omniscient’s death.

Слуга узнает одну вещь: эмоции, как кажется, сильно колеблются. Она цеплялся за ложь о том, что Коллмбина вернется так долго, как только могла, пока мечта, которую она создала, медленно не начала разрушаться. Она также узнает, что вскоре тоска и заблуждение быстро сменятся другой, более глубокой эмоцией. Арлекино пытается отбросить это, пытается жить своей ложью дольше, но она уже переходит на следующий этап. Отсюда и негодование, горечь, и ярость. Все это выливается наружу, как будто прорвало плотины в Арлекино, высвобождая приливную волну необузданной ярости, подпитываемой разочарованием из-за несправедливости всего этого. И никто не может избежать этого. Якоб поспешно убирается с дороги, таща за собой Мэри, чтобы избежать гнева Арлекино. На полу, ведущем в её офис, кровь. Жуткие красные полосы, словно ленты кровавой бойни, тянутся по обычно нетронутым плиткам, пока Арлекино калечит еще одного ребенка, привязанного к операционному столу толстыми кожаными пряжками. Надоело выплескивать накопившуюся злость на других Предвестников, которые лишь сочувственно качали головами с таким насмешливым выражением лица. — Я понимаю ваше горе, Слуга, — сказал Пульчинелла, совершенно не знающий, что чувствует Арлекино. А Арлекино ничего не чувствует. Когда они все это поймут? Ребенок не кричит, хоть его разрезают неряшливыми движениями. Он просто лежит и принимает это, и лишь его лицо исказилось гримасой недовольства, время от времени морщась, а с губ срывалось шипение от боли. О какой-либо «хирургической точности» и речи идти не могло. Были лишь гневные удары и слезы, как будто разрыв невинного ребенка на части избавит её от переломов в сердце. Она вонзает ногти глубоко в руку ребенка и прерывисто дышит, глядя на другого горящими глазами. — Ты не остановил её, — хрипло обвиняет Арлекино. Какая-то осознанная часть её разума напоминает ей, что дети ни в чём не виноваты. Ребенок — его зовут Эпсилон — лениво отводит взгляд. — Отец, вы были последним, кто разговаривал с Коломбиной, прежде чем она… Прежде чем он успевает среагировать, Арлекино вырывает ногти из руки Эпсилона и засовывает их в открытый рот, прижимая язык к задней части горла. — Замолчи. Замолчи! Это, наконец, вызывает реакцию у непринужденного ребенка, который издает леденящий кровь крик. Ни один детей из Дома Очага не является слабаком, когда дело доходит до физического насилия, однако при достаточной стимуляции они, безусловно, ощущают некоторую боль. Их терпимость смехотворно высока, но слезы все еще текут из глаз Эпсилона, когда он ужасно визжит. Краем глаза Арлекино видит, как Мэри и Якоб нервно вглядываются в неё, но стоит лишь взглянуть на них, как они снова убегают. Арлекино наклоняется ближе, чтобы приблизиться к Эпсилону, и улыбается. Наверное, это выглядит немного нелепо. Она чувствует, как кровь ревет в её ушах, и чувствует металлический привкус крови Эпсилона. Если бы он не знала лучше, она бы принял запах за оголенные провода. — Слушай меня, и слушай внимательно. Ты окажешь себе огромную услугу, если никогда больше не произнесешь её имя. Тебе грозит гораздо худшее, если я услышу её имя из твоих уст ещё хотя бы раз. Грудь Эпсилона поднимается и опускается, он тяжело дышит от боли, вырывающейся из рта. Его глаза зажмурены, как будто это поможет предотвратить агонию. Дети Очага не плачут, но иногда этого хочется. Эпсилион, безусловно, на данный момент об этом мечтает. Если бы он мог плакать, возможно, тогда Арлекино оставила бы его в покое. Арлекино тянется к металическому перв, но теплое прикосновение касается её руки, и её голова взлетает вверх. В комнате витает запах шелковых цветов, и Арлекино уже чувствует, как её грудь скручивается в узел, из-за которого она беспокойно ерзает. Она не привыкла к этой эмоции, как уже привыкла к тоске. — Коломбина, — шепчет она в воздух и слышит, как её голос трескается от тишины зова. Ответа нет. Но она так ясно чувствует её. Она здесь, Арлекино знает. Она глубоко вдыхает, как будто это остановит колебания её голоса и сердца. Получив в ответ только тишину в комнате, если не считать хриплого дыхания Эпсилона, Арлекино снова берет себя в руки и, наконец, одним быстрым движением вырывает ногти из горла его горла. Он издает еще один неземной вопль, пока он тщетно бьется об стол. Красные глаза, распахнутые от ужаса, мечутся по комнате, глядя куда угодно, только не на Арлекино, в страхе, что тяжелая рука Отца снова обрушится на него. Этого не происходит. Вместо этого Эпсилон слышит дрожащий вздох, а затем чувствует, как напряжение в его конечностях ослабевает. Арлекино расстегивает ремни, чтобы освободить Эпсилон,а который медленно садится. Он осторожно тычет висящую кожу, отодвигая ее назад, чтобы прикрыть свои раны. Затем он смотрит на Арлекино, которая прислонилась к письменному столу, низко опустив голову. — Насилие не вернет её обратно. Вы знаете это. Его голос слегка искажен из-за того, что Арлекино только что сделала с его языком и горлом, но она все еще понимает его достаточно, чтобы почувствовать раздражение, которое вызывают только дети. — Убирайся, — Дотторе падает на колени и прижимается головой к подушке стула. Его даже не волнует, что ребенок видит его в таком состоянии. — Просто уходи. Она слышит, как Эпсилон соскальзывает со стола и уходит. Дверь со скрипом открывается, какой-то другой мальчик что-то нервно шепчет ему, и тогда в комнате остается только Арлекино. Есть только она и призрачная рука на её плече, которая, как она знает, ненастоящая.   