Так и не придумал

Совсем неожиданно Марк заболевает в самой середине марта. Он смотрит в потолок, читает про Ёнхо и Сухо, начиная искренне ненавидеть их обоих, и Тэиля. Глупого Тэиля, который теперь преподаёт у него корейский. Марк третий день борется с лихорадкой, и даже не уверен, что застал уход Джемина, что Джено разговаривает с ним, что сидящий рядом Тэён не снится ему. Пожалуй, среди всех окружающих его галлюцинаций только Донхёк остаётся чёткой, осязаемой картинкой. Потому что Донхёк садится совсем рядом на кровать Марка, пощупывает его лоб своей ледяной ладонью, читает вслух параграфы по самым разным предметам, настаивает на чае. Из-за него Ли как-то просыпается от ощущения тяжести на груди: раскрыв глаза, мальчишка обнаружил на себе полноценную башни из стопки книг и тетрадей. Разумеется, это был Ли Донхёк, кто ж ещё мог учинить такую шалость. На четвёртый день, опуская горячие стопы на холодный пол, Марк в упор смотрит на смотрящего прямо на него Джено, когда спрашивает: — И как ты? Однако его сосед только моргает, вынуждая Ли прокашляться и повторить вопрос: — Ты сам-то как, Джено? — Нормально, — отмирает вдруг мальчишка, отворачиваясь от собеседника, когда продолжает, — Джемин больше не берёт денег. И вряд ли теперь придёт в этом году. — Вы типа… Поссорились? Из-за меня? — волнуется Марк. Потому что без проходок Джемина ему и самому будет скучно тут куковать до самого лета. — Из-за меня. Из-за меня всего. Джено вдруг хватает свою подушку за уголок, прижимает её всю к лицу, заваливается спиной на стенку, скатываясь на матрас, когда начинает истошно, но всё же приглушённо из-за слоёв синтепона, выть. Дикая картина. Марку становится неуютно и жутко страшно наблюдать такое. — Джено, эм, — Ли хочет сказать, что ему жаль — ему, правда, жаль, безумно, но сосед недослушивает. — Да плевать! — с глухим стуком ударяя подушку об пол, — Это больше не имеет смысла! В 22-й становится тихо. Слышно шаги вернувшегося Ченле. Невольно оба жителя этой пресловутой комнаты без окна поднимают голову наверх, каждый читает свою надпись. И каждый приходит к выводу, что ненавидит её содержание. — Джемин не любит меня также сильно, — Джено становится ногами на кровать, поднимает руку, касаясь пальцами иероглифов, — А вот я его — да. — Джено? Как по Марку, так лучше бы его сосед горевал и заливал слезами подушку, чем вдруг оказался задумчивым и красным, задыхающимся от злости на словах: — Но ничего из этого не имеет смысл, если только…. — Если только что? — Если только я не найду способ вернуть его. Это… Ладно, Марк всё ещё болеет, поэтому слово «странно» уместно, окей? Вот и договорились. Потому что у него нет других слов, чтобы описать то, что сейчас происходит с Джено. У Марка у самого внутри — те ещё последствия урагана и землетрясения разом, а уж что там творится с его молчаливым соседом — сущая загадка. Джено продолжает касаться самыми кончиками пальцев надписи на потолке, видимо, размышляя о себе и Джемине. Точнее — о них вместе. И Марк не может прервать этот момент. Он не может пересилить сейчас себя и сказать что-то вроде: «Ли Джено! Мун Тэиль рассказал мне! Он рассказал мне правду о словах, о глупых признаниях! Знаешь, что всё это значит? Ничего это не значит! Ни черта не значат все слова любви, которые ты столько лет читаешь на потолках этой проклятой школы! Джено! Хотя Ёнхо и Сухо были, хотя они и любили друг друга, они сами никогда не писали этих слов! Они писали в книгах, они писали на запястьях друг друга, они пели друг другу.