскостно (чтобы только не говорить «странно» — Марк старается, правда). — Так откуда эта идея? Потому что всем она кажется полнейшей чушью. — Потому что у моего брата тоже отношения. И если бы я был смелее, то я бы тоже написал на стенах о том, как сильно они друг друга любят, — волна воодушевления резко спадает к концу предложения, когда Марк понимает, что он — в самом-то деле — самый настоящий трус. — Тэён-сонбэ бы не обрадовался этому, — замечает Донхёк. — Да. Я знаю. — И если бы о нас тоже вот так писали, мне бы тоже не понравилось. Марк вдруг глубоко задумывается: вот он сейчас на месте одного из этих двух, вот он и Донхёк, и вот они — вместе — вдруг появляются в таких формулировках на потолке чьей-нибудь комнаты. — Я бы не хотел, чтобы меня помнили вот так, — признаётся Марк. — Но знаешь, — Донхёк запрокидывает голову к потолку, щурится от светящей в глаза потолочной лампы, — Я ни разу не видел, чтобы было написано «Я люблю тебя», «Я люблю тебя, Ёнхо», «Я люблю тебя, твой Сухо» — чего-то подобного, — оборачивается на друга-парня-одноклассника, — Если это не пишем мы, которые в любви, то кто пишет о нашей любви за нас? — Кто пишет о нашей любви за нас? — тупо переспрашивает Марк, выключая свет. Он возвращается к кровати в кромешной темноте, хватается за протянутую руку помощи своего одноклассника-друга-парня, ложится совсем рядом и надеется умереть этой ночью во сне как-нибудь безболезненно, и подальше от Хёка, чтобы тому было не так страшно просыпаться вместе с трупом. — Кто, если не мы сами, должен писать о любви двух людей? — размышляет Донхёк, всё не отпуская руки Марка из своей. Они оба смотрят в потолок, рассуждая о любви в таких высоких материях, что сплетённые руки, пальцы, ноги, одно на двоих дыхание к рассвету — всё это теряется в прозаичности и приземлённости, когда, проснувшись, оба подглядывают друг за другом сквозь прищур, едва слышно хихикая. — Я воскрес, — внезапно говорит Марк хриплым со сна голоса, трёт глаза, — Спасибо, Господи. Я воскрес и прозрел. И я счастлив. От этих дурацких, абсолютно рандомных слов Донхёк заходится звонким хохотом, тут же накрывая лицо подушкой, которая убавляет громкость мальчишки вдвое. Он смеётся так долго, что Марк вдруг начинает смеяться также — искренне, громко. С потолка раздаётся стук и отчаянный визг Ченле: — Сволочи! Семь утра! Я только приехал! — О! — гогочет Марк, заикаясь от изнеможения, — Ченле! Привет! С возвращением, Ченле! Судя по всему, Ченле стучит очередным кубком по полу: глухой звук меди об паркет и бетон пола. С потолка на Марка падают люди. Или это он ходит по другой плоскости? … Марк выбирает ждать. Он читал, что охотник может сутки проваляться в засаде, питаясь вяленым мясом и сухарями, ожидая хорошей дичи. Вряд ли из Марка, живущего в цивилизации 21-го, века выйдет хоть сколько-то толковый охотник, учитывая, что мальчишка не особо заинтересован в развитии инстинктов, а для выживания ему понадобится только бесконечный интернет и немного больше уверенности в себе. Но Марк выбирает ждать учителя Муна, оставаться после уроков, долго смотреть на того, отзываться многозначительным «Ничего» на вопрос Тэиля: — И чего ты сидишь, ждёшь? Однако учитель Мун — крепкий орешек, и страшные взгляды Марка его не берут. Так что ученик меняет стратегию, оставляет карандашом надпись на одном из листов контрольного сочинения: «Я знаю, что это Вы писали на потолке». Получая обратно лист в пятницу, кроме оценки Марк видит и приписку под его карандашной заметкой — автоматическим карандашом: тонко и изящно: «А вот и не знаешь». Вообще, это даже становится забавным: то, как Марк общается теперь с учителем, как они маринуют друг друга, постоянно выводя на «этот-самый-разговор-который-нельзя-разговаривать». Да, Ли втягивается, получая особенный вид удовольствия, используя каждый удобный случай, чтобы только снова намекнуть. Будь это вопрос среди урока по теме произведения, очередная пометка в тетради, маленький комментарий, личное мнение. Марку даже как-то в голову прилетает скомканный лист тетради, на деле оказавшийся чьим-то