Carry Me Home

Когда они с Маки находят Сёко, она сидит у себя, откинувшись на спинку старого офисного стула и закрыв глаза. Выглядит уставшей, просто уставшей. Сугуру медлит на входе, опирается всем весом на дверной косяк, запястье обжигающе пульсирует на холодном воздухе. Она выглядит до смерти уставшей. Тревожить её не хочется. Но Маки, в свою очередь, не испытывает таких опасений. — Эй, — говорит она, остановившись всего в паре шагов от стола Сёко, — у меня сломано несколько рёбер. Сёко вздыхает и приоткрывает глаза. Она лениво осматривает Маки — руку, прижатую к груди, растрёпанные волосы, и тут её взгляд останавливается на Сугуру. В ту же секунду Сёко резко выпрямляется и по инерции чуть не заваливается вперёд. Её глаза перебегают с него на Маки. Она никогда не была человеком, открыто выражающим эмоции, но сейчас Сугуру легко может прочесть тревогу в изгибе её плеч, и всё внутри сжимается от холодного липкого страха. Что же натворил взрослый он? — …Сломанные рёбра? — Да, и они пиздец как болят, поэтому не могла бы ты… — Маки делает неопределённое движение, — ну, ты знаешь что. — Конечно, — говорит Сёко, потирает глаза и небрежно подзывает Маки жестом к себе. — Конечно, просто… подойди сюда. Почему здесь Гето? — Сломанное запястье, — делает предположение он. — Но может и не сломанное. И подвёрнутая лодыжка. В лучшем случае. — И ты пришёл сюда? — Сёко давит пальцами на шею Маки. Эффект почти что моментальный — тело расслабляется, рука, лежащая на груди, опускается, и поза становится более естественной. Сугуру пожимает плечами, отлипает от косяка и, прихрамывая на одну ногу, пересекает комнату. — И что с того? Сёко стонет, потом убирает руки от Маки и жестом просит отойти в сторону. Сугуру занимает её место. — Что ты имеешь в виду под «и что с того»? — Ничего, — говорит Сугуру, наблюдая за тем, как руки Сёко неожиданно замирают над его кожей. — Я подумал, что… Наконец Сёко дотрагивается до него, и её прикосновение такое же, как и всегда: холодное, гладкое и заботливое, если не сказать нежное. Обратная проклятая техника умножает положительную энергию, и Сёко контролирует её безупречно. Сугуру ощущает тепло и мягкость, когда она течёт через него. Чувство знакомое и успокаивающее, как зелёный чай в холодный дождливый день, как пальцы матери, перебирающие волосы. Он тянется навстречу этому прикосновению, даже не осознавая этого. Боль в ноге полностью уходит, а пульсирующее запястье приходит в норму с последним ощутимым стуком. Сёко убирает руки. — Как всё это, — обращается она к ним обоим, — вообще произошло? — Просто дружеский спарринг, — говорит Сугуру и тянется рукой к серёжке. Спохватившись на середине движения, снова прижимает руку к телу. Он не совсем солгал. Возможно. — Дружеский… спарринг, — ровным голосом произносит она. Вопросительно смотрит на Маки. Ой. — Ну да, — пожимает плечами та. Сёко поднимает брови. — Дружеский? Маки корчит гримасу, но вновь пожимает плечами. Сёко переводит взгляд на Сугуру. Он услужливо повторяет за Маки. Видимо, этого достаточно, чтобы Сёко застонала и сдалась. — Ладно, ладно. Неважно. Выметайтесь отсюда. — Да-да, у меня всё равно есть дела поважнее, — Маки вяло машет рукой и уходит. Сугуру медлит секунду, две. И остаётся. — Чего тебе? Он переносит вес на только что вылеченную ногу. Проводит языком по зубам, с нажимом, так, чтобы было больно. В медблоке всегда холодно, не как в морге, конечно, но этого достаточно, чтобы по коже забегали мурашки. — У меня есть просьба. Она вздыхает, глубоко и измученно. Чувство вины неприятно покалывает кончики пальцев Сугуру. Или, может быть, это просто покалывание от возобновления нормального кровотока. — Какая? — Я проходил мимо своей комнаты — своей старой комнаты, — его голос в этой тишине кажется