Carry Me Home

Библиотека находится далеко, в извилистых лабиринтах Магического техникума. Сеть из коридоров, изгибающихся и перетекающих друг в друга, проходит под землёй. Вероятно, они были так спроектированы специально для того, чтобы люди терялись в пространстве. И Итадори неизбежно проигрывает в этой схватке. Сугуру тормозит его и показывает правильный путь. — Кстати, — начинает Сугуру, стоя у входа в библиотеку и держась за дверную ручку, — почему ты так торопился уйти? Признаю, что атмосфера на кухне была не слишком приятная, как и спектакль, разыгранный между Фушигуро и обоими Годжо, но… — Ты ведь хотел уйти, правда? — улыбается Итадори. Улыбка у него солнечная, похожая на одуванчики. Сугуру какое-то время пристально смотрит на него. Сначала хочет начать всё отрицать, но передумывает. — Как ты это понял? — Не знаю, просто… мне так показалось, — смущённо отводит взгляд Итадори. Нет — не смущённо. Застенчиво? Сугуру теряется, потому что не может найти подходящего определения. — Понятно, — вздохнув, говорит он. — Ты хорошо умеешь ладить с людьми. Но не так хорошо, как это делает Сугуру: сам он тщательно продумывает все свои шаги, основываясь на наблюдениях и анализе, и меняет личину в зависимости от того, что ему нужно в каждой отдельной ситуации. Нет, Итадори по природе такой. — Наверное, — смеется Итадори. Сугуру улыбается ему в ответ и наконец открывает дверь в библиотеку. — Это был комплимент, не переживай. — Спасибо! Они заходят в библиотеку вместе. Сугуру придерживает дверь, Итадори на секунду застывает, прежде чем пройти внутрь, и Сугуру проскальзывает за ним. Тяжёлая деревянная дверь закрывается за ними с глухим стуком. Раздаётся эхо. Библиотека ничуть не изменилась с тех пор, как Сугуру впервые увидел её на первом курсе. И сотни лет назад она была такой же, фантазирует он. По коже бегут мурашки. Он делает вдох, а затем выдох. Воздух здесь сухой, словно истлевшая бумага. — Ух ты, — говорит Итадори, и его громкий голос не кажется чем-то инородным. В библиотеке тихо, но не бесшумно. Здесь обитает проклятая энергия, она непрерывно поддерживает порядок, чистоту, сухость и безупречность этого помещения, и она же издаёт низкий гул. — Я… никогда здесь не был. — Первогодок обычно не пускают сюда без сопровождающих. Колледж является одним из столпов магии в Японии и, следовательно, во всём мире. Ты сейчас видишь крупнейшую на планете библиотеку, принадлежащую шаманам. Итадори вглядывается в освещённую светильниками темноту. Ряды вырезанных из камня стеллажей извилисто уходят вглубь, так далеко, что Сугуру не видит, где они заканчиваются. Библиотека представляет собой лабиринт, непостижимый для каждого, кто не знаком с её устройством. — А здесь есть проклятые книжки? Вроде тех, что показывают в фильмах? — Да, но они хранятся в тяжёлых переплётах и в секциях с ограниченным доступом, — фыркает Сугуру. — Ого… — Просто держись рядом, — говорит он, расправляя плечи и направляясь к открытой секции, посвящённой высокоранговым проклятиям. Он проворно передвигается по каменному полу библиотеки. — Но будь осторожен: наказание за проход в запрещённую зону может варьироваться от обычного срабатывания сигнализации до физических увечий. — Это очень обнадёживает, — шутливо говорит Итадори и уверенно шагает за Сугуру, с любопытством оглядываясь по сторонам. — Это серьёзный вопрос безопасности, сохранения важных отчётов и доверительных отношений между колледжем и организациями, которые великодушно согласились отдать сюда свои документы на хранение, — Сугуру резко заворачивает за угол. — Сатору однажды забрался в закрытую секцию клана Зенин, и случился пиздец: руководство созвало недельное национальное собрание шаманов, а Сатору на полгода запретили посещать библиотеку. Это было очень весело. — Ничего себе… Сугуру останавливается перед одним из стеллажей с книгами, обводит взглядом корешки и наконец находит то, что искал. Он поворачивается, чтобы посмотреть на Итадори, и видит, что тот хмурится. Оу. — Что-то не так? — Нет, — отвечает Итадори, — просто… хотел сказать, что учитель не так уж плох, понимаешь? Я многому у него научился. В основном сражаться. И я до сих пор жив. Если бы не учитель… — Ты сейчас пытаешься защитить его, — говорит Сугуру. — Говоришь, что знать о проклятии, сосудом которого ты являешься, не очень-то и необходимо — по крайней мере, если сравнивать это со всем остальным, с чем тебе приходится иметь дело. — Я… Да, — поморщившись, говорит Итадори, — наверное. Сугуру выдерживает паузу. — Ты прав, — в итоге признаёт он. — Я недостаточно хорошо всё обдумал, хотя всё ещё считаю странным, что он сразу не рассказал тебе о базовых понятиях или, как минимум, не подкинул пару книг по шаманизму. Я не… не пытаюсь сказать, что ему на тебя наплевать, — просто для него странно думать как о Сатору, выполняющем воспитательную функцию, так и о том, что тот способен с ней хорошо справляться. Вот и всё. — Не волнуйся. Меня это не задело. — Тогда ладно! Просто мне захотелось рассказать про учителя! — Итадори улыбается и переключает внимание на полки. Сугуру