… Они хотели бы сохранить свои отношения, свои чувства в тайне. Потому что их любовь была счастливой. А то, что мы сейчас с тобой видим, Джено, это всё — глупости тех учеников, кто учился, кто жил тут прежде. Эти признания, эти поражающее воображение в своей смелости и романтичности слова — выдумка каких-то хулиганов, когда-то слушавших металл и сбегавших с уроков, чтобы укатить на другой конец страны, петь в переходах. Джено, в этих словах нет любви». — Я расскажу о том, что знаю, — заговаривает Джено совсем тихо, опуская руки, — Я расскажу все известные мне секреты. Тогда Джемин меня простит. Марк поднимается с кровати, подходит к непривычно взбудораженному Джено. И когда тот оборачивается на соседа, то спрашивает: — У Ренджуна ещё остались краски? … Полночь субботы. В 27-й сидят шестеро, записывая на листах под диктовку Джено: — Ким Субин. Двадцать первого января купил блок сигарет у охранника Квон Сонгуна. Квон Сонгун хранит сигареты в сейфе на первом этаже. Пароль от сейфа: …. Пак Хёншик. Тринадцатого февраля сбегал из школы в два часа дня. Вернулся после пяти…. Ли Гунмён. Десятого марта уединялся с учителем физики…. Периодически кто-нибудь из пятерых вскидывает голову, чтобы ужаснуться, уточнить: тот ли самый парень ночевал не у себя, тот ли самый избил чьего-то знакомого. Из них всех порой глупо хихикает только Ченле, который находит всё происходящее сущей забавой, весело болтая пятками по воздуху, черкая предложения с ошибками, которые за него тут же правит Ренджун. Больше всех удивляется Джисон, оказавшийся не готовым принять столько фактов о других учениках одним днём. Марк поворачивает голову на Донхёка, который успевает не только фиксировать имена и события за Джено, но и что-то писать своей сестре. Они сидят с самого утра, так что Марк сперва пишет, а потом только, следом за ахнувшем одноклассником отрывает шарик ручки от очередного листа: — Что? — Ли Джено. Регулярно водит в свою комнату мальчика из другой школы. Торгует чужими секретами, — также безэмоционально повторяет Ли. — Ты что, сдашь сам себя? — подрывается со своего места Ренджун. Джено на секунду поджимает губы, когда отвечает: — Хочу утонуть вместе со всеми, но только — как капитан судна. Активная деятельность резко прекращается. Ренджун сгребает все листы в одну кучу, судорожно роется в ящиках, матерясь на китайском, когда его со спины перехватывает Донхёк, а Ченле также предусмотрительно зажимает его запястья. Однако эти двое оказываются не в силах сдержать порыва Хуана, так что он всё-таки находит зажигалку, уже подносит огонёчек к уголку одного из листов, роняет тот на сегодняшний тяжёлый труд. И только Джисон спасает их всех от пожара, судорожно хлопая ладонями по листам, обжигаясь, а потом стягивая с себя футболку и падая поверх неё животом на огонь. Джено молча поднимается со своего места, открывает окно настежь, чтобы в комнате было не так дымно, забирается с ногами на стол, проводит ладонью по волосам: — Или я сдаю всех, или я не сдаю никого. — Джено, — Марк переводит на соседа умоляющий взгляд, — Ты можешь оставить свои секреты секретами. Ты можешь оставить наши секреты…. — Нет, — хмурится Ли, — Нет! — спрыгивает на пол, помогает подняться Джисону, проверяет количество целых листов, — Надо играть честно. И сдать даже… Вас. И себя. Иначе в этом не будет смысла. И Джемин…. — Да чтоб тебя! — вспыхивает Ренджун, пытаясь вырвать из рук старого друга эти злосчастные листы, однако Джено резко прижимает их к груди, смотрит на китайца с вызовом, — Да ты сбрендил! А Джемин простит тебе! Назови мне хоть что-нибудь, чего бы он тебе не простил! — Малодушия. Это происходит в считанные секунды: Марк вдруг понимает Джено, его мотивы, то, что он хочет донести до Рена. Если уж начал менять жизнь, то надо начинать с основания, а не красить верхушку айсберга. Если уж Джено захотел рассказать правду, то всю — до конца. Иначе — никак. Лучше писать краской на стенах, маркером — на потолках, чем оставлять в тени столько того, о чём Джено молчит годами. Некоторые вещи должны быть обнародованы. О некоторых вещах нужно говорить громко, о них нужно кричать. Марк собирается с силами, поджимает губы. Марк пишет на своём листе: «Ли Тэён. Чон Джехён.» Рука сжимает корпус ручки до треска. Глаза Ренджуна округляются, как и у Джисона. «17 марта. Уединялись для интима в коморке на втором этаже корпуса старшеклассников». — Ты…? — начинает Хуан в неверии. Марк уже сам себе не верит. Успевает только подскочить на ноги, вырвать из рук Джено листы и выбежать к лестницам. Он пинает перила, вызывая по тем гул, наотмашь кидает листы на лестничный пролёт и кричит на все этажи: — Ли Джено водит к себе в комнату незнакомого мальчика! Капитан баскетбольной