слишком громким, — и она была заперта. Как и архив. Так что… — Ты хочешь, чтобы я достала ключ, — говорит Сёко. — Да. Стук. — Ладно, — всё с таким же уставшим видом соглашается Сёко. Она поднимается со стула, бледная, словно привидение. У самого Сугуру мешки под глазами стали почти незаметными после всего нескольких дней в будущем, без миссий и работы, но у неё, похоже, это постоянное состояние, врождённое. Но он знает, что это не так. На первом курсе у неё почти не было мешков, а потом, к началу третьего, они увеличились, а вместе с ними увеличилась и тяга к курению. — Пойдём. — Так просто? — Сугуру поспешно делает пару шагов, чтобы нагнать её быстрый темп. Она фыркает. — Ты попросил меня только потому, что это самый лёгкий способ. Если бы я отказала, ты бы нашёл, как обойти охрану в архиве, верно? — Возможно, — признаёт он. — Можно сказать, что я избавляю нас всех от неприятностей. У Яги началась бы мигрень, если бы ему вдобавок ко всему пришлось ремонтировать недавно установленную систему безопасности. — Если подумать получше, — бормочет себе под нос Сугуру, — наверное, мне следовало бы просто взломать дверь. На самом деле, он не имеет в виду ничего такого. В её походке есть неравномерные промежутки, как будто временами она немного замедляется, но это почти не бросается в глаза. Когда Сугуру снова фокусирует внимание, она всё так же идёт в быстром темпе. Их шаги мрачно отдаются эхом в глубоких подземных залах. И наконец. — Имеешь что-то против него? — Если ты пытаешься делать вид, что всё нормально, то у тебя ужасно получается. — А ты избегаешь ответа, — говорит она, не сбиваясь с ритма, а когда он не отвечает, вздыхает. Потом добавляет тихо, вполголоса, так, чтобы он не слышал: — Зачем я вообще беспокоюсь… Чувство вины. — Не похоже, что он жаждет встретиться с нами — или, по крайней мере, со мной, — бормочет Сугуру, засовывая руку в карман и убирая с лица волосы. Он сжимает челюсти и впивается взглядом в стенку, его проклятая энергия негативно воздействует на настроение. Сугуру чувствует её, извивающуюся и раздражительную, как же трудно это контролировать. — Одиннадцать лет, по-видимому, ничего не изменили. Всё, что он может делать, — отводить глаза. — Я имею в виду, — говорит Сёко и замолкает. Не продолжает. Ну разумеется. Они останавливаются перед старой металлической дверью. На ней замок со слотом для карты. Он новый, и это единственная причина, по которой Сугуру не вскрыл его вчера. — Кто вообще убедил руководство обновить систему безопасности на этой штуке? — Сатору, — раздаётся тихий щелчок, и замок открывается. Сёко суёт карточку обратно в карман и давит руками на дверь. Заходит внутрь, даже не оглядывается, чтобы убедиться, что Сугуру следует за ней. Он тоже заходит. Первое, что бросается в глаза, — пыль. Помещение мрачное и тусклое. Это одна из старых комнат Магического техникума, которую освещают ониби, заключённые в клетках. Их голубое свечение производит зловещий эффект на фоне рядов металлических серых картотечных шкафов. Здесь так тесно, что немудрено словить приступ клаустрофобии. Но также здесь хранятся все документы колледжа. Каждые десять лет бумаги сортируют: ненужные документы выбрасываются, а важные — студенческие досье, аттестаты, отчёты об особых происшествиях — хранятся в архиве неограниченное время. Ещё в этом помещении находятся ключи от всех комнат в общежитии. И Сёко уже открывает нужный ящик. — Ты уверен, что хочешь туда? — А есть причина, по которой я не должен этого делать? — он приподнимает бровь. Между пальцами у неё блестит что-то металлическое. Ящик всё ещё не закрыт. — Там особо не на что смотреть. Он протягивает руку и пытается не обращать внимания на холод, который обжигает кончики пальцев. Это всё-таки его комната. Опасаться