проводит кончиками пальцев по корешкам книг, прежде чем остановиться на одной, в твёрдом переплёте, и вытащить её. — Это сборник со всеми известными историческими записями о Двуликом Сукуне, переведёнными на современный японский язык, — он протягивает книгу Итадори и тянется ещё за одной. — А в этой более общая информация о нём. Думаю, для начала подойдёт хорошо. Итадори неуверенно берёт книги. — Спасибо! — Без проблем. Сугуру хмыкает, вполуха слушая, как Итадори бормочет что-то по поводу объёма чтения. Он переводит взгляд на следующий ряд. Проходы освещают светильники, небольшие стеклянные конструкции едва ли больше кулака Сугуру по размеру, в каждом из них бережно заключён зловеще мерцающий ониби. Их голубой свет отбрасывает тени на каменные полки и угловатые корешки книг. Сугуру бессмысленно водит по ним пальцами, пробегая глазами названия, пока наконец не находит то, что искал. Он плавно достаёт старинную книгу. «История взаимоотношений японских шаманов и нешаманов», автор Ютака Камо. Сугуру листает старые, потрёпанные страницы. — Что это? Он вздрагивает от звука голоса Итадори. — Я прочёл эту книгу пару месяцев назад, — отвечает Сугуру. — Она об истории шаманов и нешаманов. — Круто! С губ Сугуру чуть не срывается смешок, быстрый и злой. Итадори вряд ли бы так отреагировал, если бы знал хоть что-нибудь об этой истории. — А почему она в этом ряду? — продолжает Итадори. — Перенесли из соседней секции, — говорит Сугуру, показывая рукой за угол. — Вероятно, она находится так близко к материалам, посвящённым Сукуне, из-за того, как в ней затрагивается его тема. — И как же? — нахмуривает брови Итадори. Сугуру прислоняется к каменной колонне. Её твёрдые выступы впиваются ему в спину. — Ты ведь слышал о Золотом веке магии? — Ага, — кивает Итадори. — Вроде бы. Эпоха Хэйан, верно? — Мм… — Сугуру медленно пролистывает введение и первую главу. — Он назывался Золотым не из-за большого количества живших тогда гениев, хотя они тоже были, а потому, что шаманов в принципе было больше. Итадори кивает. — А почему? — Не пойми меня неправильно, — говорит Сугуру. — Шаманов никогда не было много. Мы всегда были в меньшинстве, но тогда нас было значительно больше. Можно сказать, что Сукуна положил конец Золотому веку магии. Из-за него начался спад. Рука Итадори тянется к отметинам под глазами, но он быстро отдёргивает её. — Он правда убил так много?.. — Да, — отвечает Сугуру, — но не только это вызвало резкое сокращение численности шаманов. Мы можем сказать, что Сукуна положил конец Золотому веку, потому что в результате устроенной им кровавой бойни произошёл культурный сдвиг. Сугуру чувствует, что заводится. Его проклятая энергия начинает бурлить, гудеть, жужжать и извиваться. Библиотечная прохлада оседает на коже, вызывая мурашки. Он до скрипа сжимает зубы. — …Культурный сдвиг? — прищуривается Итадори. До него не доходит. — Среди нешаманов, — объясняет Сугуру, сжимая побелевшими пальцами страницы книги. — Сукуна был шаманом до того, как стал проклятием, поэтому они стали думать обо всех шаманах, как о существах, подобных ему, — что за невежество. — Поэтому они нацелились на нас. Между шаманами и нешаманами всегда существовала непреодолимая пропасть, но начиная с этого момента… Сначала это было неорганизованное движение, всеобщая ненависть и страх среди нешаманов, но затем император приказал провести чистки. Итадори застывает. — Но… разве шаманы не… как они вообще?.. — Ты абсолютно прав, — чувства, выплёскивающиеся на поверхность, отвратительны. Они гротескны, и Сугуру понимает, что ему лучше их не показывать, но его сердце колотится о рёбра, а кровь стынет в жилах, и он не может сдержать презрительную усмешку, которая искривляет его лицо. — При обычных обстоятельствах попытка убить шамана была бы смехотворна, зато справиться с нешаманом было бы легче лёгкого. И нешаманы той эпохи знали это. Так что, Итадори, угадай, что они сделали? Итадори делает маленький шаг назад. Сугуру расслабляет лицо, придавая ему более безмятежное выражение. В конце концов Итадори говорит: — …Яд? — Хорошая догадка! И это тоже было, — Сугуру ничего не может поделать со странной интонацией, которая появилась в его голосе, с этой опасной резкостью. — Ты знал, что на самом деле шаманы — не такое редкое явление, как ты думаешь? Мутация, которая даёт человеку доступ к проклятой энергии, не настолько неординарная вещь. Причина, по которой нас так мало… уровень смертности. У шаманов в целом чрезвычайно высокий уровень смертности, и он достигает пика в возрасте от трёх до семи и от четырнадцати до восемнадцати лет, — от трёх до семи — потому что проклятия становятся агрессивными, когда их замечают, а маленькие дети ещё не научились не смотреть, и они неспособны защитить себя. От четырнадцати до восемнадцати — потому что именно тогда шаманы начинают сражаться с проклятиями, но им недостаёт опыта. — Другими словами, мы уязвимы, прямо как дети. Итак, что же сделали нешаманы той эпохи? На лице Итадори осознание. На то, как расширяются его глаза, бледнеет кожа и кривятся губы, жутковато