Sketches.

— А ты всерьёз намерен выиграть? Дазай задумчиво цепляет подбородок рукой и улыбается в ответ. — А почему нет? — Фёдор блаженно улыбается, заведя руки за шею и опрокинувшись назад, — Таких как я много, а мы и есть игроки. Ибо по одну сторону от нас подпольные организации, например как Портовая Мафия, что считают себя реальными быдлами, а по вторую Правительство, что нас самих этими быдлами и считают. Они хотят, дабы мы о них позаботились, хотя сами на себя уже давно наплевали и даже палец о палец не ударят. А у кого в руках реальная власть, уже давно стали Богами. Сидят настолько высоко, что не видят в нас ни серьёзного врага, ни надёжного союзника. У них лишь одна беда: они не бессмертны. И остаёмся только мы, где-то ты выгоден мне, где-то я тебе, каждый играет в свою игру. — Ты думаешь, что ты игрок? Забавно, — Смеется Осаму, кладя руку на лик, — Ладья на ладью. — Пешка бьет ладью. Погляди на власть. Они особо не церемонятся, показывают народу несколько зажигательных спектаклей, а люди с удовольствием наблюдают за ними. Однако так будет не всегда, когда-то им будет уже не за чем наблюдать. Тогда им придётся возвести жертву. И власть народу, будь уверен, сию жертву предоставит. Нас с тобой. Вот так и получается, — Лениво зевает он, — этакая игра. С одной стороны народ, коему наплевать на себя, с иной стороны власть, коей наплевать на народ. А по центру мы, что кому-то, вроде как, что-то должны, но что и кому, — Фёдор хихикнул в знак пояснения, — Непонятно. — А ты наивнее, чем кажешься. Слон на слона семь. Убирая руку с лика, он операет теперь ей щеку. — Да ну? — Достоевский выпрямляется, отводя взор куда-то в сторону, будто давая себе время на раздумие, — Я напротив, считаю, что это ты столь наивен. Ибо ты-то и проигрываешь в нынешней войне. Хах, да в шахматах, к слову, тоже. — Игра порой предусматривает жертвы. Чрез скрежет зубов, хотя все с той же улыбкой выпаливает он. — Ферзь бьет королевскую пешку. Ах да, жертвы-жертвы... я, по-моему, уже говорил про них. Ты клонишь к тому, что жертва может быть так же велика, как и твоя сущность? Неужто готов пожертвовать собой ради победы? И кто же тут наивен? Он убирает руки, что были за шеей, кладя локти на колени, а сам, наклоняя голову в бок. — То, что я буду поблагороднее тебя, Федор-кун, не делает меня наивным. Заметь, я, в отличии от тебя, немногословен, но ты знаешь обо мне достаточно многое. Это не делает меня слабее, или же глупее, это делает меня просто безоружным. Я вынужден сидеть тут, выясняя твой план, не имея при том запасного плана. У меня нет цели как у тебя, нет привилегий, нет принципов и оружия за спиной. — К чему ты это? — Будто не знаешь! Думаешь, я не пойму. Все это время ты говорил о том, что мы похожи. Обобщал нас, делая похожими, единым целым. Но это не так. Ты не то, чтобы другой, ты просто не человек. Ты сам не особо имеешь представление о собственной сущности, потому часто занимаешься самокопанием. И копая все глубже и глубже, сантиметр за сантиметром, ты все больше осознаешь, что далеко не человек. Ты желаешь устроить анархию, тем самым, добивившись сделать некий баланс между жизнью и смертью, преступлением и наказанием... но вот будет ли он достигнут? — Дазай рассмеялся, — Кто знает? Слон бьет слона. Тебе шах и одновременно мат. — Впечатляюще. — Игра окончена, Федор-кун. Прими свое поражение. И не только в шахматах, в войне тоже. Как говорится, — Скучающе отводит взгляд Осаму, — Око за око, зуб за зуб. Вскоре ты ответишь за все. — Это угроза? — Это предупреждение. В Мерсо мы долго не протянем, я уверен, что ты подстраховался на этот случай, потому как выберешься, будь осторожен. — Когда мы решим наши дела здесь, я придумаю самый изобретательный конец для Вооружённого Детективного Агентства. А потом и для остальных организаций тоже. — Самонадеянность в твоём репертуаре. Не боишься проиграть? — В этой войне я уже поиграл. Однако выигрывать именно сию войну не было в моих планах, выиграть было в планах Фукучи. Я лишь воспользовался его воодушевленностью, не предупреждая о последствиях. — Эта война же устроена лишь ради устранения их... — Да, так и есть. Однако война обратится для него провалом, он умрёт, проиграет. Упадёт в глазах народа, станет самозванцем. Хотя его цели были достаточно благими... он действительно боролся за справедливость. Как и я. Но я борюсь за неё несколько иными методами, более действенными и эффективными. Пока он будет разлагаться в гробу, я поставлю уже на сей момент весь мир на колени. — Порой невольно вспоминаю одну твою фразу... «самонадеянность заменяет глупцу интеллект», так? Смешно, однако, получается. Ты же в итоге не сумеешь даже пальцем пошевельнуть, ведь будешь как обычно, занимать роль только наблюдателя. Что уж там про «поставить весь мир на колени». — И то верно... — Достоевский обречённо вздыхает, хватаясь костяшками пальцев за конец робы, — однако одно ты упустил из виду.

***

И Дазай, сказать честно, долго не понимал, что же он упустил. Не понимал, что смерть свою тот ждал, и даже, кажется, подыграл ему к концу. Лишь дабы позже Федор вонзил ему нож в спину. Он убьёт его. Хоть и, казалось бы, уже два года о нем нет вестей, но Осаму чувствует его отдалённое присутствие. Чувствует, как тот выслеживает того; чувствует, как его грудь вздымается с каждым новым судорожным вздохом, ибо он бежал за тем несколько кварталов, дабы не упустить из виду. Они вдвоём ждут развязки. Дожидаются. Жаждят.