Так и не придумал

Марк стоит под дверью 27-й. Он вслушивается в то, как Ренджун поёт что-то тоскливое на китайском. Да, сейчас мало у кого из ребят хорошее настроение. Да ещё и Хуану досталось: совсем скоро будет его день рождения, на который его друзья ничего не приготовили, увлечённые ежедневно появляющимися надписями на стенах больше, чем стоило. Однако в комнате кроме Ренджуна находится и Донхёк, который порой подпевает, вытягивая гласные, создавая красивое звучание, от чего у Марка по позвонкам бегут мурашки. Такой важный разговор, так важно извиниться, объяснить Донхёку, что его признание на лестнице было искренним. И если бы Марк вернулся обратно в тот момент, то всё равно поступил бы также. Если уж сдал своего брата, то надо признаваться и самому. Хотя бы перед собой. Марк выдыхает и стучит в дверь, из-за которой раздаётся недовольное: — Пошёл прочь! Однако дверь тут же открывается, и раздражённый Ренджун продолжает: — Кто бы ещё мог достать меня, всего лишь постучавшись? Конечно же, Ли Марк! Только он в состоянии выбесить меня ещё больше! Марк Ли жутко теряется, потому что он… Буквально только постучался, так почему же у его друга-китайца такая бурная реакция. — Это… — Ли заглядывает в комнату через плечо Рена, — Донхёк! Донхёк, пошли гулять! — Я всё ещё тут, — Хуан вскидывает брови, — Почему ты не зовёшь гулять меня? Отличный вопрос. Отвечать на него, Марк, конечно же, не будет. Он только наблюдает за тем, как скоро Донхёк собирается, как обходит своего соседа, как встаёт рядом. Спускаясь по лестнице, они молчат. Даже когда доходят до фонтана молчат. Возможно, просто нечего сказать. А может, слов так много, что если начать, то страшно никогда не закончить. — Итак, нам осталось учиться три месяца, — заговаривает вдруг Донхёк, сворачивая на тропинку, ведущую глубже в голый, ещё серый с зимы сад. — Да, — растерянно кивает Марк, — Так мало. Никогда не хотел, чтобы школа длилась дольше, а теперь — очень. — Ну ты и придурок, — хихикает Ли. Его смех оказывается заразительным. Так что Марк снимает весеннюю шапку, продолжая также приглушённо смеяться, избегает взглядов Донхёка, предпочитая рассматривать прошлогоднюю листву под ногами. Она такая интересная. В разы интереснее проколов Донхёка, его родинок на щеках и шее, на предплечьях и икрах. — Я отправил кучу сообщений Джемину. Я записал всё, что мог, и отправил ему, — почему-то не Джено, а Донхёку рассказывает Марк, — Он прочитал, но пока молчит. — А что он должен ответить? Я думаю, что он в шоке — и это ещё мягко сказано, — Ли скрещивает руки на груди, — Я тоже в шоке с того, что сейчас происходит. — Почему? Донхёк останавливается резко, так что Марк делает несколько шагов вперёд по инерции, а когда оборачивается, то дёргается всем своим существом от презрительного взгляда Ли. — Наверное, потому, что мне признался в любви один придурок, а потом делал вид, что так и надо. — А что я должен был сделать? — Марк просто пожимает плечами, — Разве мы уже не … ? Мы с тобой как бы… Язык не поворачивается озвучить, однако мальчишка старается и мнёт шапку в четыре слоя, переминаясь с ноги на ногу, кое-как продолжая, пока Донхёк делает шаги ближе: — Хёк-и, мы уже встречаемся. И ты давно мне нравишься. Признание вот так…. А как я ещё мог признаться? Подумаешь, на лестнице! Я же не целую тебя при всех. Да и вообще — жутко будет целоваться. Я даже представить не могу…. На секунду Марк поднимает взгляд от земли, натыкаясь на широко раскрытые глаза Ли. Донхёк прокашливается и вскидывает голову: — Что там тебе жутко и почему, Ли Марк? — Ну это… Целоваться типа. Марк понимает всю глупость сказанного… уже сказав. Да, он, определённо, тот ещё кретин, который сейчас широко раскрывает рот, вскидывает руки в жалкой попытке придержать ситуацию и объяснить, что именно он имеет в виду. Что Донхёк вовсе не страшный, а очень даже наоборот — такой красивый, что Марк испытывает страх от одной только мысли о поцелуях с кем-то таким, таким…. Каким — «таким» — Марк так и не находится. Потому что Донхёк скоро вытягивает руку перед собой, сжимая в кулак ворот куртки