смотреть. — Они… — Окружили их и убили, — помогает ему Сугуру. Вероятно, лучше сказать это самому, чем вытягивать слова из Итадори, но в том, как Сугуру выплёвывает их, нет ничего хорошего. — Нападали на шаманов-подростков, когда те были вымотаны охотой за проклятиями, убивали совсем маленьких детей в их кроватках, — невежество — это не грех, но вот к какому результату оно привело. Никакой разницы. Итадори выглядит так, будто его подташнивает. — Неужели такого рода вещи всё ещё?.. Сугуру проглатывает злобный смешок. — Настолько драматично? Нет. Но несмотря ни на что, подобные настроения сохраняются в сельской местности. Деталей никто уже не помнит, но детей-шаманов по-прежнему убивают из-за суеверий. Как бы жёстко сейчас ни говорил Сугуру, он не может найти ничего хорошего в нешаманах. Они ужасны сейчас точно так же, как и тысячелетие назад, они ужасны, когда Сугуру зажимает между зубами омерзительное проявление их гнилой сущности. Когда окунает свою душу в худшее из человеческих проявлений. С какой стати шаманский мир до сих пор носится с ними? Это мир лжи, мир покрытых позолотой банальностей о долге и защите слабых, а под этим блеском — всё прогнило. И Сугуру живёт в этой лжи, ходит по треугольнику Пенроуза из шаманских тел, как будто в этом есть какой-то смысл… — Ого, — говорит Итадори. Похоже, что он хочет что-то добавить, но не может найти подходящих слов. — Не то чтобы это было совсем глупо с их стороны. Это правда — только шаманы способны превратиться в проклятие, подобное Сукуне. Будь правда такова, что любой шаман мог бы стать настолько могущественным проклятием при развитии своего потенциала, то тогда да, это могло бы оправдать резню, — слышит Сугуру свои собственные слова, слышит свой злобный тон. Его проклятая энергия превращается в голодное, живое существо, корчащееся и терзающее его. — Их ошибка заключается в том, что они предположили, что это неизбежно. Сукуна был особым случаем — магом беспрецедентной силы и злобы. Его становление проклятием было преднамеренным, но всё же предотвратимым явлением. Иронично, не правда ли? — ему следует замолчать, ему правда нужно это сделать, но… — Они убивают, следуя своему предположению, что это шаманы создают проклятия, в то время как они сами… Внезапно книгу, которую он крепко сжимал пальцами, вырывают у него из рук. Сугуру вздрагивает, резко оборачивается и… — Какая увлекательная беседа, — беспечно говорит Годжо, зажимая книгу между пальцами и закрывая её с резким щелчком. Он наклоняет голову в сторону Сугуру и Итадори. В темноте он выглядит опасным, синий свет углубляет резкие тени от его тонкой улыбки. — Юджи, не напомнишь, о чём вы разговаривали? У Сугуру в груди холодеет от ужаса. Итадори испытывает явное облегчение от появления Годжо. — Эм… Гето просто рассказывал мне об истории магии! И всё! А ещё он выбрал для меня книги о Сукуне! Годжо хмыкает, выхватывает книги прямо из рук Итадори, просматривает их обложки и содержание, а затем возвращает обратно. — Отлично! Звучит весело! — он всматривается в книгу, которую забрал у Сугуру. — История шаманов-нешаманов, да? Она может быть неприятной с обеих сторон. Клан Зенин и, в меньшей степени, клан Камо печально известны тем, что считают нешаманов за нелюдей. Он говорит так, словно знает. Ни Сатору, ни Годжо — ни один из них не должен знать об отвратительных (но оправданных!) мыслях, которые крутятся в голове у Сугуру. Он ненавидит лгать, ненавидит жить во лжи, ненавидит всё это так сильно, больше всего на свете он хочет быть честным с Сатору, но… — Он прав, — Сугуру наконец возвращает себе самообладание, он выглядит спокойно и по-взрослому. Аккуратно стабилизирует поток проклятой энергии, заставляя её выровняться и успокоиться. — Со стороны шаманов тоже не всё было идеально. Уверен, что об этом написано множество книг. Ты можешь их найти, если захочешь. Годжо мурлычет что-то себе под нос и засовывает книгу Сугуру в карман. — Немного тяжеловато. Ты, Юджи, сконцентрируйся на чтении книг о Сукуне, ясненько? Итадори кивает. — Так точно, учитель. — Супер! — Годжо хлопает в ладони с фальшивым воодушевлением и не слишком деликатно начинает подталкивать его к выходу. Сугуру бросает на Итадори пристальный взгляд и решает не следовать за ним. Через пару минут возвращается Годжо, один. Сугуру смотрит на него. На эту версию Сатору. В этом времени Сугуру умер десять лет назад, верно? Годжо не может ничего знать, в этом нет никакого смысла. Сугуру не собирается ни о чём рассказывать Сатору в ближайшее время. В этом нет смысла. В конечном итоге Сугуру спрашивает, растягивая слова: — Ты хочешь мне что-то сказать? Руки Годжо засунуты в карманы, ему требуется пара мгновений, прежде чем ответить. — Нет, — с акцентом на «т». — Чудесно, — ровным голосом произносит Сугуру. — Так почему ты всё ещё здесь? — Знаешь, эта библиотека огромна! Что, если ты заблудишься? Я очень ответственный взрослый, я не могу позволить детишкам теряться в библиотеках! Только подумай об этом! Бедный маленький Сугуру, умирающий от голода в библиотеке, в холоде и одиночестве! Просто