omniscient’s death.

Она только один раз в жизни молилась богам. Она просила их убрать яму в её животе. Она просила их благословить её не только скудной едой, которую он готовил на бегу. Они проигнорировали его в тот единственный раз, и она отказалась позволить им когда-либо игнорировать её снова. Но она не думает, что может позволить себе упустить этот шанс. Руки сложены вместе, голова неохотно опущена, — молится Арлекино. — Пожалуйста. Любой бог, который слушает — Моракс, Буэр, Селестия — дай ей еще один шанс. Пожалуйста, верните её мне. «Пусть мертвые отдохнут». Арлекино разжимает руки и прижимает к груди раму, которую она поставил на землю. Она смотрит на Тарталью, присевшего возле временного мемориала. Одиннадцатый торжественно кладет благовония, которые он держит, на курильницу и отступает назад. Поднимающийся дым растворяется в мутном свете, просачивающемся сквозь окна собора. Осень прошла быстро, и времена года теперь граничат между осенью и зимой. — Это странный баланс, — думает Арлекино, — но подходящий. Все готовится ко сну, а мир умирает под белым одеялом. Тарталья смотрит на поднимающийся дым усталыми, пустыми глазами, как будто он тоже скорбит. И, словно читая его мысли, младший из Предвестников вздыхает. — Мы не были самыми близкими – что ж, по крайней мере не такими близкими, как вы двое. Никогда. – Но… это все еще больно, даже спустя столько времени. Я был единственным, кто понимал мимолетную жизнь смертного и её беспокойство о том, что ему никогда не хватает времени. — Почему ты говоришь мне это? Тарталья пожимает плечами. — Я не знаю. Возможно, чтобы показать, что я понимаю вашу потерю, — она снова вдыхает холодный воздух, задумчиво. — Слуга,, я понимаю горе потери людей, которых вы любили, но вы должны дать ей отдохнуть. Опять это слово. Горе. Это сказано так нежно, будто есть что-то, что можно пожалеть. Горе. От этого что-то в желудке Арлекино скручивается от дискомфорта, а в горле поднимается ком, угрожая выплеснуться… чем-то. Горе. Как будто у неё есть сердце, чтобы горевать. — Любила? — повторяет она, а затем глухо смеется. — Ты глупый мальчик, Тарталья. Я не… — Арлекино замолкает. Ну давай же. Люби её. Скажи это. «Я её не любила.»   Она не может этого сказать. Не тогда, когда она держит её, её образ, на руках. — Все было не так, — говорит она вместо этого, но её голос теряет насмешливую нотку. Он просто звучит… свергнутым. Тарталья издает задумчивый звук, словно говоря: «Я так и думал». — Горе требует времени, чтобы добраться до вас. Вы переживаете эту потерю, и я знаю, как это болезненно, но вы выйдете из конца туннеля рано или поздно. Арлекино тянется, чтобы положить рамку обратно на алтарь. Она прислоняется спиной к стене церкви, пальто рассыпается вокруг неё, как только что выпавший снег, и наклоняет голову набок, чтобы посмотреть на Тарталью сквозь отросшую чёлку. Тарталья все еще смотрит на алтарь — на Коломбину — с ничего не выражающим лицом, тусклыми, полуприкрытыми, голубыми глазами. — Ты говоришь так, будто уже потерял кого-то раньше», — внезапно говорит Арлекино, чтобы нарушить тяжелую тишину, воцарившуюся над ними. Обычно она не захотела бы продолжать разговор. Начнем с того, что она не хотела бы начинать его. Однако сегодня она чувствует себя немного одиноким, а Тарталья — один из наиболее сносных Предвестников. В какой-то степени он заботился и о Коломбине. Вот они и мирятся друг с другом. Тарталья смеется, хоть и это звучит грустно. — Я многое потерял. Я так много потерял в тот момент, когда упал. Потом я потерял все остальное в тот момент, когда меня завербовали, — он переводит взгляд на Арлекино и смотрит на неё сверху вниз, каким-то образом встречаясь взглядами, несмотря на чёлку. — Сначала я все это отрицал. Я отказывался верить, что я уже не тот мальчик, которым был раньше, и что моя семья действительно бросила меня вот так. Когда я понял, что они не вернутся – что все никогда не вернется к тому, что было раньше, – мне стало горько. Злостно. — Я злился на мир, в ярости разрывал себя и всех вокруг. Я тогда славился своей вспыльчивостью, помнишь? Нет? О, конечно, нет, ты же Арлекино. Во время простого спарринга всегда были жертвы, и я сражался с взрослыми мужчинами, вдвое старше меня и вдвое тяжелее. Мое горе только усугубляло голод Бездны. — И когда до меня дошло, что все эти разрушения мне ничего не принесут, я начал задаваться вопросом, не моя ли это вина. Я