omniscient’s death.

Арлекино требуется слишком много времени, чтобы осознать, что пустота в её сердце буквальна. Когда Коломбина ушла, она забрала с собой частичку её сердца. Она забрала с собой этот маленький фрагмент сердца и оставила Арлекино без части себя. Теперь Арлекино лежит в своей постели, глядя в потолок, как он обычно делает в эти дни. Все снова погрузилось в спячку, на кону зима. Может быть, будет лучше, если она попросит кого-нибудь уволить её, как она делала со многими, в приступах гнева. Какой смысл жить, если так скучно? Какой смысл жить без Коломбины? Она закрывает глаза и надеется, что это в последний раз. Она знает, что этого не произойдет: она слишком сильна, чтобы просто так умереть, но, ох, как бы ей хотелось быть слабее. Хрупче. Смертнее — Жалко, не правда ли, — говорит Арлекино, тихо-тихо. Ветер воет о своей печали снаружи. Шторы трепещут, протестуя против холода, проникающего в открытое окно. Арлекино поворачивает к ним голову, глаза полуприкрыты от усталости. Они темно-красного цвета, почти сливающиеся с темнотой снаружи. Лишь тусклый свет свечей и слабое сияние луны сквозь мутные облака дали ей понять, что они все еще здесь. На подоконнике предварительно стоит еда. Уже давно холодная. Арлекино также уже некоторое время не чувствует, как холод проникает в её окна и глубоко в её кости. Она просто чувствует себя онемевшей. Она не чувствует ничего, кроме этой давящей тяжести на своем теле, выжимающей из неё всякую волю к жизни. Всего так много и недостаточно. Слишком много, чтобы осознать за одну жизнь. Ха… Кто-то стучится в дверь. Она закрывает глаза и делает вид, что не слышит ничего. — Я захожу. Черт возьми. Дверь со скрипом открывается, и Арлекино приподнимается на локтях, чувствуя, будто её протащили через Бездну и обратно. Она щурится в темноте, чтобы увидеть, кто осмелился войти в её комнату без разрешения. Не похоже, что у него есть силы что-то с этим сделать. Честно говоря, её это больше не волнует, что там и кто там. Какая-то её часть хочет, чтобы кто бы это ни был, просто убил её. — Ох, Царица, здесь так холодно. Арлекино? Ах… я забыл рассказать вам о депрессии, которая настигла меня после этого, — легкомысленно говорит мужчина и садится в изножье кровати. Арлекино чувствует, как кровать прогибается под его весом, и громко вздыхает. Почему он не может просто уйти? — Отвали, Тарталья. Я не могу разговаривать с людьми. Ты меня утомляешь. — Пьеро хочет, чтобы я посоветовал тебе перестать впадать в депрессию и вернуться к работе. Вам до сих пор одна из Предвестников. Тебе не разрешено быть обычным человеком с обычными эмоциями. Его слова звучат дразняще и в какой-то степени игриво, что совершенно не соответствует тому, что чувствует Арлекино в данный момент. Она снова падает на кровать и снова переворачивается, натягивая на себя одеяла. Она не отвечает, потому что в этом нет смысла. Поняв, что дальше ему потакать не собираются, Тарталья переминается и снимает пальто. Безмолвно он подходит к окну и закрывает его, завывания ветра наконец умолкают. Тарталья смотрит на холодную тарелку, затем разочарованно морщит нос. — Ты убьешь себя, если будешь продолжать в том же духе. — В этом весь смысл. — Тебе скоро предстоит отправиться на задание. — Отправьте Сандроне. Она справиться. Тарталья вздыхает. — Арлекино, я понимаю, что у вас нет мотивации жить из-за того, насколько все кажется тяжелым; как утомительно все это делать. Однако вам придется выжить. — Уйди, — рычит Арлекино, хоть и в её словах больше нет никакого жара или весомой угрозы.   — Несмотря на то, что говорит Пьеро, я думаю, вы заслуживаете времени, чтобы скорбеть, даже если это время займет год, — он мычит и задумчиво постукивает себя по щеке. — Ну, в любом случае, уже почти год прошел. Мы прошли через несколько сезонов, так что… — Я убью тебя, если ты не выйдешь в следующую секунду. — Это не способ поблагодарить того, кто вызвался выполнить за вас вашу миссию. Арлекино внезапно садится и направляет руку на Тарталью, пока её ногти блестят опасно красным. — Я ведь предупреждаю тебя. — Вы постепенно признаете, что она мертва. И такое ощущение, будто ей на голову только что вылили ведро ледяной воды. Арлекино замирает. Даже если холод разъедал её тело в течение нескольких часов, от этих слов все равно мурашки по спине пробежали. Её гнев растворяется в воздухе, а рука падает обратно на колени. Нет. Этот протестующий голос кажется таким далеким. Она едва слышит свой спор с Тартальей. Она не принимает. Она никогда не сможет