кошмар! Сугуру подавляет желание вздохнуть и прижаться пальцем ко лбу. — Если ты не хочешь рассказывать сам, тогда просто скажи уже это, придурок. — Хм… Рассказать? Рассказать что? В ответ Сугуру дарит ему свою лучшую улыбку — в основном, чтобы настоять на своём, он знает, что Годжо видит его насквозь, — и говорит: — То, что ты притворяешься тупым, не значит, что ты ловко меня провёл, — вздыхает он и проходит мимо Годжо. — Я ухожу. До встречи. - Он находит Сатору недалеко от автоматов. Он сидит на скамейке во внутреннем дворе, и Сугуру на мгновение задерживает на нём взгляд, прежде чем вновь повернуться к автоматам и набрать нужные цифры. Смузи (для себя) и две упаковки анпан (для Сатору). Однако, когда он подбегает к Сатору, тот на него даже не смотрит. Стоит ещё один жаркий сентябрьский день, солнце припекает шею Сугуру, но ветерок с гор приятно прохладный. Сатору сидит, лениво развалившись, на скамейке, плечи опущены, ноги широко расставлены, голова запрокинута к небу. Свет резко отражается от оправы очков. — Привет. Фраза остаётся без ответа. Нахмурившись, Сугуру опускается на скамейку рядом с ним. Над ними раскинуто небо, окрашенное в голубой и малиновый, солнце больше похоже на ослепительное белое пятно, облаков нет. Свет настолько яркий, что обжигает глаза, и спустя несколько мгновений Сугуру отводит взгляд и снова смотрит на Сатору. — Сатору. На этот раз Сатору резко выпрямляется и глядит на Сугуру. Очки сползают на нос. Он не улыбается. Внутри Сугуру нарастает тревога. — А-а-а, — стонет Сатору, его тело обмякает так же быстро, как и выпрямилось до этого, — ты тоже ведёшь себя странно! — Блядь, не неси херни, — поднимает брови Сугуру. — Всё странно! Это полный отстой! Хуже всего! Оу. — Ну да, — соглашается Сугуру, потому что будущее-которое-может-наступить (наступит?) тоже выводит его из себя. Что? Но… — Подожди, что ты имеешь в виду, когда говоришь, что я веду себя странно? — Потому что так оно и есть! — жалуется Сатору плаксивым голосом. — Ты натягиваешь эту фальшивую улыбку, но она не значит я подшучиваю над тобой, она значит мне грустно, и твоя проклятая энергия продолжает жечь глаза, а ещё ты больше мне не подыгрываешь! Чёрт знает что. — …Ого, — говорит Сугуру, и он не уверен, почему это застаёт его врасплох. Он умеет читать Сатору, так почему его должно удивлять, что Сатору умеет читать его? — Прости. — Заткнись, — сердито говорит Сатору. — Ты заткнись. — Это полный отстой. — Ты уже говорил. Стук. — Это просто странно, понимаешь? — голос Сатору тихий, и теперь он как бы… погружён в себя. Он ставит ногу на скамейку и подтягивает колено к груди, кладёт на него подбородок и обнимает себя за плечи. — Я здесь, а тебя здесь нет. У Сугуру что-то сжимается в груди. Он думает о Сёко, о Годжо, я уже забыл, что он был настолько молод… и, конечно, о том, что рано или поздно всё раскроется, но… Мне кажется, я мёртв в этом времени, хочет сказать Сугуру, но не может найти в себе сил произнести это, мне кажется, я скоро умру. — Может быть, я уехал в Киото, — слабая попытка утешить. Отвлечь его. Лицо Сатору кривится. — Не неси херни. — В жизни всякое случается, — пожимает плечами Сугуру. — Хуёвый из тебя лжец, — пальцы Сатору дёргаются. — Ну нет, — я просто не хочу тебе лгать, я так устал тебе лгать. — Я великолепный лжец. Это вызывает у Сатору раздражение. — Тогда почему я могу сказать, что каждое твоё слово прямо сейчас — полная чушь? — Может быть, потому, что я даже не стараюсь, а? — снова пожимает плечами Сугуру. — Так ты признаёшь это! — По идее, — говорит Сугуру, — технически я не делал никаких конкретных заявлений. Сатору бормочет что-то невразумительное и больше ничего не отвечает. Солнце светит на небе слишком ярко, Сугуру ощущает жар на коже. Он открывает свой смузи и передаёт Сатору анпан. Тот берёт его, сердито разрывает упаковку и вгрызается в булочку. Немного начинки из сладкой красной фасоли размазывается по губам. Они не разговаривают. В тишине Сугуру задаётся вопросом, знает ли Сатору о том, что знает он сам. Эту тихую, неозвученную правду о судьбе Сугуру. А ещё он боится спросить даже сам себя, но всё равно хочет знать, ушёл бы он в том случае, если бы не был мёртв. Хочет знать, подозревает ли Сатору об этом. Вообще, не должен, но Годжо говорил так, словно знал, и… — Эй, смотри, — вдруг говорит Сатору. Сугуру выныривает из своих размышлений. Годжо и Сёко выходят из одного из зданий во двор, разговаривая друг с другом. Сидящий рядом с ним Сатору без колебаний спрыгивает со скамейки и направляется к взрослым. В его шагах чувствуется решимость. О нет. — Сатору, подожди, — говорит ему Сугуру. Он ставит свой смузи и пытается догнать Сатору. Его слова остаются незамеченными. — Приветик! — Сатору останавливается перед Годжо и Сёко, покачиваясь на носках. Сугуру подходит к ним, расслабляя лицо и убирая хмурый взгляд. — Приветик, — лениво здоровается Сёко, засовывая планшет под мышку и передавая ручку Годжо. — Чего от меня хотят дурачки из прошлого? — Не так уж много! — ухмыляется Сатору. Эта его ухмылка всегда предвещает