Марка, притягивает к себе с неожиданной силой, прижимается своими губами к приоткрытым губам Марка, также скоро отстраняясь, отталкивая Ли дальше от себя. И Марк оседает на землю, приземляясь на попу. Накрывает губы ладонью, медленно опускаясь спиной в грязь, игнорируя её, не думая о том, как и где потом будет стираться или как долго будет ходить таким неопрятным. Мир как-то резко перестаёт волновать его в принципе. Всё, что важно — это поцелуй. Его первый поцелуй. Его поцелуй с Донхёком. Короткий. Неловкий. Непонятный. Такой сногсшибающий. Так что голова идёт кругом. И не верится просто, что Донхёк первым поцеловал его, сам, по своей воле. Сердце заходится в бешеном ритме, и мальчишка начинает беспокоиться о своём здоровье — всё говорил же, что не переживёт, если вдруг он и Дохнёк поцелуются. И вот это случилось. И вот сердце Марка бьётся, бьётся, в груди печёт, под рёбрами крутит. Интересно, а как там Хёк-и? О Боже, подождите-ка, выходит, что Хёк тоже его любит? Наверное, он любит Марка так сильно, что хочет целовать? Нет, подождите-ка: НАСТОЛЬКО? Марк просто смотрит в бесконечно белое небо марта, пытаясь прийти в себя. Однако ж: где он, который он, чтобы вернуться в него самого самому? Как Марк теперь вообще сможет вернуться куда-то «обратно в себя», если выход за себя, из себя — да как это сказать-то, а? — если этот вылет за пределы своего существования такой сильный, такой впечатляющий? — Эй, — над Марком возникает Донхёк. Он стоит, уперевшись ладонями в колени, заглядывает в круглые, кажущиеся голубоватыми глаза Ли, чётко различая своё отражение. И его это пугает. Марк угадывает чужое волнение. Он хочет успокоить. И понять: испытывает ли Хёк-и хотя бы половину того, что сейчас переживает сам Марк. Подрывается с места резко, обхватывает ладонями щёки Донхёка, тянет на себя, тянется губами к его лицу, мажет по щеке, ещё и не с первого раза. А когда всё-таки попадает хотя бы по коже, то становится на колени, заставляя Ли опуститься на один с ним уровень. Чтобы целоваться в губы. И чувствовать это на них двоих. Чтобы держать глаза закрытыми, но точно знать, что вот в его руках — мягкий и смешливый Донхёк-и. Который отвечает на все его касания. Чтобы целоваться и чувствовать щекотку где-то в затылке, стукаться своим подбородком о чужой, спускаться ладонями на плечи, ощущать объятия на поясе. И не бояться снова падать спиной назад в бесконечную пустоту белого неба марта. Это длится целую вечность, или хронометр Марка барахлит, или они с Хёком нашли аномальную зону. Потому что целую вечность вокруг них кружит ветер, целую вечность терпит туман перед тем, как привычно опуститься в вечерние сумерки ниже, целую вечность губы Марка дрожат и неприятно колются при новых столкновениях с мягкой кожей Хёка. Целую вечность спустя Марк пытается подняться со своего места, заваливаясь на бок, ощущая, как же сильно затекли ноги, как же резко мир решил кружиться вокруг них, как же резко меняются местами верх и низ. Хватая воздух ладонью, Ли ощущает на своём запястье надёжную хватку Донхёка, кое-как продолжая стоять. — Хёк-и, — Марк играется зубами с нижней губой, вдруг испытывая фантомные ощущения поцелуя. — Чего, а? — моргает на него очаровательно румяный Донхёк. — Хёк-и, я люблю тебя. Прости, что так вышло. На это Донхёк только со смешком выдыхает. Он облизывает свои губы, тут же утирается запястьем свободной руки и недовольно морщится: — Ты целуешься, как собака. — Я не умею ещё, — смущается Марк, всё же выпрямляясь и оглядываясь вокруг в поиске шапки. — Я тоже. Но ты почему-то не слюнявый, — Ли кривится всем собой, продолжая растирать щёки, подбородок. А Марк, между прочим, так и не наблюдает шапку. Она, конечно, серого цвета, и вряд ли он так легко нашёл бы её в очках, а без очков и вовсе — гиблое дело. Но это не значит, что она вот так просто взяла и улетела куда-то вообще. — Эм, Хёк-и, — мальчишка начинает судорожно ходить вокруг и около, даже сгибается в поясе, щурится, пытаясь вдруг как-то заметить свой головной убор, — Хёк-и, а ты не видишь, где моя шапка? Донхёк наскоро оглядывается