задумался, не оставила ли меня моя семья из-за меня. Я начал думать: если бы я был лучше, меня бы не отослали? Это моя вина? Что если, что если. Этот вопрос мучил меня так долго. Арлекино видит себя в словах Тартальи. Разве не это она делала? Отрицала правду, которую до сих пор не хочет принять, избегала тех, кто говорил обратное, и надеялась, что она вернется, несмотря на холодные и веские доказательства? Злилась на мир из-за своей некомпетентности? Срывалась на любого, кто посмотрел на неё неправильно, потому что не приложил больше усилий, чтобы остановить Коломбину от её гибели, а затем осмелился сказать Арлекино, что они «сожалеют о её утрате»? Тарталья смещается со своего места на скамье и поворачивается к Арлекино, все еще удерживая зрительный контакт через чёлку. — Вы вините себя? Арлекино колеблется. — Что? — За её смерть. Вы вините себя? — Я не думаю, что понимаю о чем ты. — А я думаю, что да. Я уверен, что да, — говорит Тарталья с грустной улыбкой. — По крайней мере, я раньше винил себя. Он не уточняет, но Арлекино в этом не нуждается. Вместо ответа она отводит взгляд от Тартальи и ерзает кольцами на пальцах. Они не подходят идеально, потому что созданы не для неё. Она не знает, зачем носит их, когда все, что от этого делается, — это лишь делает дыру в её груди шире. И она не знает, почему слушает Тарталью, потакая его подсказкам. Он покусывает внутреннюю часть щеки, прежде чем медленно ответить: — Если бы я только старался удержать её здесь, она бы… не пропала. Тарталья понимающе кивает. Арлекино складывает в пальцах края пальто, мягкая ткань прикасается к его голой коже. — Она просто улыбнулась мне, сказала, что с ней все будет в порядке, и пошутила, чтобы не я не скучала по ней слишком сильно. Она знал. Она знал, что с ней не все будет в порядке. Наконец она снова смотрит на Тарталью. — Ты понимаешь эмоции лучше меня. Так скажи мне, почему мне захотелось отнести её тело богам и умолять их вернуть её обратно? Скажи мне, почему я заключила сделку с божеством, лишь бы поменяться с ней местами? Почему? — Я не могу вам на это ответить, — с некоторым сожалением отвечает Одиннадцатый. — Это то, что вам придется выяснить самостоятельно. Арлекино отводит взгляд. В хрустальной часовне отчетливо раздаются шаги, и агент становится на колени перед двумя Предвестниками, почтительно опустив голову. — Лорд Тарталья. Вас зовет Царица. — Хм. Тарталья послушно встает и сигнализирует агенту, что его отзывают. Он молча отряхивает пальто, а затем бросает на Арлекино последний взгляд. — Просто чтобы вы знали: она бы не хотела, чтобы вы заняли её место. И с этими словами Тарталья уходит, его шаги удаляются, когда он выходит на снег снаружи. Арлекино остается одна на холодном полу часовни, обхватив руками колени и наблюдая, как её дыхание поднимается в небольшое облако. Запах благовоний теперь в основном наполнил часовню, но Арлекино не обращает на это внимания, потому что нежный аромат шелковых цветов снова вторгся в её чувства. — Ты выглядишь ужасно.   — Спасибо, мне это нужно было это услышать, — она подтягивает колени немного ближе к себе и избегает взгляда Коломбины. — Что ты здесь делаешь? С едва слышным шорохом одежды Коломбина садится на скамью и с легким удивлением наблюдает за своим мемориалом. — То, что я всегда делаю. Направляю тебя. — Что? — Ничего. Я ничего не делаю. Они замолкают. Арлекино слышит своё дыхание, как всегда слишком громкое и слишком живое. Дыхание Коломбины не такое. — Если бы я пошла вместо тебя… — бормочет Арлекино. — Ты лгунья, ты знаешь это? Блядская лгунья. — Это то, что мы делаем, Арлекино. Мы лжем друг другу и делаем вид, что ничего не произошло. Это была просто еще одна ложь, которую я сказала, — Коломбина скрещивает одну ногу на другую, и её глаза сверкают в улыбке. — Должна признаться, этот алтарь, который ты соорудил для меня, довольно дрянной. Я ожидала большего для человека, сделавшего столько во имя Царицы. Арлекино устало смотрит на благовония (которые почти полностью сгорели) и холодные подношения из фруктов. — Не я его делала, — говорит она, а голос то звучит почти оборонительно. — Конечно, это не так. Ты бы не сделала мне никакого алтаря. Она ощетинивается. — Я бы построила храм гораздо лучше, чем этот! Я бы сделала его настолько ослепительным, насколько тебе хотелось бы, и… — она обрывает себя и снова сдувается. — Какой смысл с тобой так спорить? Коломбина хихикает и откусывает