смириться с тем, что Коломбины больше нет. Она никого не теряла. Неправда. Эти слова возвращаются снова и снова. Неправда. Она не ушла. Я не могу смириться с тем, что её больше нет, потому что она не умерла в первую очередь. Волны отрицания и гнева обрушиваются на неё, заставляя его делать первые шаги, которые она делает уже в который раз. Она не слышит себя, её голос кажется далеким эхом, когда она кричит, огрызается и ругается на Тарталью, который смотрит на неё с умиротворяющей улыбкой. Арлекино чувствует, как вздымается воздух, и её руки дрожат, но все это так далеко. А потом, — Когда-нибудь все будет хорошо. Эти слезы — доказательство процесса. Затем Тарталья уходит, не сказав больше ни слова, и чашка теплого чая заменяет холодное блюдо с едой у окна. И только когда дверь со щелчком закрывается, Арлекино оказывается снова онемевшей. «Слезы»? Дрожа, как лист, она подносит руки к лицу и вытирает теплые слезы. Ой. Как нелепо. Она даже не знает, когда начала плакать. Как слабо с её стороны стать жертвой таких эмоций. Неужели Коломбина хотела преподать ей урок, уходя? Неужели это урок человечности? — О чем ты снова думаешь? Я практически вижу, как работают твои самоуничижительные, унылые мозговые механизмы. — Ты возвращаешься, чтобы преследовать меня, но в этом нет ничего важного. Все, что ты делаешь, это издеваешься надо мной, — говорит Арлекино и смотрит на чай, стоящего у окна. Ей хочется пить, но усталость берет верх, и в итоге она остается свернувшись калачиком в одеяле. Коломбина сидит на противоположной стороне кровати, подальше от окна, в темноте. Она выглядит почти скучающей, как будто тоже устала жить. Как иронично. — Я не просто издеваюсь над тобой. — Ага? — Я смеюсь над тобой. — Это буквально синонимы. Коломбина протягивает руку и ударяет Арлекино по лбу. Она ничего не чувствует. — Ты можешь хотя бы один раз попустить свою прагматичность? Арлекино делает слабую попытку схватить её за руку, но она отступает прежде, чем она успевает обхватить пальцами запястье. Она опускает руку на матрас и тупо смотрит на Коломбину. — Почему ты здесь на этот раз? — Составлю тебе компанию. — Но ты ведь не здесь. — По крайней мере, ты наверняка отчетливо представляешь меня здесь. Она закрывает глаза. Возможно, если она сожмет их достаточно сильно, это заблокирует и звук насмешливого голоса Коломбины. — Я не хочу, чтобы ты уходила. — Я здесь, пока. Пока. На данный момент. А потом она чувствует, как нежная рука касается её лба. Это чувство ей так знакомо, поскольку она испытал его несколько раз. Осторожный жест после минуты слабости; акт привязанности на ровном месте; злобный шаг, направленный на снисхождение. Каждое действие Коломбины, да и её слова тоже, могло означать что угодно. Арлекино не знает, какой именно на этот раз, пока не чувствует, как простыни шевелятся и рядом с ним падает какой-то груз. — Твоя одежда грязная, — бормочет она в подушку, глаза все еще закрыты. Она не хочет чувствовать на себе выжидающее выражение лица Коломбины. — Они не испачкают твою постель. Арлекино открывает левый глаз и видит лицо Коломбины всего в нескольких сантиметрах от своего. Она даже не удивлена. Она просто открывает другой глаз и медленно моргает, не зная, какова её цель. Если она достаточно постарается, то сможет представить себе тихое дыхание Коломбины у себя в лбу. — Почему бы тебе не взять кружку чая и не выпить? Ты, должно быть, хочешь пить. — Что ты пытаешься сделать? — Хочу, чтобы тебе было хорошо и тепло. Тебе нравится зеленый чай Лиюэ, не так ли? С тихим шумом протеста Арлекино отворачивается от Коломбины. Теперь, когда она смотрит на окно, где от кружки все еще исходит пар, она чувствует аромат напитка. Это вызывает воспоминания о том, как она лежал на диване, положив голову на колени Коломбины, а напротив них на кофейном столике стоял чайник со свежезаваренным чаем. Её сердце горит и болит, и Арлекино морщится от неприятного ощущения. — Уже нет. Услужливый тон Коломбины мгновенно исчезает, и она снова нетерпеливо огрызается. — Хватит дуться. Встань и выпей эту чертову штуку, прежде чем я утащу тебя с собой в Бездну. — Пожалуйста, сделай это. Она издает разочарованный звук, и Арлекино чувствует, как кровать снова сдвигается. Она слегка поворачивает голову назад, чтобы посмотреть на слабую тень Коломбины, тающую во тьме его комнаты. Она слышит шаги, приближающиеся к её кровати, а затем останавливающиеся. Повернув голову обратно к окну, Арлекино видит Коломбину, стоящую у подоконника. Её руки застыли в