нечего, бояться тоже нечего. — Это мне решать. Она молча кладёт холодный латунный ключ в его раскрытую ладонь, и грубый металлический лязг задвигаемого ящика эхом отдаётся в ушах, даже когда за ними закрывается дверь архива. - Несмотря на то, что ему удалось достать ключ, Сугуру не сразу идёт в свою комнату в общежитии. Ключ оттягивает карман и обжигает через ткань брюк. Но прежде чем воспользоваться им, Сугуру идёт на обед с Сатору. Смеётся над его рассказом о какой-то недавней миссии. Бродит по территории колледжа. Принимает душ. Время близится к вечеру, когда Сугуру всё-таки решается пойти в свою комнату. Она расположена в дальней части общежития. Сугуру идёт по знакомому маршруту, проходит через несколько коридоров. И вот он уже стоит перед обычной дверью, без опознавательных знаков, с тусклой металлической ручкой. Крепко сжав челюсти, он вставляет ключ в замок и открывает дверь. А внутри… внутри комната выглядит как обычно. Точно так же, как когда Сугуру был в ней последний раз. Здесь всё как прежде. На кровати то же одеяло, те же книги на полке, на комоде не появилось новых сувениров. Это не вызывает никакого удивления. В свою первую ночь в этом времени Сугуру слышал, как Сёко сказала, что они с Сатору переместились сюда прямо перед тем, как произошло… что-то. Прямо перед тем как. Что-то. Не смерть, потому что он из будущего умер в прошлом году, а после смерти студентов их комнаты всегда освобождают. Но в его комнате всё по-старому. Похоже… будто кто-то ждал, что он вернётся. Надеялся, что он вернётся. Сугуру с трудом переступает через порог. Нос неприятно щекочет пыль, её здесь много. Воздух спёртый. С тихим щелчком за ним закрывается дверь. В комнате полумрак, свет проникает только через большое окно у кровати. Ранее голубое небо затянуло тучами, и всё вокруг, как следствие, приобрело сероватый оттенок. Он прерывисто дышит. Подходит к своему столу. Выдвигает ящики. Всё лежит на месте, но немного не так. Словно кто-то копался в его вещах, а потом неправильно их разложил. На книжных полках всё то же самое. Кто это сделал? Что они искали? Он проводит пальцем по корешку книги — собственно, той, которую сейчас читает. Достаёт её с полки. Перелистывает старые страницы. Останавливается на закладке. Она всего на тридцать страниц дальше, чем он оставил в прошлый раз. Скоро. К горлу подступает желчь. Он ставит книгу на место. Всё вокруг слишком старое, слишком затхлое, слишком пыльное. Он проходит через комнату к окну. Требуется приложить усилия, чтобы сдвинуть старую раму, но потом она неожиданно легко поддаётся и поднимается с противным скрипучим звуком. В комнату врывается свежий воздух. Скоро будет дождь. Вдох и выдох. Сугуру заваливается на кровать, сдерживается, чтобы не закашлять от поднявшейся пыли, и закрывает глаза. Скоро, скоро, скоро. Итак, что он мог натворить, чтобы его комната осталась в таком заброшенном виде, хотя он умер только в прошлом году? Ха. Сугуру всматривается в темноту своих век и безуспешно пытается не слушать дребезжащие голоса проклятой энергии внутри себя. Всех проклятий, поглощённых им. Искажённые, причудливые отражения его воли. Маки… Внезапно хлопает дверь. Какой знакомый звук. Сугуру стонет и приоткрывает глаза. — Я говорил тебе не хлопать моей дверью! — Да пофиг, — говорит Сатору, останавливаясь в дверном проёме и приподнимая очки. Его глаза быстро осматривают комнату. Губы вытягиваются в линию. Очки опускаются обратно. Пальцы сгибаются и разгибаются. В груди Сугуру что-то сильно сжимается, и всё, что он хочет сделать в этот момент, — взять руки Сатору в свои и сказать, чтобы тот не волновался. Но он не делает ничего. Стук, ещё один. Сатору вздыхает, очень громко и неприятно. — Взрослый я наврал о том, что ты умер в прошлом году, так? — Нет, — говорит