вокруг себя, а потом хватает Марка за предплечье: — А она вообще нужна тебе? Пожав плечами, Ли в последний раз оглядывается вокруг: — Ты прав, да, вряд ли она ещё понадобится мне. … На стенах снова и снова появляются надписи. Несколько ребят перевелись спустя неделю в другие школы. Учителя ведут уроки кое-как. И на их фоне привычно улыбающийся миру Тэиль кажется единственным профессионалом, единственным адекватным тут взрослым. Учитель корейского грузит их кучей сочинений на самые разные темы, странным образом увлекая ребят настолько, что и другие преподаватели корейского тоже берут эти темы, а потом и учитель искусства как-то смещает вектор своих старческих бурчаний под фортепиано на пламенные речи, неожиданно оказываясь очень интересным человеком, который умеет вести не только богемную жизнь. О, даже учитель Им оказывается ловким ловчим! Во вторник он смог поймать летящую между рядами записку, тут же выкинув её в урну. Он попал с первого раза, стоя в добром метре от решётчатого ведра. Чёрт возьми, это было впечатляюще! Марк понимает, что мир вокруг меняется. Он видит, как на глазах меняются преподаватели, раскрываясь с неожиданных сторон. Он видит, как ученики проявляют себя по-новому. У него вдруг появляются конкуренты для разговоров на уроках. По вечерам в комнатах общежития раздаётся смех, нисколько не мужские визги, кто-то играет на флейте, Джисон собирает клуб настолок. Мир вокруг стремительно меняется. Ещё неделю назад Марк бы абсолютно точно умер, всего лишь взяв Донхёка за руку, а теперь он обнимает своего одноклассника-парня-друга, целует до жёлто-зелёных кругов под глазами, считая что глупое название — «звёздочки» — не имеет ничего общего с тем, что он видит под веками, каждый раз по-настоящему уединяясь вместе с Хёком. Всё это время Марк не вспоминает даже о Тэёне, который делит…. Делил комнату вместе с их придурком-капитаном. Марк не вспоминает о Джено и своих письмах Джемину. Марк вообще ни о чём не думает, ни о чём не заботится. Он просто живёт. Залипает на уроках на доски. Первым затягивает: — Воу-воу-вооо! — когда в столовой мальчишки начинают кидаться едой. А Донхёк кидается в него морковью из супа. За что тут же получает тарелку на голову от сидящего рядом одноклассника — Кан Ихиёна. Чёрт возьми, оказывается, у одноклассников Марка есть имена! Оказывается, не все они — высокомерные придурки. А кто-то даже стремится подружиться с ним и только с ним. Вау, а ещё вчера его считали странным новеньким. Эйфория тянется долгих недели две, до тех пор, пока Марк не получает письмо от уезжающего в очередной тур Ченле. На листе всего два предложения: «В изменчивом мире легко измениться самому. И потерять всё». Марк разрывает лист на мелкие части, выкидывает в мусорку, обозначая своё отношение простым: — Глупости, Ле! … Хотя мир школы изменился, общий климат в 22-й остался прежним. Разве что с приближением своего дня рождения Ли Джено стал чаще плакать ночами в подушку. Первые пару дней сердце Марка разрывалось на части, в последние два — его стало тошнить от соседа. В порыве недовольства он сразу написал гневное послание Джемину, подкрепил это записанным голосовым с воем Джено — чтобы уж наверняка — и, жутко довольный собой, лёг спать. Джемин снова прочитал, и снова не ответил. Марк, конечно, не Ли Джено, и у него сдают нервы по отношению к Джемину. В конце концов, ведь Марк чувствует себя виноватым во всей этой ситуации, которая оказалась выгодной им всем. Да, подумать только. И вообще, кто-то должен поддерживать Джено, на которого теперь сыпется столько ненависти ежедневно, что он даже отказался от посещения баскетбола, а Ренджун беспокоится, что их общий друг однажды просто не встанет с кровати, полностью отдавая своё тело на переживание личной трагедии. Последнее сообщение этой ночью, которое Марк отправляет Джемину, не читая: «Джено любит Джемина так сильно, что готов пожертвовать собой. Насколько сильно любит Джемин Джено?» … Рано или поздно, но всё хорошее, как и всё плохое, заканчивается. Учителя привыкают жить по новым правилам, «коридорные», уставшие бегать за каждым