черновиком. Обернувшись к классу, Ли видит три уставших лица, одно из которых и говорит ему: — Хватит болтать попусту. Требуй внимания не на каждом уроке. — Да. Вот именно, — присоединяется четвёртый его одноклассник, — У меня ещё ни одного устного ответа в этом месяце. — А кто тебе виноват? — неожиданно отворачивается от стенки Донхёк, вклиниваясь в непростой разговор. — Он! — прежний малый тыкает пальцем в Марка, откидываясь на спинку стула, — Каждый урок болтает с Муном непонятно о чём. По двадцать минут болтают. Бредя домой по завершению сегодняшнего учебного дня, Марк вдруг понимает, что да — он слишком много болтает с учителем Муном… При посторонних. Но не будет же он пробираться в его комнату? Не будет же? … Вроде как, Марк давно не просыпался вот так: резко, но спокойно. Просто проснулся среди ночи. От двух голосов и скрипа соседней кровати. Да что не так с этим миром?! — Леденящий ужас сковывает тело Марка так сильно, что он сжимает пальцами одеяло, вмиг покрываясь потом и напрягая слух, чудом различая каждое дыхание, и узнавая капризное: — Джемин, ты за этим пришёл? Марка отпускает. Он свободно выдыхает. Слишком шумно выдыхает. — Марк? — зовёт его Джемин. Сегодня Марк выбирает притвориться спящим. Он даже героически не дёргается, когда На снова зовёт его шёпотом. А спустя секунды отмахивается: — Видимо, что-то снится. Итак, На Джемин снова в 22-й. И Марку об этом никто не удосужился рассказать. Замечательно просто. — Так вот, Джено, — будто бы продолжает Джемин, — Если ты продолжишь голодать, то будешь падать в обмороки. А тебя нельзя. Никак нельзя. — Отстань. — Джено-я, мы это уже проходили, не начинай снова. — Отвали. За спиной Марка планомерно разворачивается самая настоящая драма. Он даже немного жалеет, что лежит лицом к стенке. Вряд ли в темноте он бы что-то увидел, конечно, но всё же! — Ты можешь и дальше отказываться от еды. Но ты будешь падать в обмороки. И с твоим бессознательным телом абсолютно точно развлекутся все, кто прежде не мог до тебя добраться. Вот теперь Марк абсолютно точно проснулся. Второй раз за это утро, в который раз — в этой жизни. Проснулся резко и пугающе, распахнув глаза и на инстинктах в который раз сжав пальцами одеяло. — Нам нужны деньги, — отзывается Джено. Слышится странное копошение. И в паузу между этими двумя Марка осеняет: «нам» — это кому? Богатенькому наследнику Ли Джено? — Не всё сразу, Джено-я, — сладко мурлычет Джемин в своей забавной манере, — Появятся у меня деньги. Заработаю как-нибудь. Перестань только. — Не могу теперь. — Почему? — резко став серьёзным. — Поздно останавливаться. Марк садится на кровати рывком; скидывая одеяло, в пару шагов оказываясь у чужой кровати, на чужих ногах, не сразу разбирая — на чьих именно… Это не так уж и важно в моменте. Потому что Марк ударяет кулаком по матрацу и спрашивает только у Джено: — Что всё это значит? Что ты делаешь? — Привет, — Марк слышит в голосе Джемина улыбку, ударяет кого-то из этих двух по ноге, и снова повторяет свой вопрос. На спускает ноги на пол и тянется к спрятанному под кроватью телефону, снимает блокировку с экрана, кладёт «на спинку», чтобы синее мерцание хоть сколько-то освещало их комнату, их лица. Чтобы Марк мог видеть, кто где находится, чтобы разглядел выкрашенные в белый волосы Джемина, и прижавшего колени к груди, упавшего спиной на стенку Джено. — Ты типа, — теперь Ли смотрит на своего соседа, задавая вопрос, — Торгуешь наркотиками? Едва он успевает это сказать, как На звонко прыскает, тут же зажимая рот двумя ладонями. — Нет, — односложно отзывается Джено. Как же с ним сложно. Но Марк упорствует. У него куча причин упорствовать. — Ли Джено, что ты делаешь? Что всё это значит? Какие деньги, каким — «нам»? — Ему платят, чтобы дедушка Ли удалял некоторые вещи с камер, — отвечает вместо него На. — «Некоторые вещи»? — Да, Марк. Разные вещи, — отзывается Джено, сильнее вжимаясь всем собой в стену, — Начиная от прогулок по комнатам, заканчивая побоями и сексом. Мне платят за молчание обо всём этом. И чтобы дедушка выключал в нужные моменты камеры. Из мира Марка пропадает