Сугуру, — он не лгал. Сатору морщится. — Но твоя комната точно такая же, как в нашем времени. — Да, — Сугуру двигается к стенке, освобождая ему место, — но знаешь, если бы я умер давно, то мою комнату бы освободили, как у других погибших студентов. Так всегда происходит. Сатору закрывает за собой дверь, сбрасывает ботинки — те летят куда попало — и плюхается на кровать рядом с Сугуру. Матрас пружинит. — Ну не знааю, — Сатору зарывается лицом в подушку. Потом он поворачивает голову к Сугуру. — Может быть, я просто не позволил отсюда ничего унести. — Может быть. — Ааааа! Сугуру хихикает над тем, как Сатору корчит рожицы. — Хотя я всё ещё не думаю, что взрослый ты лгал. — Да? — Да, — говорит Сугуру. — Ты плохо умеешь врать. Я бы смог определить. — Вперёд, — снова морщится Сатору. — Ты всегда выпрямляешь спину, — говорит Сугуру, — и всегда улыбаешься, а если нет, то делаешь каменное лицо. И шевелишь пальцами. Стук, ещё один. — Оу, — произносит Сатору. — Неужели? — Тебя многое выдаёт, — говорит Сугуру. — Но, по крайней мере, тебе взрослому известно про руки. Если он замечает, что снова начинает это делать, то прячет их в карманы, чтобы никому не показывать. Но избавиться от этой привычки он так и не смог, — пауза. Сугуру потерянным взглядом обводит тускло освещённую комнату. — Когда он сказал, что я из будущего умер в прошлом году… — побелевшие пальцы на ручке, тонко сжатые губы. — Он не лгал, просто был расстроен. — Серьёзно? — бормочет Сатору. — Чувак, это полный отстой. — А что, ты бы предпочёл, чтобы мой двойник на самом деле умер в старшей школе? — Чего? — хмуро смотрит на него Сатору, приподнимаясь на локтях. — Ты что, тупой? Конечно, нет. Сугуру выдерживает паузу. — Это была неудачная шутка, — признаёт он. — Прости. А что именно отстой? — Да всё! Полное дерьмо! Что ты вообще мёртв! — Сатору снова валится всем телом на кровать, прижимается бледной щекой к чёрному одеялу. Подтягивает повыше колени, и они стукаются с коленями Сугуру. — Ты и раньше это говорил, — губы Сугуру изгибаются. — Но это правда. Из открытого окна в комнату врывается лёгкий ветер, свежий и приятный, он пахнет летней листвой и осенней почвой. При таком освещении Сатору выглядит мягче, чем обычно. Тусклый свет шлифует его заострённые черты, каждый цвет приобретает пастельный оттенок. Чёрная форма кажется серой, а белоснежные волосы — менее яркими. Даже залёгшие от волнения морщинки между нахмуренных бровей выглядят более мягкими. Губы розовые, как засушенная роза. И Сугуру хочется одновременно и прижать его к себе, и оттолкнуть. Потому что, потому что… Маки встречалась с его другой версией, и она ненавидит его. Потому что Сугуру знает, насколько он был — и есть — близок к пропасти. Потому что эта комната нетронута, потому что это комната того, кто должен был вернуться, кого ждали обратно. Надеялись, что он вернётся. Потому что Годжо до сих пор расстроен из-за другого Сугуру. Потому что Сугуру сказал Итадори, что слабость Сатору заключается в других людях, но он не хочет быть его слабостью. Сугуру не хочет быть слабостью Сатору. Он не хочет, не хочет, не… — Я хочу побыть один, — тихо говорит Сугуру, слова ощущаются слишком большими для его рта. — Уходи. — Что? — Я хочу, чтобы ты ушёл, — говорит Сугуру, не глядя на Сатору. Вместо этого он смотрит в окно. Небо снаружи серое, мрачное. Начинается дождь. Маленькие, бесшумные капли стекают по подоконнику. Стук, ещё один. Сугуру слушает своё сердцебиение, дыхание Сатору и шелест листвы за открытым окном. — Как жаль, — наконец произносит Сатору, и Сугуру слышит, как шуршит, соприкасаясь с одеялом, форма, когда Сатору ещё сильнее вжимается в его кровать, — но я никуда не уйду. Такое чувство, что они снова на первом курсе. Сугуру выбрал эту комнату, потому