Где твое гнездо, иволга?

Пальцы Илэйны нестерпимо зудели от частых щипков вибрирующих струн. – Быстрее! Еще быстрее! – голос мэтра Велгойра зудел не менее противно. – Это тебе не лира, не елозь по струнам! Правый локоть снова висит! Теряешь время из-за неправильной постановки! Нет, хватит, хватит! Мэтр Велгойр принялся бегать по комнате, трагически воздевая руки. А потом остановился и воззрился на нее с неземной скорбью в глазах: – Ну почему, как только мы переходим к педальной арфе, моя прекрасная ученица превращается в заржавленную марионетку?! Ты совершенно ее не чувствуешь! А ведь это восхитительный инструмент! Но нет любви – нет музыки! Он был прав. Диковинку, купленную матерью за какие-то немыслимые деньги, Илэйна искренне ненавидела. Во-первых, педальная арфа была огромной и неповоротливой – ростом с саму Илэйну. Ее не вынесешь на улицу, не захватишь с собой в гости. Зачем такой инструмент нужен? Во-вторых, на игру тратились серьезные усилия. Мало того, что эту громадину требовалось наклонить и держать почти на весу коленками, а в это же самое время нажимать обеими ногами на кучу педалей. Так еще и контролировать руки, которые норовили провиснуть от усталости. Добиваться верных нот оказалось и вовсе сущим мучением! Пальцы то и дело должны бегать по струнам, как сумасшедшие, щипая и тут же гася вибрацию или наоборот, тщетно пытаясь извлечь протяжный звук, когда он гаснул сам. Ужасно. Ее любимая скрипка пела словно сама по себе. Музыка рождалась, не дожидаясь движений пальцев и смычка, будто из воздуха. Скрипка могла разговаривать почти как человек, и в то же время – журчать ручьем, поскрипывать ветвями или шелестеть листвой. Мэтр Велгойр утверждал, что арфа тоже все это может, что она способна заменить целый ансамбль, нужно лишь узнать ее поближе и полюбить. Но как заставить себя полюбить? Илэйна вздохнула. Мама решила, что она должна во что бы то ни стало освоить модную диковинку и поразить своей игрой гостей, которые заявятся к ним уже через месяц. Кажется, у нее были очередные планы по расширению торговли, и ей требовался повод для пафосного сборища. Пока же у Илэйны получалось поражать лишь учителя – собственной неспособностью освоить новый инструмент. Мэтр Велгойр поставил перед ней метроном и сурово свел брови: – Будем снова отрабатывать мелизмы, девочка. Начинай с форшлага. Илэйна уныло уставилась на свои руки и начала повторять упражнения. А спустя какое-то время поняла, что они с учителем в комнате не одни – за ними наблюдает Отто. Примостился на банкетке, вытянув длинные ноги и скрестив руки на груди, и наслаждается ее мучениями. Она стиснула зубы, справляясь с участившимся пульсом. Вдох-выдох, вдох-выдох, как он ее учил. Через какое-то время мэтр Велгойр тихо и печально сказал: – На сегодня достаточно, – и с отчаянием посмотрел на Отто: – Она не готова, саэ Ларива! Боюсь, ее светлость поставила перед нами невозможную задачу – освоить совершенно новый инструмент всего за три месяца! Девочка невероятно талантлива, но даже ей такое не под силу! – Идите отдыхать, маэстро, – уголки губ Отто приподнялись в ласковой улыбке. – Как вы сказали? «Нет любви – нет музыки»? Думаю, проблема именно в этом. Пойдем, пройдемся, Илэйна. Ее сердце опять зачастило. И так происходило каждый проклятый день все два проклятых года! «Дыши, дыши…» После возвращения домой ей многому пришлось учиться и переучиваться заново: как держать вилку и нож, как спускаться по лестнице в длинной юбке, как улыбаться и вести легкий, непринужденный разговор ни о чем. Как прятать свои мысли и чувства. Отто галантно предложил ей руку и повел куда-то по коридору. И Илэйна послушно пошла, не говоря ни слова, чтобы не отвлекаться от чужого предплечья под своей ладонью. Они вышли в сад и подошли к фонтану. Отто замер, глядя на сотни журчащих струй, падающих из резной мраморной чаши, и, кажется, даже не собирался объяснять, что хотел ей сообщить этой прогулкой. Илэйна не возражала. Его рука ощущалась восхитительно твердой и теплой даже сквозь ткань камзола. Эта рука могла причинять боль стремительными ударами меча. А могла быть нежной и заботливой, вытирающей ее слезы от очередной неудачной тренировки. Да пусть даже и равнодушной, как сейчас. Рука Отто под ее пальцами делала ее счастливой. Молчание затянулось. Лишь тихое журчание воды, шелест листвы и стук ее сердца. Ничего не значащее молчание – молчание, скрывающее так много. Ей хотелось петь об этом с самого первого дня, когда она увидела Отто: высвистывать флейтой, вызванивать клавесином, выстанывать скрипкой. Брать пригоршнями ноты и бросать их в воздух, чтобы они искрились на солнце пронизывающим чудом. Звуками чистого счастья, восхищения и восторга. Шальная улыбка проступила на губах помимо воли. Серебряные струи показались ей струнами: коснись – и музыка польется прямо из сердца, жадно, торопливо, привольно. Илэйна протянула руку и погрузила пальцы в воду. – Когда я в первый раз увидел педальную арфу, сразу подумал, что она похожа на водяной каскад или на маленький водопад, – вдруг сказал Отто. – Посмотри, и вправду ведь похоже? Она уставилась на него с удивлением. Он что, привел ее сюда, чтобы сообщить об этом? Илэйна сердито брызнула на него водой. Отто