команды избивает других учеников! Ли Гунмён нечестно получает оценки! На его крики из комнат выходят мальчишки. Кто-то ещё наблюдает за тем, как листы падают на первый этаж, кто-то крутит у виска и возвращается обратно, другие же — прислушиваются, догадываясь, к чему ведёт этот псих. Обернувшись на друзей, Марк облизывает пересохшие губы, сталкивается взглядами с умоляющими глазами Донхёка. Это тяжёлое решение. Но так нужно поступить. Марку бесконечно жаль. Жаль Джено, других мальчишек, Донхёка и… Себя. Но разве жалость к себе является оправданием трусости, оправданием малодушия, слабости? Со свистом втягивает воздух в лёгкие: — Ли Марк любит Ли Донхёка до Луны и — никогда обратно!!! В коридорах один за другим случаются атомные взрывы. Мальчишки оглядывают своих соседей, один толкает другого в плечо, в ужасе шепча: — Это ты меня сдал. — Да нет же. — Ты! Ты! Ты! Марк отскакивает от перил, когда незнакомый ему старшеклассник сбегает с верхнего этажа, протягивая руки, чтобы схватить Ли за грудки. На помощь Марку прилетает Джено, сразу вмазывая по лицу разъярённого старшего кулаком. — Пошла пляска, — хмыкает Ренджун, оглядываясь вокруг, тут же недовольно вскрикивая. Пока Марк бегал по этажу, Донхёк, Джисон и Ченле написали ещё несколько листовок, а теперь понеслись вперёд из 27-й, на лестницу, чтобы раздать их тем, кто ещё не понял, что только что началось. Ли Джено решил сдать их всех. И себя тоже. Неловкий в словах, этой ночью он обрёл голос в лице Марка. Громкого Марка, который бежит от двери к двери, выстукивая других учеников, чтобы всучить в руки очередную записку, чтобы выкрикнуть в чьё-то сонное лицо: — Ли Джено тайно водит любовника в свою комнату! — и помчаться дальше. В запале Марк не замечает, что стучится в комнату, которую его хён делит с капитаном баскетбольной команды. Когда же дверь открывается, а взгляду Ли-младшего предстаёт тот самый парень, с которого всё это и началось, то… На миг Марк теряется. Его пугает такой огромный старшеклассник, его статус, влияние, сила. Он больше Марка вдвое, как минимум. Он старше на два или три года. Есть вероятность, что богаче. А ещё этот парень — злее и хитрее. Единственное, что может сейчас противопоставить этим качествам Марк Ли — смелость и громкость, правду. Часто-часто наполняя лёгкие воздухом, играя ноздрями, как неудержимый конь, Марк смотрит в насмешливый прищур чужих глаз и выдаёт уверенное: — Капитан баскетбольной команды избивает других учеников! Шантажирует их! Вымогает деньги! Подкупает администрацию школы! Хотя благодушие спадает со старшеклассника, а из-за его плеча с ужасом в глазах выглядывает Тэён, Марк продолжает перечислять все известные ему грехи этого человека, ни на секунду не прерываясь и не умаляя своего запала. Когда слова подходят к концу, когда смелость покидает его тщедушное тело, а всё существо кричит ему: «Марк Ли, беги, тупой ты валенок!», он почему-то продолжает стоять. Старшеклассник роняет короткий смешок. Делает скорый замах. — Ах, Марк!!! — голос Тэёна срывается в фальцет. Только теперь Марк понимает, что до этого стоял, зажмурившись. Теперь же, когда его глаза открыты, он видит, как Тэён виснет на плечах у своего соседа, круглыми от шока глазами глядя на младшего брата, одними только губами шепча: — Беги отсюда. Кусая губы, не до конца ещё понимая, что делать дальше, он срывается с места. Он бежит дальше по коридорам, умножая хаос. Его не останавливает комендант и пара учителей, которые прогуливались этой ночью по округе, мучаясь бессонницей или общаясь по телефону с внешним миром. Марк останавливается, только когда натыкается на учителя Муна. Когда тяжёлые ладони Тэиля ложатся на его плечи, вынуждая замереть хоть на мгновение, а вопрос: — Что происходит? — дрожащие губы Ли выдают: — Мы раскроем всю правду. … Марк Ли не так себе это представлял. Точнее, у него лично не было какой-то чёткой картинки, плана. Да, они как-то забыли обсудить план. Это всё вообще случилось абсолютно спонтанно. Началось ночью субботы, переросло в утренне-воскресные разборки, затянулось до понедельника, когда на стенах школьных, а не