что она находилась дальше всего от комнаты Сатору, на противоположной стороне общежития, чтобы свести к минимуму контакты с ним. Позже это привело к неприятным последствиям, когда Сатору так же вжимался в кровать Сугуру и отказывался уходить, потому что моя комната очень далеко, ты же не заставишь меня проделать такой долгий путь, правда? Ты придурок! Хотя к тому времени Сугуру уже и не возражал. Они засыпали поверх одеяла, слушая скрип стен и стук дождя по крыше. Это напоминало Сугуру о его первом доме, доме, где он провёл детство. По большей части, это его успокаивало. — Сатору, — говорит Сугуру, горло сжимается так, что ему становится больно, — уходи. Ему просто нужно… нужно время подумать. В одиночестве. На задворках его сознания есть картинка, наполовину законченный пазл. И вопреки самому себе, несмотря на то, что он не хочет этого делать, Сугуру продолжает добавлять к нему детали. Поэтому быть сейчас с Сатору слишком больно. Вот и всё. Но Сатору… — Нет. Разочарование скапливается где-то за зубами. — Проваливай! — Нет! Это так по-детски, но ведь им можно иногда вести себя по-детски? Разве им не положено так себя вести в этом возрасте? — Да! — Нет! — Да пошёл ты, — огрызается Сугуру. Он подтягивает колено выше и пихает Сатору под рёбра. Тот вскрикивает и летит с кровати. Раздаётся грохот. — Блядь! Ты что творишь, Сугуру? — Я… — разочарование никуда не исчезает, и он хочет сказать Сатору, чтобы тот убирался, ещё раз, потому что личные границы важны и Сугуру сказал ему, что он хочет побыть один; и хотя это даже не половина того, что он чувствует, в животе расползается неприятный холод, осколки шока и что-то, похожее на страх. Как будто разбил чашку в детстве. И когда он наконец пододвигается к краю кровати и заглядывает через него, видит лежащего на полу Сатору, который прижимает руку к животу, у него вырывается: — Почему ты не включил Бесконечность? Сатору смотрит на него, прищурившись. — Чёрт его знает, — отвечает он. — Ведь это ты… Это же ты. Да ёбаный же пиздец. Сугуру не хочет быть слабостью Сатору. Разочарование остаётся на месте, но колючее раздражение и гнев испаряются. Сугуру чувствует себя опустошённым. Грудь сжата, словно в тисках. — Прости, — бормочет он, протягивая ему руку, — ты в порядке? — Ещё болит, — Сатору хватается за неё, — но пофиг. Всё норм. Сугуру тянет его наверх, прижимаясь холодной кожей к такой же холодной, и Сатору вновь ложится на своё место. Он не отпускает руку Сугуру. Пульс одного бьётся о пульс другого. Пробивающийся сквозь тучи свет лениво расползается по полу и стенам, размывая чёткие края. Очки Сатору тускло поблёскивают. — Эй, — говорит Сугуру, и его голос звучит слишком тихо в этой заброшенной комнате, на фоне шелеста листвы, — можешь снять очки? — А? Конечно, — Сатору свободной рукой небрежно бросает их на прикроватную тумбочку. Его веки закрыты, но потом он моргает раз, другой — и наконец полностью открывает глаза. Точно так же, как и в первый раз, когда он увидел их, Сугуру чувствует, будто его ударили под дых. Неправильно было бы говорить про глаза Сатору — небесно-голубые, это слишком банально, этого недостаточно. Более точно было бы сказать — весь океан, все его цвета в одном, или — галактика. Его глаза многослойны, состоят из отражений и преломлений бессчётного числа оттенков голубого. Резкие. Интенсивные. В отличие от всего остального, они не смягчаются при тусклом освещении, а остаются такими же отточенными, яркими и острыми, как край разбитого стекла. Это те глаза, которые делают из Сатору человеческое оружие. — Да-да, — говорит Сатору, закатывая глаза. — Я знаю, что красавчик. Знаю. В самом начале первого курса, после одной особенно неприятной ссоры, Сугуру в какой-то момент сорвался и потерял всякий такт. Он жёстко высказал