звук. Паззл складывается. Снова и снова на ум приходят слова Джено: будь осторожнее, они тебя не любят, спи крепко — всё это обретает чёткую форму, одно-единственное лицо, которое скрывается за чёлкой. — Деньги, — будто умалишённый, Марк щёлкает пальцами, круто поворачиваясь к Джено, — Зачем вот тебе деньги? У тебя же много денег. — А это мне, — горько усмехается Джемин, растирая ладонями обнажённые колени. Замёрзшие ноги, синеватые пальцы: он пришёл недавно. Может даже, Марк проснулся, когда Джемин вошёл в 22-ую. — А тебе зачем? — Потому что у меня их нет, — На оборачивается к этому любопытному Ли со слишком довольной улыбкой. Он улыбается так, будто на самом деле владеет миллионами, будто в его руках таится магия и великая сила. Будто в мире никаких проблем, яркое солнце Бали светит каждому в холодную ночь марта, и даже отсутствие денег — повод лишний раз вот так улыбаться. — Но… Но… Типа… А как? — заикается Марк, абсолютно не понимая. — Мы с Дженни-нуной не из богатой семьи, — рассказывает Джемин, снова растирая замёрзшие бёдра ладонями, — Из родственников — только старенькая бабушка. Хотя нуна и работает редактором в госиздательстве, мы только-только начали вылезать их кредита за её образование. Пара лет — и мне тоже придётся как-то где-то учиться. На это, так или иначе, понадобятся деньги. — А дети мажоров хорошо платят за всякое такое, — вставляет Джено. Марк попадает в карусель. Случайно. Да, вот он спал, а вот проснулся — и уже кружится, пока эти двое жмут на кнопки, так что под Марком появляется вдруг лошадка, которая крутится не просто по большому кругу карусели, но и — вокруг своей оси. — Это вышло случайно, — затягивая гласные, Джено прячет нос меж коленей, гнусавя оттуда, — Просто однажды. Однажды капитан команды узнал, что мой дедушка работает тут. Он подумал, что я не очень богатый, и предложил платить. Он много платит. Он стал самым первым. Потом были все остальные члены команды. А потом и другие ребята подтянулись, — поднимает голову и смотрит во все глаза на Марка, добивая правдой, — Твой хён тоже мне платит. — Ка-… — в горле сухо, как в пустыне, как в самой горячей Сахаре, как на дне вулкана, как на другой планете с кислотными дождями по утрам, — Какая…. Какая у Тэёна-хёна категория оплаты? — пытается сформулировать так, чтобы сосед точно его понял. — Он спит с Джехёном уже два года, — не моргнув и глазом выдаёт Джено чужой секрет. Наверное, Марк должен был догадаться после всего, что узнал о старшем. Да, взрослые спят вместе. Не так, как Марк спит с Донхёком или, например, с Ренджуном. Но узнать, что Тэён вот так «спит» с Джехёном — это оказывается чем-то жутко смущающим, выбивающим из колеи. Будто упав со своей дурной лошадки, вылетел по инерции с сумасшедшей карусели, Марк осознает ещё кое-что: — Ребята в прачечной? — Им просто досталось от капитана. — А Донхёк в том году? Джено и Джемин одновременно дёргают плечами. Отвечает На: — Они предлагали заплатить, чтобы видео пропало с камер. Но там и не видно, кто именно и как это сделал. — А ты… Принял их деньги? — это решающий вопрос лично для Марка. — Я избил их. И скинул на первый этаж. Поэтому и попался, — этот Ли накрывает голову ладонями. Марк неуверенно поднимается на ноги. Вокруг него кружатся совершенно случайные, будто бы вовсе не связанные друг с другом факты: Тэён, живущий вместе с капитаном команды, который обижает младших ребят и платит Джено за молчание; утренние записки от хёна; Джехён этот дурацкий; сломанная нога Донхёка; прачечная и та ночь осенью, новые придирки одноклассников и «нелегальный» Джемин. — Ли Джено, — Марка осеняет чудовищная мысль, — Тебе… Все тебе платят за молчание. За то, чтобы ты не раскрывал чужих тайн, — он медленно оборачивается только на Джено, — Сколько ты знаешь? Ли поджимает губы и прячет взгляд в коленях. — Сколько ты всего знаешь об этой школе? — в Марке просыпается праведный гнев, мальчишка стремительно распаляется, ощущая головокружение и неподдельный ужас, — Сколько ты видел такого, о чём молчал, о чём нельзя было молчать? Сколько ты получил за это? Неужели так