неприятности. — Один вопросик! — Неужели, — хмыкает Сёко. Сугуру рассеянно теребит мочку уха и встаёт сбоку от Сатору. Изучает Сёко — она, как всегда, выглядит уставшей — и Годжо. Одной рукой он крутит ручку, которую ему дала Сёко, вторая засунута в карман. — Ага! — Сатору перестаёт раскачиваться и прислоняется к Сугуру. — Итааааак, в общем, когда Сугуру умрёт? Ручка, которую крутит Годжо, резко застывает. В лице Сёко ничего не меняется. Сугуру чувствует, будто прирос к земле. — Что навело тебя на эту мысль? — мягко спрашивает Сёко. — Да брось, — преувеличенно раздражённо говорит Сатору, закатывая глаза, и Сугуру видит это совсем близко. Сатору давит на него всем весом, Сугуру меняет положение, чтобы они оба не упали. — Мы не настолько тупые, знаешь ли! — Что, если он просто уехал в Киото? — поднимает брови Сёко. — Сейчас сентябрь, — нетерпеливо говорит Сатору, — а это значит, что программа обмена состоялась несколько месяцев назад, я повсюду вижу остатки проклятой энергии участников. Если бы Сугуру был в Киото, он бы к этому моменту вернулся обратно, но я не ощущаю его проклятую энергию от слова совсем. А если бы он был за границей или что-то в этом роде, вы бы просто сказали нам об этом вместо того, чтобы предлагать вариант с Киото. И никто не упоминает про него. И Яга всё ещё нас избегает. Делаем вывод — он мёртв. Неважно, Сатору всё равно не знает. Он ведёт разговор, как будто существует всего два возможных варианта: Сугуру вместе с Сатору (шаман, сражается с проклятиями, находится на его стороне) или Сугуру мёртв. Он даже не допускает возможности, что Сугуру здесь нет по причине разрыва связей с колледжем, приносящим шаманов в жертву. Сугуру, конечно, мёртв, что ещё может значить я уже забыл, что он был настолько молод, но… — Хм, — Сёко наклоняет голову в сторону Годжо, — я не буду этого делать. Годжо строит ей рожицу. — Собираешься кинуть меня? Жестоко! — В любом случае это твоя проблема. — Что? — лицо Годжо становится по-настоящему кислым. — Теперь это… — Давай уже! — почти орёт Сатору. — Отвечай на вопрос! Когда Сугуру умрёт? Возникает небольшая пауза. Сугуру переносит вес тела с одной ноги на другую, золотистый ветер с гор касается его лба. С лица Сатору испаряются эмоции. Тревога снова скручивает внутренности Сугуру. Сатору не двигается, пристально смотрит на взрослых, почти пожирая их взглядом. Сугуру ужасно хочется прервать это молчание, сменить тему, но… Это какое-то нездоровое любопытство. В конце концов Годжо вздыхает и сдаётся. — Это случилось перед Рождеством. В прошлом году. Что. В прошлом году? Ложь, хочется думать ему, но ничего в позе или тоне Годжо не говорит о лжи. Его пальцы даже не крутят ручку, хотя кончики, которыми он её держит, побелели. И Сёко смотрит на него без неодобрения. Её лицо совершенно бесстрастно. Это не ложь. Что значит В ПРОШЛОМ ГОДУ, хочет спросить Сугуру, но Сатору уже… — Как это произошло? — Зачем тебе это знать? — хмыкает Годжо. Сугуру чувствует, как при этих словах глаза Годжо сужаются. Губы плотно сжаты. Не должно быть никаких причин скрывать эту информацию. Только если… — Чтобы предотвратить, — говорит Сатору с самой чёрт, ты что, тупой? интонацией, которую когда-либо слышал от него Сугуру. Сатору отстраняется, встаёт прямо и снова начинает раскачиваться. — Очевидно. Если это сделало проклятие, то я его изгоню, а если человек — прикончу. Ручка в руках Годжо ломается с громким треском, разбрызгивая чернила. Годжо не обращает на это внимания, и покорёженные куски пластика валятся на землю, гулко бьются о каменную плитку. Эта реакция… Сугуру подташнивает. — Не говори об этом так просто, — бормочет он и видит, как Сёко пялится на какую-то стену. Будто она не хочет на них смотреть, будто на них больно смотреть. Его горло сжимается. — Я не хочу, чтобы ты убивал людей ради меня. Лицо Сатору вытягивается. — Окей, как скажешь, — хмуро говорит он, затем снова переводит взгляд на Годжо. — Ты всё ещё не ответил на вопрос. А Сугуру… Если он-из-будущего умер только в прошлом году… Он думает о Годжо, который постоянно наблюдает за ним. Который вмешался в его разговор с Итадори в библиотеке. Осторожность вперемешку с агрессией со стороны обезьяны-нешамана-Маки. Какие-то проблемы? Сёко продолжает смотреть на стену вдалеке. И всего несколько минут назад она назвала вопрос о смерти Сугуру проблемой Годжо. В последнее время Сугуру иногда видит в себе совершенно незнакомого человека, но он пытается разобраться в себе, он правда старается. И он знает свою нынешнюю версию достаточно хорошо, чтобы понимать… — Всё в порядке, — слышит Сугуру свой голос со стороны, его перекрикивают проклятия, живущие в его крови. Потом он продолжает, уже громче: — Всё в порядке, это неважно. Мы когда-нибудь узнаем. А сейчас давай просто… — он хватает Сатору за рукав и тянет его за собой. Подальше отсюда. — Что? Нет, — Сатору вырывает руку, но Сугуру даже не оборачивается. Он продолжает быстро удаляться. Он не знает, куда идёт. Ему просто не хочется здесь оставаться. — Подожди! Сугуру только качает головой и машет рукой, предлагая