Сатору, что его существование в роли человеческого оружия — его готовили к этому с того момента, как он открыл свои чёртовы глаза, — это благословение. Сугуру сказал, что он должен быть счастлив, что у него есть способность спасать людей. Хотя у Сатору никогда не было выбора, да и сейчас его тоже нет. — …Сугуру? И вот одиннадцать лет спустя Сатору всё ещё здесь, всё ещё в этой грёбаной адской школе, он всё так же бежит марафон под названием шаманизм и всё так же исполняет свою роль человеческого оружия, в которое его превратили. Потому что работа Сатору — быть Атласом, держать на своих плечах небосвод, но Сатору не бог, а небосвод удержать невозможно. — Эй? Сугуру? Алё? Вода на подоконнике начинает перетекать через край. Дождь усиливается. Над ними по крыше стучат капли. Кап. Кап. Небосвод удержать невозможно, ведь он не цельный, в нём бури и дожди. Сатору может защитить себя с помощью Бесконечности, может попытаться укрыть зонтиком других и отсрочить неизбежное, но Сугуру так не умеет. Сугуру тонет. Он хочет, чтобы буря закончилась, он хочет покончить с бурей. Он… — Сугуру, я тебя сейчас укушу. Сугуру сердито на него смотрит. — Если будешь кусаться, я тебя оближу. Сатору ухмыляется с победоносным видом, весь из себя самодовольный и высокомерный, и счастливый. Такой, каким он и должен быть. — Ну да, ну да. Нет, ты этого не сделаешь. — Чёрт, да неужели? — поднимает бровь Сугуру. — Тогда смотри, — и он тянет их переплетённые руки на себя, привлекая Сатору ближе. Ещё бы Сугуру этого не сделал. Он резко оказывается рядом с лицом Сатору и проводит по нему языком. Тот издаёт жалобный писк. Ха. — Теперь не так уверен, а? Проклятая энергия оседает у него внутри: одиночество из огуречного льда и подгнивший клубничный гнев. — Я… — Сатору зарывается лицом в подушку. Свободной рукой он лихорадочно вытирает щёку. — Это просто ужасно! Ты ужасный! Эй, хватит! Перестань смеяться! Сугуру сдерживает ещё один смешок. Губы у него подрагивают. — Я не смеюсь, — говорит он, и ему удаётся продержаться, может быть, ещё секунды две, прежде чем изо рта вырывается хриплый звук. Он давится от смеха и не может остановиться, пока лицо не начинает болеть. — Прекрати! Сугуру! — Сугуру не прекращает. В выражении лица Сатору появляется что-то ещё, это не совсем смущение, но… — Прекрасно! Просто прекрасно! Ты хочешь того же, да? Ты думаешь, что это та-а-ак смешно! Ну что ж… — и теперь это Сатору притягивает его к себе, это его губы прижимаются к коже Сугуру, потому что Сатору не из тех людей, кто уступает. Он оставляет влажные следы на обеих щеках Сугуру, на лбу, на подбородке, даже на веках и… Сугуру отталкивает его от себя. — Ты же не собака, — ему не удаётся сделать голос раздражённым, потому что в нём столько лёгкости и воздуха, что это просто невозможно. И плечи до сих пор трясутся от смеха. — Но это ты первый начал! На бледной коже Сатору рассыпается розовым смущение, нежный цвет засушенной розы сочетается с оттенком его губ, и сердце Сугуру расцветает. Они провели бессчисленное количество ночей вместе на этой самой кровати, разговаривая, играя в игры, делая домашку, и воспоминания разливаются по одеялу между ними. Эта близость такая тёплая и знакомая, в неё легко погрузиться даже после всех месяцев, проведённых в основном порознь. В груди у Сугуру скручивается узел, горло сжимается, но такое не обязательно происходит только в плохие моменты. И сейчас он очень, очень счастлив. Ой, так вот оно что, думает он, я люблю тебя, я так в тебя влюблён. Люблю люблю люблю люблю Это несправедливо, внезапно думает он, и счастье раскалывается надвое. Всё это несправедливо, ничто из этого никогда не было справедливым. В голове проносятся мысли о Фушигуро, Итадори, Маки, Рико. Люблю люблю люблю люблю — Я считаю, — хриплым