общежитских, коридоров вдруг появились и те факты, которых не знал даже Ли Джено. Среди надписей о Ли Гунмёне, продажном Джено, двуличном Джехёне и прочих, нисколько ему не знакомых людей, Марк вдруг останавливается напротив странно узнаваемой надписи, без стеснения или хоть какого-то беспокойства читая вслух: — «Учитель Мун Тэиль — неудачник без диплома». Оглядываясь вокруг, он тут же достаёт бутылку воды из портфеля, прыскает на стену, торопясь стереть, но надпись отличается от других. Она одна сделана баллончиком по трафарету. До Марка как-то вдруг доходит. Кое-как держа портфель за лямку, он мчится в кабинет корейского, забывая о своём уроке, о других учениках. Останавливается только перед Тэилем. Учитель поднимает на него удивлённый взгляд: — Что-то произошло? — О дипломе, — судорожно выдыхает Марк, — Та надпись…., — переходит на шёпот, — Вы сами написали. И это не вопрос. Марк уже который день подряд не задаёт никому вопросов, наконец-то поняв, что в жизни никогда нельзя задавать вопросов: они только самомножатся. Лучше уж сразу добывать ответы, делать догадки, выдвигать гипотезы — а там оно само как-то приложится. Да, именно, что так. И Марк уверен на все стопятьсот, что ту надпись оставил сам учитель Мун. По почерку, зная какую-никакую историю этого человека. И учитель Мун дёргает уголком губ, поднимается на ноги, говорит вслух: — Ученик Ли Марк, кажется, Вы ошиблись кабинетом. Марк всё понял. Он кивает. Тэиль кивает ему с вопросом. Марк кивает ему с ответом, обозначая, что и правда понял. Заходя на алгебру к учителю Иму, Марк забывает попросить прощения за опоздание: в шумихе класса и жалких попытках математика успокоить их в этом и не было надобности. Впервые за всё время пребывания Ли здесь в школе стоит такой шум. Мальчишка хмыкает, поправляя очки: оказывается, учителя не способны угомонить их всех разом. По одному, когда Марк был один, когда задавал неудобные вопросы — да, его легко задвигали педагоги и другие ученики. Но когда Марка стало много, когда он оказался на стороне всех тех, кто прежде был слабым, кто молчал, а теперь — стал кричать… Вся школа не просто гудела, теперь каждый второй ученик кричал или своим голосом о предательстве друзей, о несправедливых оценках, или же писал анонимно, но не менее ярко — на стенах, потолках, красками, маркерами. О, где-то в переходах в столовую он застал, как те самые «надзиратели» стирали со стен имена ребят, торгующих наркотиками. Кто-то выкинул кислотно-розовые чулки на лестницу между этажами общежития в среду. В четверг утром дверь 22-й была исписана проклятиями и пожеланиями смерти Джено. Безумно жутко. Лучше уж розовые чулки. В пятницу Марк обменялся долгими взглядами со своим соседом, получив лист, сложенный втрое с предупреждением о грядущих «весёлых выходных». Однако оба Ли — не будь дураками — получив предупреждение, собрали все хоть сколько-то ценные вещи, пошли жить кто к кому: Марк — в 27-ую, под бок к Донхёку, а Джено — на четвёртый этаж, где живёт Джисон. Одним словом, теперь школьная жизнь закипела всеми красками. Теперь надсмотрщики стали не просто элементом декора, лениво затыкающим болтающих на обеде: мужчины стали отлавливать хулиганов, водить к директору, останавливать за руки бегущих по коридору, ловить и затыкать ладонями громко говорящих. … — Наконец-то! — Тэиль, не стесняясь поражённого последствиями своего поступка Марка, вскрывает очередную стекляшку алкоголя, делает несколько глотков, довольно жмурится и продолжает, — Ну наконец-то, в эти стены вернулась жизнь! — В этом был Ваш план, — Марк прикусывает губу, разглядывая на парте перед собой дурацкие надписи и послания в адрес «п****ов из 22-й». — Почти что, — мужчина подпирает кулачком подбородок и мечтательно закатывает глаза, — Я просто считаю, что выросшие в идеальной среде детки не достигнут успехов в жизни, — Ли передёргивает плечами, а Мун продолжает, — Видишь ли, когда за тебя всё решают родители, то ты не учишься ничего решать, вырастаешь слабовольным и неуверенным в себе. Когда ты знаешь, что за тебя заплатят, что тебя откупят — ты вырастаешь откровенным хамлом невоспитанным. Когда