много, что оно, действительно, стоит того, Джено? Неужели… Неужели эти грязные деньги… — Мне нужны деньги, — упорствует Джено. — Не тебе они нужны, — оборачивается на него Джемин. — И ты потворствуешь ему! — Марк вскидывает руку, тыкая пальцем в На, — Всё это время ты прекрасно всё знал! И ты читаешь мои записи, чтобы что? Чтобы тоже знать и использовать?! — Тише, пожалуйста, — шипит Джемин. — Тише?! Ты пытаешься заткнуть меня?! Глаза перекрывает чистая, слепая ярость. Жажда справедливости обжигает кости, делает язык Марка острым и подвижным, делает Марка жутко громким и опасным. В следующую секунду в его лицо прилетает подушка, спиной он сам падает на пол, ощущает на своём животе чей-то вес, но не может угадать: кто из этих двух гадов? Брыкается и сопротивляется за свою жизнь, искренне боясь, что вот сейчас его прямо в этой комнате без окна — самое обидное, что без окна — задушат подушкой. — Джемин, Джемин, ты задушишь его! — Марк! Марк! — Джемин резко поднимает подушку с его лица, — Ты будешь тихим? Марк остервенело смотрит в его глаза какое-то время, и отвечает: — Я буду. Пока я буду тихим, — сталкивает с себя На, поднимается на колени и ползёт в сторону двери, — Но я не могу обещать, что буду молчать обо всём, что узнал сегодня. И прежде, чем кто-то из них двоих успевает осознать, Марк выбегает в коридор. Он слышит за собой шлепки кожи по мрамору, и решается спрятаться в той самой каморке, в которой недавно состоялся не самый лучший разговор с Тэёном. Тэёном, который не просто «вот Джехён, моя первая любовь», а который «спит» в том самом смысле с тем самым Джехёном. Марк просто не хотел думать даже об этом! Это просто отвратительно! Он запирается в комнате, прячется в самый дальний угол, вдруг замечая маленькое окошко под самым потолком. Окно — ему будет не так одиноко этой ночью. Наверное. Потому что прямо сейчас ему становится жутко страшно и бесконечно одиноко. Кто его друзья? Кого он считает своими друзьями — они знают о Джено? Откуда на них всех свалился Джемин? Неужели они просто повстречали этого оборванца на улице? Но как он приносит им подарки, если у него нет денег? Или это те самые деньги? Как давно Джено занимается всем этим? Два года точно, но, видимо — и того больше. Как он только спит спокойно? Как он вообще может быть всё это время таким счастливым и … Марк вдруг осекается, всерьёз думая о Джено. И Джемине. И о них вместе. Осознание. Очередные кусочки его разбитых вдребезги розовых очков складываются в жуткий витраж одного простого факта: Джено и Джемин — пара. Любовная пара. Прямо как Тэён и Джехён, как Марк и Донхёк, как Сухо и Ёнхо. Джено и Джемин — вместе, но такие другие: далёкие и опасно близкие. Как Марк приходит к этому? После всех прочих дурных мыслях о счастье соседа, что строится на несчастье других учеников. Ли Джено тоже несчастлив. Кроме тех моментов, когда он рядом с Джемином, когда он думает о Джемине, когда переписывается с ним, когда просто вспоминает его. В остальное же время Ли Джено — серый кардинал под капюшоном и тенью длинной чёлки. Вот и открылась вся правда о нём. Неожиданно дверь приоткрывается, включается лампочка, и Марк слышит хохоток своего хёна. Мальчишка тут же подскакивает на ноги, выбираясь из своего убежища, заставая шокировано замеревшего Джехёна, который держит на руках Тэёна. Марк всё понимает. Ему и тут нет покоя. И тут ему нет места. — Марк? — зовёт его Тэён. Сегодня первый раз, когда Марк не отзывается, когда нагло игнорирует, когда бежит дальше по коридорам, когда в одних тапочках и вещах, именуемых пижамой, выбегает на улицу. Он просто не может больше тут находиться. Просто не в состоянии. Он просто садится под фонтаном, хоть сколько-то скрываясь от ночного, пронизывающего насквозь ветра, крепко-крепко обнимает себя за плечи, ощущая влагу в воздухе, легко улавливая запах мокрой земли, предугадывая дождь. Всю ночь Марк сидит на прежнем месте. Откровенно промерзает, промокает до нитки, икает от холода и голода, от испуга, от ненависти, от страхов — от всего сразу. Утром, далеко ещё до рассвета, к нему подходит учитель Мун.