голосом произносит Сугуру, — что ты добрее, чем остальные о тебе думают. Просто ты такой. — Что? — на лице Сатору замешательство пополам с удивлением. И да, Сугуру понимает, что тема для разговора неожиданная, но ему совершенно не нравится это искреннее недоумение. — Сугуру? Что… — А ещё ты добрее, чем сам о себе думаешь, — говорит он ему и хватается за руку Сатору, как за спасательный круг. Глаза щиплет. — Ты такой добрый, Сатору, ты просто не представляешь. Просто ты такой человек. Сатору просто добрый. В то время как Сугуру прилагает сознательные усилия, чтобы быть хорошим, правильным, вежливым, и иногда всё это накладывается на доброту, Сатору просто добрый. Он не проводит бессонные ночи в мучительных раздумьях о том, как следует поступить, о правильных моральных рамках и тому подобных этических вещах. Он просто… добрый. Делает ли это его хорошим человеком? Возможно. Делает ли это его правым во всём? Нет. Но факт остаётся фактом: он добрый, он просто такой человек. Люблю люблю люблю люблю Это несправедливо, снова думает Сугуру, глядя на эту старую, пыльную комнату. Это несправедливо. Мы несправедливы. Этот мир сам по себе несправедлив. Сатору до сих пор не отвечает. Его глаза бесцельно блуждают по комнате, а пальцы постукивают по костяшкам пальцев Сугуру. Ничего страшного. Сугуру может говорить за них двоих. — Честно говоря, я рад, что именно ты выживешь. Сатору дёргается, словно его ударило током, он впивается глазами в лицо Сугуру и до боли сжимает его руку. — Не говори так. — Но это правда, — наверное, ему следовало бы замолчать. — Если бы только один из нас мог жить, то это всегда должен быть ты, — если бы только один человек во всём мире мог жить, это тоже всегда должен быть ты. Если одному из нас придётся умереть, это всегда должен быть я. Если одному из нас придётся замарать руки ради другого, это тоже должен быть я. И если одному из нас придётся убить… — Понимаешь? — Нет, — настойчивость, с которой Сатору говорит, поражает. — Нет, нет, я ни хрена не понимаю, о чём ты. Никому из нас не нужно этого делать — мы оба можем жить. Стук, ещё один. — …Может быть, — едва слышно бормочет Сугуру. Это было бы здорово. — Может быть. — Нет, не «может быть». Сугуру молчит. Его взгляд перемещается по заброшенной комнате. (Кто-то надеялся, что он вернётся.) Дождевая вода неуклонно стекает с подоконника на пол. Хватка Сатору усиливается ещё больше, они стукаются коленями, и, когда Сугуру переводит взгляд обратно на лицо Сатору, тот свирепо смотрит на него. Весь злой и решительный, ярко сверкает глазами, принадлежащими человеческому оружию. Сугуру мог бы просто согласиться, избавив их обоих от лишних проблем, но ему очень, очень не хочется лгать Сатору. Никогда, но особенно не хочется лгать сейчас. Сугуру всё ещё не определился, он не знает, что правильно, а что нет. Ему не обязательно разделять судьбу своей второй версии. Может быть — это лучше, чем нет, хочет сказать ему Сугуру, но не говорит. Вместо этого он прижимается ко лбу Сатору своим, закрывает глаза и вздыхает. — Я устал, — говорит он. Стук. — …Ладно, — бросает Сатору. И это не соглашение, а просто принятие того, что Сугуру не будет продолжать разговор. Сугуру пытается не обращать на это внимания. Он отчаянно, до боли хочет, чтобы их тела соединились, вошли в пазы, как детальки конструктора. Хочет вжаться в Сатору и оставаться так до тех пор, пока не перестанет различать, где начинается он сам и где начинается Сатору. Хочет чувствовать его тепло каждым сантиметром своего тела, хочет, чтобы их пульс бился в унисон, хочет делить одно дыхание на двоих. Хочет любить его свободно, хочет, хочет, хочет. Люблю люблю люблю Сердце Сугуру сжимается от боли. Всё это несправедливо, ничто из этого никогда не было справедливым.