Сатору следовать за ним. Он слышит позади себя, как тот разочарованно выкрикивает это ещё не конец! А ещё слышит торопливые шаги, пытающиеся нагнать его. Только тогда Сугуру выдыхает. Он даже не заметил, что задержал дыхание. Он прекращает идти, точнее, бежать — когда, кстати, он перешёл на бег? — только тогда, когда они оказываются на другом конце колледжа. — Ты что, блядь, творишь? — говорит Сатору. Ветви деревьев, под которыми они стоят, отбрасывают на него покачивающиеся тени, и он похож сейчас на какое-то волшебное существо, на мираж, который то исчезает, то появляется. На что-то, что Сугуру может потерять. — Я… — что ему вообще сказать? Как он может это объяснить? — Прости. — Что? В ответ Сугуру пожимает плечами. Сатору стонет, прижимается спиной к стволу дерева и сползает вниз. После минутного раздумья Сугуру следует за ним. Твёрдые корни и мягкая трава оплетают его ноги. Пальцы Сатору играются с травинками. — Да что с тобой происходит? — Я просто… — Сугуру теребит мочку уха, перекатывая серёжку между пальцами. — Я не хотел знать, как это произошло, — это не совсем неправда, но слова всё равно ощущаются грязными, когда слетают с его языка. Недосказанность это та же ложь. Мне было… и сейчас тоже страшно узнать о том, как это случилось. Кажется, я уже знаю ответ. И я знаю, что ты даже не подозреваешь о таком. Для тебя это немыслимо, не правда ли? — Хорошо, — отвечает Сатору мгновение спустя. — Думаю, в этом есть смысл. Мне тоже было бы жутенько услышать о своей собственной смерти, но… — Мы всё узнаем, — заверяет его Сугуру, — просто дай мне время, ладно? Обещаю. — …Обещаешь? — Обещаю. — Хорошо, — снова соглашается Сатору, — договорились. Но только ждать долго я не буду. То, как легко он ему доверяет, приводит в ужас. Сугуру откидывает голову на ствол дерева и краем глаза наблюдает за Сатору. Внутри расползается боль: он отчаянно хочет, чтобы это доверие ничто не могло сломать. - Закат окрашивает Магический техникум в янтарный цвет, пускает розовые блики по отражающему оранжевый свет камню, святилища и статуи отбрасывают длинные чернильные тени на внутренние дворики. Сугуру видит всё это, когда поднимается на крышу самого высокого здания колледжа. И отсюда, сверху… Он неожиданно замечает что-то на подсвеченной заходящим солнцем черепице. Маленькая фигурка на другом конце крыши, на самой её выступающей части. Сугуру прищуривается, пару мгновений ему кажется, что это недавно установленный шиби или шиса в нестандартном для неё месте, но затем фигурка двигается. Он мысленно начинает над собой смеяться: эта адская школа отрицает саму мысль о любых изменениях, очевидно, что руководство не стало бы ни с того ни с сего вносить новые эстетические дополнения. Но вопрос о том, что же это такое, остаётся открытым. Сугуру осторожно прокладывает себе путь по скату крыши, покрытому потрескавшейся черепицей. Эта фигурка… А. Сугуру наконец добирается до выступа. Он широкий и прочный, там достаточно места, чтобы Итадори мог свободно сидеть на нём. Коленки Итадори подтянуты к груди, спиной он прижимается к онигаваре, голова опущена вниз, а ещё он до сих пор не замечает Сугуру. Рядом лежит раскрытая книга, одна из тех, что он взял в библиотеке. Минута раздумья, и… — Привет. Итадори вздрагивает и почти теряет равновесие, соскальзывая в сторону. Сугуру быстро наклоняется и придерживает его рукой за плечо. — Ге… Гето?! Что ты делаешь здесь?! — Я хотел немного побыть один, — легко отвечает Сугуру, — но это неважно. С тобой всё в порядке? Итадори отводит взгляд, его заметно потрясывает. Он погружается в себя. — Я в порядке... — бормочет он. Возможно, наиболее вежливым вариантом было бы оставить его. В этом месте, высоко в горах, когда солнце опускается за горизонт расплавленным золотым шаром, холодно. Прохладный ветер растрёпывает волосы Сугуру и проникает сквозь одежду. Он мог бы просто предложить Итадори свитер, и тогда они бы смогли притвориться, что Итадори так скрючило из-за низкой температуры. Но несмотря на то, что Сугуру всегда выглядит очень внимательным, вежливость для него — всего лишь инструмент, удобный метод взаимодействия с людьми, позволяющий избегать трудностей. Ничего страшного не случится, думает он, если я немного надавлю. В конце концов, у него благие намерения. Он волнуется за Итадори. — Всё хорошо, — убедительно говорит Сугуру. — Ты можешь поделиться со мной тем, что тебя беспокоит, если хочешь, конечно. Я никому не расскажу. Итадори снова отводит взгляд, похоже, что он собирается что-то сказать, но внезапно на тыльной стороне его руки появляется рот, и… Итадори вздрагивает так сильно, что Сугуру думает, что тот сейчас упадёт. В следующее мгновение он бьёт рукой по крыше с такой силой, что трескаются три черепичные плитки. — Это был… — вскрикивает Итадори и засовывает руку в карман формы. Сугуру успевает заметить на ней кровь. — Извини, он давно так… не делал. — …Двуликий Сукуна? — Сугуру осторожно садится рядом с ним и свешивает ноги вниз. — Он мешает тебе? — Я в состоянии его контролировать, — говорит Итадори, но губы его подрагивают. — Он