кусочек закатника, предложенной в память о ней. — Разве не так легко вернуться к этой привычке? Все, что мы делаем, это ссоримся, ссоримся, ссоримся. Разве не так трудно отказаться от таких привычек даже после моей смерти? — Прекрати. — Что? Тебе это не нравится? Я мертва. — Коломбина, прекрати. Она просто громко вздыхает и бросает закатник на пол. Он катится к ногам Арлекино, а затем исчезает, как будто его никогда и не было. — В какой-то момент тебе придется это принять. — Я уже это приняла. — Тогда согласись услышать это вслух. Арлекино стиснула зубы от пресыщенной ауры, которую излучает Коломбина. Она отталкивается от земли и встает, пока Коломбина наблюдает за каждым её движением, пока она поднимается. — Просто это сложно, понимаешь? Я уже несколько месяцев пытаюсь отогнать это ужасное чувство с тех пор, как ты... Это не так-то просто. Это не так просто. Я нахожу тебя везде, куда бы я ни пошла. Я вижу тебя глазами каждого агента, но это не ты. Это просто… память о тебе. Тебя нет здесь, но ты и не ушла полностью, поэтому я не могу выкинуть тебя из головы. Ты даже не представляете, насколько это раздражает. — Раздражает… Эмоции такая непостоянная вещь, не так ли? Арлекино игнорирует её. — Ты даже не представляешь, какие ночи я провожу без сна, глядя на этот проклятый потолок и гадая, что было бы по-другому, если бы я настояла на том, чтобы пойти с тобой. Что бы изменилось, если бы я заняла твое место? Ты была бы жива? Так много вопросов, но в каждом из них есть одна неоспоримая истина: я бы умерла за тебя, Коломбина. Выражение лица нечитаемое, а Коломбина всё смотрит, как она возится с кольцами, опустив лицо. — Это все моя вина. Арлекино пыталась обвинить всех. Царицу за назначение Коломбины на эту миссию. Коломбину за решение уйти, несмотря на многочисленные предупреждения Арлекино. Его агентов за то, что они не следили за Коломбиной повнимательнее. Саму себя за всё. — Я бы не хотела, чтобы ты умерла за меня, — наконец говорит Коломбина. — А что, если мне не нужно умирать? Что, если я верну тебя обратно? Коломбина недоверчиво поднимает брови. — Ты серьезно планируешь нарушить мой вечный покой только для того, чтобы вернуть меня обратно? — Ты меня знаешь, Субретка. Я всегда была эгоистичной. Плевать, я хоть на сделку с Дотторе пойду ради этого. — Боже мой, как я вообще влюбилась в тебя? Арлекино печально улыбается, отражая понимающее выражение лица Тартальи, которое она видела ранее. — Я и сама об этом думаю. Коломбина усмехается ей. Как же Арлекино скучает по этому лицу. У неё даже не было возможности увидеть её в последние минуты её жизни. От несправедливости всего этого у него болит сердце. Затем ухмылка Коломбины сменяется легкой улыбкой. — ...Ты же знаешь, что я не собираюсь возвращаться, да? — Да. Да, я знаю. Это не делает мою боль менее болезненной. С улыбкой, навсегда застывшей на её лице, хоть Арлекино и видит, что она колеблется, Коломбина откидывает назад выбившуюся прядь волос Арлекино. А выражение лица такое знакомое, такое нежное, что у Арлекино вызывает тошноту. — Все почти закончилось, Арлекино. Однажды это больше не будет болеть. Маленькими шагами, ты добираешься туда. Она знает, что на его лице отражается боль, потому что Коломбина выглядит удивленной. — Я бы умерла за тебя, — повторяет она хриплым голосом. — Я бы отдала богам свою жизнь, если бы это означало спасение твоей. — Все нормально. Такую судьбу уготовила мне жизнь, — большой палец Коломбины касается её щеки, словно вытирая что-то. Может быть, слезы. Арлекино не чувствует их, слишком сосредоточена на Коломбине, чтобы её что-либо волновало. — Судьба неизбежна. Ты не можешь избежать этого, потому что рано или поздно оно тебя найдет. Это только вопрос времени. Моя судьба, кажется, всегда звала меня раньше, чем большинство других. Арлекино чувствует себя такой бескостной. Никогда раньше она не чувствовал себя таким беспомощной перед лицом чего-либо. Она никогда не теряла так много. — Я ненавижу тебя, — признается она. — Я знаю, — отвечает Арлекино. — Я тоже тебя так ненавидела. Она зарывается лицом в плечо Коломбины и прижимает её к своей груди. Она слышит, как часы отсчитывают время, которое они сейчас проводят вместе. Они тикают слишком быстро, слишком быстро, и Арлекино не может с этим справиться. Но так было всегда. Коломбина всегда следовала за неумолимым течением времени. И Арлекино всегда издалека наблюдала, как она удаляется.