ты не сталкиваешься в школе с трагедией первой любви, с первым предательством, то получая нечто такое в уже взрослом возрасте, испытаешь не только унижение своей гордости, но и, не зная, что делать дальше, легко начнёшь катиться по наклонной. Сомневаюсь, что оно тебе надо, Ли Марк. Кто-то кратко взвизгивает в коридоре, потом раздаётся звонкий смех. Улыбка Тэиля становится шире: — Проверка на мужество, проверка на стойкость, на крепость дружбы — разве не прекрасно пережить это сейчас, а, Марк? Разве был у тебя такой шанс в прошлой школе? Представился бы в этой? Так как мужчина ждёт ответа, Марк всё же отрицательно качает головой: — Тэён-хён вообще считает, что до перевода сюда я и не жил вовсе. «Удобный мальчик», — горько хмыкает Ли-младший. — Который стал самым неудобным из всех учеников. Пожалуй, я выпью за это, — смеётся Тэиль, делая ещё несколько глотков, удовлетворённо шипит, когда спрашивает настолько случайно, что Марк просто поверить ушам своим не может, — А ты хоть обсудил с Донхёком своё признание? Вот же ж блин! Больше недели назад Марк Ли выбежал в полночь между субботой и воскресеньем на лестницу общежития, когда признался в том, что Ли Марк любит Ли Донхёка. И больше недели этот самый Ли Марк не вспоминает той сумасшедшей ночи, предпочитая игнорировать бесконечно удивлённые взгляды Донхёка в его адрес. А они ночевали вместе в эти выходные. И Донхёк, кажется, пытался даже как-то намекнуть, но Марк, увлечённый чем угодно, но не учёбой, не Донхёком, не Тэёном, который умудрился в куче разрозненных листов найти тот, где рукой его родного младшего брата был выведен компромат на него с Джехёном, и разорвать его… — Мне стоит… Я не знаю… — дар красноречия покидает Марка под добродушным взглядом Тэиля. — Ученик Ли Марк, — вкрадчиво шепчет Тэиль, так что ученик резко приходит в себя, настороженно моргает на учителя, розовея щеками, кое-как справляясь с волнением и тревогой о всём том, что упало на него с потолка сразу после правды о Сухо и Ёнхо, — Ли Марк, ты так интенсивно думаешь: на твоей мозговой деятельности можно экономить на электричестве. — Сомневаюсь, — глупо хихикает ученик Ли, — Моя комната без окна. — О, тебе дать топор? — Что? Какое-то время они оба смотрят друг на друга с замершими на губах улыбками, когда Тэиль прокашливается: — Ладно, я просто подумал, что вдруг ты… Не знаю, Марк, вдруг ты захочешь зайти дальше. — Нет, — Марк поднимается на ноги, оглядывает пустой класс, — С меня и этого хватит, учитель Мун. Этого достаточно для веселья. И для опыта. Он с надеждой смотрит на учителя, однако тот фыркает: — Мне всегда будет мало. Поднимает голову, смотрит в глаза Марка так ярко, улыбается невероятно солнечно, обнажая идеально белые зубы, о которых заботится по методике Ким Джунмёна, странным образом сочетая в себе черты людей, которые когда-то были его самыми лучшими друзьями, которые стали ему лучшим воспоминанием, самой замечательной, любимой историей. — Мне всегда будет мало, Марк, — повторяется Тэиль, — Начав менять мир вокруг себя, познав плоды своего труда, ты уже никогда не сможешь вернуться к прежней своей, обыденной, среднестатистической жизни. Однажды ты поймёшь, что и тебе мало, а мир вокруг давно сошёл с рельс разумного, доброго, вечного, и такие как ты - вчерашние пассажиры, сошедшие на перроне, возвращают поезд на прежний путь. Для этого нужно немного смелости и безумства. Закрывая за собой класс корейского, Марк, в свои шестнадцать с хвостиком, предсказывает, глупо так, между скачущими туда-обратно мыслями о Рене, Джисоне, бабушке и Джехёне, что однажды, догоняя по возрасту учителя Муна, он тоже обернётся назад на то, что приходит сейчас в этой школе, обернётся с другим взглядом и скажет, что это было здорово, что это было замечательным. И каждое произошедшее событие выковало из него того человека, которым он теперь является. А пока, выпрыгнув в мартовскую прохладу, он думает, что должен оставить запись в дневнике, сфоткать страницы на телефон Донхёка — о, с которым надо как-то поговорить — и отправить это всё Джемину. Непременно надо отправить. Иначе, зачем это всё?