не сможет взять верх или учудить что-нибудь. — Нисколько не сомневаюсь в этом, — говорит Сугуру своим самым мягким тоном, — но я спрашивал, не мешает ли он тебе. Итадори беспокойно ёрзает. — Не то чтобы… Иногда подобные разговоры можно рассматривать как взаимовыгодные. Слабость за слабость, уязвимость за уязвимость, правда за правду. Итадори — единственный человек во всём мире, который, как и он, помещает проклятия внутрь себя, чувствует худшее из человеческих проявлений на языке. Сугуру вдавливает ботинок в твёрдую черепичную плитку и принимает решение. — Ты же помнишь, что Сатору говорил о моей технике? Итадори смотрит на него с некоторым замешательством на лице. — Да. Вдох и выдох. В воздухе пахнет сухими листьями, морозом и затянувшимся летом. Горы. — Проклятия, которые я поглотил, иногда мне мешают, — признаётся Сугуру. — Конечно, никто из них даже близко не стоит с Королём проклятий, но несмотря на то, что они лишены воли, их сознание в какой-то степени остаётся, — или, правильнее будет сказать, они становятся квазиавтономными, искажёнными отражениями собственной воли Сугуру. Изуродованное лоскутное одеяло их коллективных «я» обитает в чреве его техники, в его проклятой энергии, не совсем в физическом плане, но всё равно недостаточно далеко. — Это не всегда легко. — Что, реально?.. — Мм... Итадори прикусывает губу, его потрясывает. Потом он тихо говорит: — Мне кажется, ему не очень нравится, что я читаю о нём. — Он с тобой разговаривает? — Иногда, — Итадори вздрагивает, подносит руку к голове и кривится. — Прости, прямо сейчас он ведёт себя особенно ужасно… Понимаешь? — Не извиняйся, — говорит Сугуру, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. — Хочешь поговорить об этом? — Итадори пожимает плечами, но ничего не произносит, так что… — Он не говорит тебе сделать с собой что-нибудь плохое? Или с другими? — Да нет, — Итадори делает бессмысленный жест рукой, подтягивает одно колено ближе к груди, вторая нога продолжает свободно свисать с крыши. — Дело не в этом. Он… — закусывает губу Итадори, — он не прекращает говорить о казни. Ты знал, что его смерть как человека произошла во время неудачной казни? Именно тогда он превратился в проклятие. — Да, — говорит Сугуру и делает паузу, чтобы осмыслить первую часть слов Итадори. Казнь. Точно. Казнь Итадори. — Ты боишься, что твоя казнь тоже будет неудачной? И вы вдвоём превратитесь во что-то ещё хуже? — Я не знаю, — говорит Итадори, избегая встречаться с ним взглядом. На его лице стыд. Он снова закусывает губу. — Возможно. Оу. — Ты в целом боишься, что тебя казнят, — доходит до Сугуру, и он быстро добавляет: — Извини, это было грубо. — Нет, всё… всё в порядке! — Итадори немного меняет положение, мельком смотрит Сугуру в глаза, но быстро отводит взгляд в сторону, выбрав объектом для наблюдения черепичные плитки под ними. — Наверное, мне страшновато. Но я давно знаю, что это произойдёт. Так ведь будет лучше, правда? И ещё — учитель будет рядом, он сделает это, так что… всё хорошо. Сделает это? Сделает это. А. Казнь. Наступает тишина. Где-то в горных просторах вокруг них пара птиц обменивается громкими трелями, разносящимися далёким эхом. Горизонт истекает золотой, оранжевой и алой кровью, отражаясь на сияющей черепице. Затенённый закатом, Итадори как будто сгорает в его пламени. — Ой! — Итадори опускает вторую ногу, смущённо потирая затылок. Он несмело улыбается. — Прости, странно это всё звучит, ага? То, что он находит успокоение, зная, что Годжо приведёт в исполнение его казнь. Что Годжо будет тем, кто сделает это. Что он будет рядом. Что это будет он. — Вовсе нет, — отвечает Сугуру, думая о Сёко, которая сказала твоя проблема, и в его горле что-то сжимается. — Я знаю, что ты имеешь в виду. И даже понимаю. Он находит в этом успокоение, да? Итадори опускает руку. Он выглядит оптимистично. — Правда? Если бы Сугуру совершил что-нибудь ужасное, он бы обнажил свою шею перед Сатору, думает он. По этому поводу не может быть никаких сомнений. И Сёко сказала твоя проблема, и Годжо говорил так, будто он знает. Сатору, скорее всего, ничего не подозревает, но… — Правда, — подтверждает Сугуру, и Итадори, немного расслабившись, вздыхает. Сугуру впивается пальцами в холодную плитку, так сильно, что ему становится больно. Он чувствует, что кожа начинает неметь. Сатору, Сатору, Сатору. Как же больно. — Итадори, — внезапно говорит он, — ты говоришь о своей казни так, будто она неизбежна. — Ну… Да. Разве это не так? — в замешательстве отвечает Итадори. Поток разрежённого воздуха остро проносится по лёгким Сугуру. — Ты же знаешь, что это не обязательно случится, верно? Теперь Итадори выглядит неуверенным. Потерянным. Как будто никто раньше ему этого не говорил, и, может быть, это правильно. Никто ему этого не говорил, и это почти забавно, потому что для Сугуру всё очевидно. — Чего? — Это же Сатору, — говорит Сугуру. — Ты сказал, что Сатору будет тем, кто казнит тебя, так? Если смотреть реалистично, то никто больше на это не способен. — …Да, — закусывает губу Итадори. Похоже, что он снова хочет