вторым, теперь лишь изредка отлипают от стен, чтобы лениво разнять дерущихся на перемене мальчишек. Марк хватает Донхёка за ладошку, снова и снова умоляя прогулять тот или иной урок, обязательно обещая отработать, выучить пропущенное, ответить на следующем занятии, но — кого кто из них двух обманывает — ведь они оба забивают на учёбу, посещая лекции и практики только для того, чтобы кто-то из очнувшихся учителей вдруг не нажаловался директору, а тот не позвонил их родителям. — У меня строгая мамка, — как-то вдруг признаётся Хёк-и, сидя на подоконнике туалета, когда Марк, расположившись напротив, пинается с ним коленями в игривой манере, — Мне она ещё как-то что-то прощает, а вот Джиюн спуска не даёт. — Хмммм, — затягивает Ли, когда скользит носком обуви по самой кромке пластика, и всё же роняет ногу на пол, — Хорошо, что тебя тоже сюда отправили. Иначе мы бы не встретились. Разве нет? — Да, никогда бы не познакомились, — улыбается. Так тепло и солнечно улыбается, что Марку становится спокойнее на душе. Он попадает в свой мир гармонии, который убаюкивает на волнах незатейливой мелодии, напеваемой Донхёком сквозь плотно сжатые губы. Какие же чудесные у Хёк-и губы. Стыдно признавать, но каждый раз оказываясь лицом к лицу перед ним, Марк думает о поцелуях. Иногда Донхёк обнимает его и чмокает в шею, хватает за запястье и подносит костяшки пальцев к губам, но Марку не нравится делать что-то подобное. Ему нравится целоваться в губы. Всё ещё слюняво, чтобы смотреть потом, как Хёк-и утирается и ворчит, дождаться, когда тот вытрется полностью, и поцеловать снова, ещё дольше и более вязко. Пусть не утирается. Это выглядит странно, неприлично до чертиков в карманах брюк, но Марку нравится. Подперев щёку ладонью, Марк подпевает Донхёку, всё ещё думая о губах и поцелуях, когда до него доходит: зачем думать, если можно делать. И ему ведь ничего не стоит схватить Ли за колени, притянуть ближе к себе и поцеловать. Марк так и делает. А чтобы Хёк-и не слетел с узкого подоконника, крепко держит за спину, давит большими пальцами под рёбрами. Хотя они целуются уже семьдесят третий раз — не то, чтобы Марк считал, но он как-то пытается понять, с какого раза научится как следует целоваться. На 73-ем он приходит к выводу, что правильной техники не существует в принципе, даже если он как следует почитает все мануалы, всё равно получится так, как получается. А получается и на 73-ий раз также сногсшибательно, также жарко тут и там, также плохо и волнительно от понимания, что вот, есть он, есть Донхёк, и они настолько вместе, что сидят рядом в объятиях друг друга и целуются. Не по-детски в щёку, а совсем-совсем по-взрослому, каждый раз боясь повысить рейтинг. Если Марк прибавит в их отношения ещё пару цифр, то точно умрёт. Да, поцелуй с Хёком он ещё пережил, но вот то, что может произойти дальше — абсолютно точно нет. Да, он отключится, потеряет сознание на самом важном моменте. Из-за эха в пустой уборной трель звонка с урока звучит слишком громко и пронзительно, так что Донхёк всё же сваливается с подоконника, а Марк смотрит в пустоту перед собой, не сразу понимая, куда исчезла его первая любовь. … Марк не торопится утверждать, что привык просыпаться рывком, хватать фонарик в руку, прижимать одеяло к подбородку, щуриться, чтоб в кромешной темноте их комнаты различить силуэт у двери, но мальчишка именно так и делает, когда в 22-й кто-то ходит. Это большая тень басом ругается матом, скидывает с плеча тяжеленный туристический рюкзак и без сил падает на пол. Нажав на кнопку, Марк подсвечивает развалившегося на полу Джемина, отмечая новый цвет волос того, поднимает свет выше, чтобы на соседней кровати увидеть растерянного Джено, вжимающегося в самый дальний угол стенки. — Белые воротнички, — вдруг смеётся На, вскидывая руки вверх, широко растопырив пальцы, — Меня нельзя брать на понт, я очень понтовый! — его смех дрожит из глубин живота, превращаясь в жутковатое рокотание, — И я люблю Джено ещё СИЛЬНЕЕ!!! На всякий случай Марк выключает фонарик. Это было слишком громко. Да, мягко говоря. Марк был тише, когда месяц