рассмеялся и убрал свою руку, отступив на шаг. – Побудь тут немного, послушай. Тебе же нравится изображать звуки? Вот и представь, как бы ты их сыграла на той штуке. Или, наоборот, подумай, что бы ты сыграла, если бы эти струи были струнами? – Все-то ты знаешь, во всем-то ты молодец. Еще играть меня поучи, – проворчала она. Отто щелкнул ее по носу: – И поучу, если будешь руки опускать! Но лучше продолжим уроки фехтования. После обеда на заднем дворе. Так что на еду не налегай, а то у тебя вечно аппетит, как у дракона. Илэйна возмущенно фыркнула и еще раз обрызгала его водой. Отто успел отскочить и зашагал прочь, тихо посмеиваясь под нос. Она долго смотрела ему вслед, потом перевела взгляд на фонтан и громко пожаловалась: – С ума меня этот ваш Оттофир сведет, вот что! И, погрузив в струи пальцы обеих рук так, что намокли рукава, попробовала прочувствовать движение воды всеми подушечками и изобразить группетто: – «Ре», «до», «си», «до»… И вдруг запела: – Ужель в неволе буду до седин? Прошу, спаси меня, мой господин! Клянусь и солнцем в небе, и луной, Невыносимо быть всегда одной! От жажды кровь моя быстрей течёт, Напрасный жар под ребрами печёт. К чему он мне, когда далёк рассвет? Что толку в небе, если крыльев нет? Ждет сердце света, чуда и тепла. Ужель надежда выгорит дотла? Лишь мрак и тлен от выси до глубин… Где ты, где ты, мой добрый господин? Слова и мелодия сплелись в единый узор. И Илэйна, наконец, по-настоящему услышала нежные хрустальные переливы, которые мог издать лишь один инструмент на свете. Она опрометью кинулась обратно в музыкальную комнату – добыть эти звуки и свить из них балладу, которая рождалась сейчас в ее голове. А затем подарить эту балладу Отто. Устроенный мамой прием получился пышным и блестящим. А сама она была такой яркой и красивой, что у Илэйны снова защемило сердце. Мама крепко обняла ее при их воссоединении и поцеловала в лоб прохладными губами. Она улыбалась и опять прикладывала платочек к глазам. Но Илэйна видела, что и платочек, и глаза были сухими. Может мама и вправду радовалась, что она жива. А может – не умела радоваться вовсе? За все время, что Илэйна провела здесь по возвращению, они так и не поговорили по душам. Вежливо улыбались друг другу, вежливо интересовались делами и здоровьем, не вникая в ответы. Отвешивали друг другу вежливые комплименты. Хотя нет. Илэйна была искренна – внешность мамы вызывала у нее все то же восхищение, что и прежде, она совершенно не изменилась за эти годы. Да и с чего ей меняться? Она останется юной и прекрасной даже когда самой Илэйны уже не будет в живых. Хотя, кое-что все же изменилось. Во-первых, в мамином лице появилась спокойная и властная уверенность. Теперь все дела семьи вела она. После гибели мужа и финансового краха леди Лоирейя Ларива сумела выжить и научилась вести бизнес самостоятельно. А потом с помощью нового брака не только спасла Дом Ларива от забвения, но даже сумела вернуть его в Совет Лордов. Она выкупила их особняк, сделала в нем ремонт на свой вкус и заново его обставила, придав дому новый модный лоск. Но дело было не только в деньгах, которые принес Отто. И это было «во-вторых». Когда мама на него смотрела, ее взгляд сиял ярче всех сапфиров на свете. Они потрясающе смотрелись рядом – словно два ангела, зачем-то поселившихся на земле. Илэйне хотелось плакать, когда она видела, как Отто берет ее мать за руку и нежно целует тонкие пальцы. Ей приходилось видеть это несколько раз на дню. И на этом приеме, разумеется, тоже. И модная диковинка, и ее исполнение были приняты с восторгом. А баллада, которую она представила на суд слушателей в самом конце выступления, сорвала настоящие овации. И только Отто, с которого она не спускала глаз, выслушал ее с вежливой улыбкой. А потом прошептал вроде бы на ухо лорду Анрою, слывшему знатоком музыки, но так, чтобы все слышали: – Эта дань красивым сказкам весьма мила, не так ли? Девочке еще расти и расти, но она так хотела, чтобы вы оценили ее первое творение! Илэйна ощутила себя так, словно ее прилюдно пнули коленом под дых. Она встала и, сдерживая слезы, раскланялась. И, должно быть, все же не удержала маску, потому что Отто подхватился с кресла и с преувеличенной заботой взял ее под руку: – Бедное дитя, совсем утомилась? Пройдись немного, свежий воздух пойдет тебе на пользу. Будьте к ней снисходительны, господа. Это ведь ее первый концерт! Под успокаивающие и одобрительные возгласы они вышли на балкон. – Прости, – сказал Отто быстро. – Но эта песня была слишком… взрослой. Тебя пока не должны ассоциировать с девушкой на выданье. Мне нужно вернуться к гостям, и ты тоже не задерживайся. И улыбайся, улыбайся! Все хорошо. Ты была великолепна. И ушел, оставив ее кипеть от негодования. Илэйна поискала глазами, что бы сломать, ничего не нашла и удовольствовалась тем, что пнула мраморную балконную балясину. Она пометалась немного, а потом сообразила, что несмотря на прикрытые Отто двери, все ее трепыхания у гостей как на ладони. Сделала глубокий вдох, до потемнения в глазах выдохнула, а потом мотнула головой и лучезарно улыбнулась. С Отто они поговорят вечером. А сейчас – самое время насладиться приемом и благосклонностью публики. Ведь она и в самом деле была великолепна!