уйти в себя. Но Сугуру не даёт ему этой возможности. — Ты серьёзно думаешь, что Сатору сделает это? Казнит тебя помимо твоей воли? — он не может полностью сдержать горькое, бурлящее веселье в своём голосе. Ну правда, всё это так… — Что он потащит тебя в ритуальный зал, наплевав на твои чувства, и положит этому конец? Что он забрызгает всё твоей кровью? Что он поставит долг выше тебя? Что… — ой… Губы Итадори снова дрожат. Он выглядит так, словно вот-вот заплачет, и Сугуру резко понимает, что его занесло. Опять увлёкся. — Он не станет этого делать. Итадори поворачивает голову и отводит взгляд, глаза кажутся стеклянными от накативших слёз. — Откуда ты знаешь? Это действительно просто пиздец, пиздец как смешно. Безусловно, не все знают то, что знает Сугуру. Он думает о сыне Тоджи, а ещё о Рико. Итадори там не было, когда Сатору сказал, что если Сосуд звёздной плазмы откажется от слияния… то тогда мы всё отменим! Его не было, когда Сатору объявил, что сразится с Тенген, что он бы поставил под угрозу безопасность всей страны, только чтобы спасти одну девочку от судьбы, которая была предопределена с самого её рождения. — Ты ничего не знал о последствиях, когда проглотил палец. И это не твоя вина, что тебе приходится нести эту ношу за других. Сатору не убивает невинных людей за то, что неподвластно их контролю, — говорит Сугуру, и слова странно и горько оседают на его языке. — Он просто такой человек. Он из тех людей, которые ненавидят возлагать ответственность на людей, которые её не выбирали. С самого начала это было тем самым клином, который вбили между их моральными принципами. На первом курсе, в первые месяцы, они возненавидели друг друга по этой причине: Сугуру говорил, что для шамана изгонять проклятия является моральной необходимостью, независимо от личных чувств или желаний, а Сатору презирал саму эту концепцию с немыслимым пренебрежением к картине в целом. И даже сейчас между ними сохраняется это фундаментальное различие. И именно это различие убеждает Сугуру в том, что Сатору никогда не примет его причудливо разрастающиеся мысли о нешаманах. Одно единственное различие… — Вот оно что… — тихо произносит Итадори. Раньше моральные убеждения Сугуру были тем, в чём он был полностью уверен, чем гордился, но теперь его собственный разум кажется чем-то чуждым и страшным. Теперь он не уверен вообще ни в чём. — Всё зависит от тебя, — говорит он. — Хочешь ли ты, чтобы тебя казнили, или нет. — Вот оно что, — повторяет Итадори и вздрагивает. В небе начинают проявляться тёмно-фиолетовые и синие цвета. В промежутках между черепичными плитками зияют тени. — Это большая ответственность. Стук. — Ну… — говорит Сугуру, переводя взгляд с заката на кампус, виднеющийся далеко внизу, — это твоя жизнь. — Ты прав, — произносит Итадори и затем, уже тише, повторяет: — Ты прав. Долгое молчание. Слабый ветер. Шелест листьев вдалеке. Голоса птиц. В ушах Сугуру звенит его собственный пульс, он не может выровнять дыхание в этой тишине. Хруст от помятой формы Итадори. А потом. — Что ты думаешь? Сугуру наклоняет голову в другую сторону, чёлка задевает его нос. — О чём? — Если бы ты был на моём месте… — Итадори закусывает губу. — Или если бы ты был моим палачом… Если бы тебе пришлось выбирать, жить мне или умереть, ты бы…? Ты бы приговорил меня к смерти? Ох. А Сугуру не знает. Это правда, что казнь Итадори — наиболее безопасный вариант, поскольку она позволит избавиться от большой, распахнувшей пасть вероятности пробуждения зла. И да, это большая вероятность, и да, вероятное пробуждения зла, но это не неизбежно. Нет, конечно, нет. У Сугуру скручивает все внутренности. Перед тем, как стать сосудом, Итадори был нешаманом, был ещё одной частью тех неблагодарных масс, которые отравляют мир проклятиями. Сугуру задаёт себе вопрос: неужели гигантская вероятность умереть от того, что внутри тебя заточён Король проклятий, перевешивает относительно небольшой, но гораздо более неизбежный вред от порождения проклятий? — Я… — есть что-то отвратительное в том, чтобы ответить «нет», потому что если бы Итадори не был сосудом Сукуны, то он мог бы сказать: не стал бы, пока ещё нет, может быть (обнадёживающе?), и ни за что — да. — Я не самый подходящий человек, чтобы спрашивать об этом, — наконец отвечает он. — Ладно… — сделав паузу, говорит Итадори. — Прости. — Да забей, — громкий выдох Итадори разрезает тишину. Он откидывается назад, опираясь на ладони, обе ноги свободно болтаются над выложенным черепицей скатом крыши. Вдох — и он улыбается, ярко, словно подсолнухи и тигровые лилии. Самое странное в этом — его искренность. — Уже поздно, ага? Нам, наверное, пора возвращаться. Сугуру отводит взгляд. Ему трудно дышать из-за сдавленного ощущения в горле. Из-за горького чувства беспомощности. — Да, — соглашается он, — наверное, нам пора. Они остаются ещё ненадолго, пока на небе не появляются звёзды и яркая луна. Когда они наконец спускаются и Итадори уходит к себе в общежитие, а Сугуру направляется в одну из многочисленных пустых спален колледжа, к Сатору, на языке всё ещё ощущается горечь.