назад мчался по коридорам с листовками — Джемин громче раз в пять, как минимум. А Ли Джено в последние пару недель как-то особенной любовью местных не может похвастаться. Это, опять-таки, очень мягко говоря. А тут является На и орёт о своих чувствах. О, видимо не только орёт. Потому что из-за двери разносятся возмущённые крики, кто-то призывает тащить ацетон. — Что ты сделал? — Марк вскакивает со своей кровати и, перепрыгнув ночного гостя, вылетает в коридор, где несколько ребят пытаются стереть рукавами ночных рубашек надписи на стенах и дверях. И все они — о любви Джемина к Джено. Подсвечивая слова фонариком, Марк идёт от одной строки к другой, читая: «Джено — самый умный парень», «Джено — самый стройный парень», «Я люблю Джено», «Я буду заступаться за Джено», «Я прошу прощения за Джено». Особенно Марк замирает перед дверью, которую никто ещё не открыл, на ней написано: «Я — На Джемин. И я тот самый парень, который тайно проникает к Джено. Я бешеный =) «. — Эээээ, — рядом с Марком встаёт мальчик на два класса младше, он тыкает пальцем в смайлик и вскидывает бровями, — Ээээ, интересно, конечно, я может, рад, но как бы, а зачем, это на моей двери, вообще, я тут при чём, типа, ну? То, как он реагирует на надпись, как пытается составить слова в предложения, умножая неловкость своей речи до невозможных величин, смешит Марка. Он хохочет, вдруг узнавая в этом мальчишке себя: сам такой же неловкий и дурной. Да, может быть, все они такие. — Парень, я тоже не знаю, зачем Джемин это сделал, — заговаривает Ли, опуская ладонь на острое плечо жителя этой несчастной комнаты, — Но тебе стоит радоваться, что это всего лишь мел. — Да, спасибо, — неопределённо-благодарно отзывается мальчишка, всё же вставляя ключ в скважину и входя вовнутрь. Пожалуй, прямо сейчас надпись на двери волнует его не так сильно. Со смешком подходя к 22-й Марк задумывается: а где, собственно, был этот мальчишка прежде, и почему надпись увидел только сейчас, и сколько он был ночью непонятно где, если вернулся на самое горячее? Ли отмахивается — его это не касается. В конце концов, у каждого тут свои секреты, а он и без того знает слишком многое. Первое, что спрашивает Джемин, по возвращению Марка в комнату: — Они стирают надписи? — Кто как, — Ли пожимает плечами, скидывает тапки и обходит всё ещё лежащего на полу На, — Ты почему ещё тут? — Вроде как, меня должны позвать. — Кто? — Угадай, — короткий хохоток. Усаживаясь на свою кровать, Марк понимает. Он переводит взгляд на Джено, который сидит, низко опустив голову, спрятав лицо под чёлкой. Джено должен позвать Джемина. Но он молчит, пытается слиться со стеной. Марк просто понять не может: Джено стыдно, неловко, страшно? Или он не рад уже Джемину? Ныл две недели, а теперь и смотреть на На не хочет? Это шутка такая местная, или просто Ли чего-то не понимает? — Позови меня, — садится на своём месте Джемин, поднимается на колени, шаркает ими по полу, подходя ближе к кровати Джено, опускается на ту локтями, — Позови меня. Почему ты не зовёшь меня? — Не хочу, — отзывается Джено. Настроение резко меняется. И Марку приходится закусить нижнюю губу, чтобы удержаться и не лезть в эти дебри. Потому что то, что происходит между этими двумя — настоящий лес густой, который тянется ещё далеко до попадания Марка в эту треклятую школу, и, судя по всему, будет тянуться дальше, даже когда они все закончат тут обучение через пару лет. — Тогда, я пойду? — Джемин поднимается на ноги. Стоит, ждёт. Он легко найдёт, где переночевать сегодня. Они все знают это. Когда На уже делает шаг в сторону, Джено отмирает. Это получается так неожиданно, что Марк сперва думает, что ему кажется, ведь не мог Ли сделать такой прыжок, всем своим телом, точно дикая кобра, не мог он распластаться животом на кровати, ногами кверху, чтобы успеть схватить Джемина за запястье. Оказывается, Джено смог. И когда Джемин оборачивается, когда садится рядом, ведёт свободной рукой по его волосам, закидывает колено на бедро Ли…. Марк думает, что ему пора к Донхёку, потому что сегодня спать крепко в этой комнате у него не получится.