И все еще… — Что я могу сделать? Ты должны сказать мне, Субретка. Что мне теперь делать? Коломбина тихо вздыхает и становится на колени рядом с ней. Теплая рука на плече Арлекино исчезает, но теперь она чувствует присутствие Коломбины так близко к себе, что это почти компенсирует потерю. — Ты должна делать то, что делала всегда, — предлагает она. — Стремиться к величию. Твои цели никуда не делись. Ты все еще та упрямая и глупая Слуга, не так ли? Арлекино сжимает ладони вместе, садится на корточки и поворачивается к Коломбине. Из-за оранжевого оттенка раннего осеннего солнца, заглядывающего в окна, кажется, что её фигура светится. Она выглядит неземным, как всегда думала Арлекино. Но она не отбрасывает тени на землю. Арлекино морщится. — Если это твое представление об успокоении, то ты ужасно с этим справляешься. — По крайней мере, ты признаешь, что тебе нужно успокоение. Ой. Черт, она не это имел в виду. Арлекино отрывает взгляд от вечно пассивно-агрессивного улыбающегося лица Коломбины. Она сжимает челюсти и колеблется. — Нет. Мне не нужно никакое «успокоение», не нужен комфорт. Я просто сказала, что у тебя это плохо получается. Какой жалкий протест. Почему-то это до сих пор заставляет Коломбину смеяться. — Конечно, Слуга. Когда они замолкают, Арлекино чувствует, как её сердце и руки снова дрожат, как, в прочем то, и всегда в последние месяцы… Кажется, что со сменой времен года, когда погода становится все холоднее и холоднее, меняется и её сердце. Она пытается проглотить ком в горле, но он не проходит, и, прежде чем она успевает остановиться, начинает говорить. — Ты бросила меня, — обвиняюще выпаливает Арлекино. Она воспринимает молчание как сигнал к действию и продолжает говорить. — Почему ты оставила меня? Что я сделала? Зачем было лгать? Ты... Почему ты не позволила мне пойти с тобой? Почему я так зла? Почему, почему, почему. Так много вопросов, и все они полны гнева и разочарования. И все же Коломбина только глубоко вздыхает, что в последнее время она, кажется, много делает. Это иронично, думает Арлекино, потому что она не должна дышать. Она- нет. — Ты злишься на мир за то, что он обидел тебя. Ты злишься на меня за то, что я обидела тебя. Все в порядке. Злись, Арлекино, — говорит она очень нежным голосом. Затем он немного затвердевает. — Но не гневайся вечно, иначе ты никогда не обретешь покоя. — Я не хочу покоя. — Тогда чего ты хочешь? Ответ приходит так же легко, как вздох Я хочу вернуть тебя. Но Арлекино слишком зла. Зла на мир, на Царицу; зла на Арлекино, зла на себя. Приходится подавлять свою честность. — Я хочу, чтобы ты ушла. Никогда не уходи от меня. — Я хочу, чтобы ты ушла. Я никогда не найду того покоя, о котором ты говоришь, пока ты не уйдешь, — огрызается она. Не уходи. — Ты не это имела в виду, — тихо говорит Коломбина. Раньше, в этом был бы оттенок обиды, шока и гнева, но сейчас… Это звучит как факт. Арлекино это не нравится. Она поворачивается к Коломбине, пока гнев грозит вылиться в слезы, и выбрасывает руку, указывая на выход. Её лицо искажается множеством эмоций, которые она не может назвать, когда она кричит: — Уходи! Я не могу... я не могу дышать, когда ты здесь! Ты заставляешь меня чувствовать себя несчастной. Я ненавижу тебя за то, что ты сделала. Я ненавижу тебя за то, что ты оставила меня! Я так ненавижу… — её голос надломился, когда он прохрипела: — Просто уходи. Коломбина наблюдает за её срывом с мягким выражением лица. Это только еще больше разозлило Арлекино. Она обнаруживает, что её рука неудержимо дрожит. Приходиться сжать её в кулак. Умирающий солнечный свет отражается на розовых кольцах на пальцах Арлекино, переливается и сверкает. Она не видит света, отражающегося на лице Коломбины. — Не сердись вечно, Арлекино. Злость испаряется мгновенно. Затем она судорожно выдыхает и опускает голову на руки. Она не знает, когда бесслезные рыдания начали вырываться из её груди, оставив её дрожать в одиночестве, свернувшись калачиком в огромной пустоте своего офиса. Ох, как эта смертная заставляет монстра чувствовать себя человеком. Как это произошло? Как она позволила этому случиться? Она в ярости, но больше на себя, чем на что-либо еще. Как она позволила себе влюбиться в кого-то такого хрупкого? Это несправедливо. Несправедливо, насколько хрупкими являются простые люди. — Я… — Арлекино останавливается, хватаясь за голову и успокаивая дыхание. Что она? Чувствует сожаление? Она никогда не могла этого признать. Когда она поднимает голову и смотрит на место рядом с собой, ища то небольшое утешение, которое действительно приносит ему Коломбина, там никого нет. Лишь небольшой конверт, адресованный «Отцу», невинно сидит в золотом солнечном свете.