нерешительном, прерванном движении, чтобы схватить чашку. Кажется, в середине действия она поняла, что на самом деле не может ничего поднять. Со своего места Арлекино смутно видит свет свечи сквозь силуэт Коломбины. Желудок скручивается, тошнота подступает к горлу. — Ты угасаешь. — А ты принимаешь, — просто отвечает Коломбина. Кажется, она все еще пытается придумать, как заставить Арлекино выпить чай. — Я не хочу, — говорит Арлекино почти шепотом. На этот раз Коломбина не удосуживается ответить ей, и Арлекино снова сворачивается калачиком. Жалкая. Жалкая. . Она знает, какой несчастной выглядит. Она знает, что Пьеро очень недоволен тем, как она прячет и изолирует себя вот уже почти два месяца, оставляя своих агентов присутствовать на каждой встрече и продвигать свои проекты. Она знает, что сказала себе, что никогда так сильно не впадет в немилость и что он никогда не позволит таким хрупким человеческим эмоциям взять верх над ней. И она знает, что Коломбина уйдет, как только она возьмет себя в руки. Вот почему она не хочет этого принимать. — Разве ты не собираешься встать и выпить этот чай? Он становиться холодным. — Ты не собираешься остановиться, пока я этого не сделаю, не так ли? — Посмотри на себя, ты так хорошо меня знаешь, — игриво воркует Коломбина, а выражение её лица мрачно. Какой контраст. Понимая, что ему не выиграть этот бой, Арлекино тяжело вздыхает и скидывает ноги с кровати. В последний раз ей приходилось использовать ноги, должно быть, дня три назад. Какая бы пища ни требовалась обычному человеку для выживания, казалось, больше ей не нужна. Это объясняет, почему она чувствует себя только слабой, а не на грани смерти от голода или обезвоживания. Тяжелыми шагами она тащится к окну, где решила сесть Коломбина, отказавшись от попыток доставить кружку Арлекино, и теперь балансирует на подоконнике. Когда она подносит кружку к губам, Арлекино смотрит поверх ее края, чтобы взглянуть на Коломбину. Она смотрит в окно. Облака раздвинулись, и лунный свет стал падать на Заполярный дворец и в её окно. Он окутывает Коломбину нежным сиянием, от которого сердце Арлекино замирает, как в тот самый первый раз, когда она увидела Третью. Она откашливается, напоминая самой себе, чтобы он не вспоминал, иначе её сердцу – или тому, что от него осталось, – станет хуже. — Этот чай нехороший. Коломбина тут же резко поворачивает голову и пристально смотрит на Арлекино. — Может быть, это потому, что ты оставила его у холодного окна почти на двадцать минут. — Нет. Он… не похож, на твой. — Ой, — Выражение её лица меняется от раздраженного до растерянного, а затем и разочарованного. — Ох… Хмф. Я думала, что инструкции, которые я оставила, были вполне ясными. Арлекино делает паузу, опускает чашку наполовину и ставит ее обратно на окно. — Что? Два голоса смешаются. — Я нашел её записи. — Я оставила тебе заметки за месяц до миссии, чтобы любой, кто их найдет, мог сделать то, что в противном случае сделала бы я. — Например, попросить мои ежемесячные отчеты? — сухо спрашивает она, поднимая кружку и медленно отпивая. Трудно игнорировать странный шепот в глубине её сознания. — Например, тот особый способ, которым я завариваю чай. Так, как тебе нравится. Крк! Керамическая кружка треснула от того, как сильно Арлекино ставит её на подоконник, и чай выплеснулся через край. Следующий звук, который слышится в её ушах, — это хлопок распахнутой тяжелой двери, а затем стук ботинок по чистому, полированному полу, когда она бежит по коридору. Она чувствует себя тяжелой и медлительной, усталость уже настигает её, но адреналин зашкаливает, голова кружится и… Она не может в это поверить. Заметки. Для тебя. Коломбина знает, что умрет. Месяц назад. Она знал, что умрет, за месяц до того, как её отправили на смерть. Её ботинки скользят по луже воды у входа на кухню, но она выпрямляется и бросается внутрь, чуть не врезавшись в слуг, спотыкаясь на кухне. Они визжат от удивления, не узнавая Арлекино.   Она на мгновение прислоняется к стойке, чтобы отдышаться. Боже, она не ожидала, что окажется настолько не в форме. — Леди Арлекино? Слева от неё раздается смешок. Коломбина каким-то образом идет прямо за ней, шагая так же грациозно, как и всегда. Это разительно контрастирует с безумным бегом Арлекино всего секунду назад. Она заходит на кухню с настороженным выражением лица. Арлекино оглядывается на Коломбину, которую не замечают суетящиеся вокруг слуги. Это почти как будто она... Верно. Коломбина видит, как тень пересекает лицо Арлекино. Её губы слегка дергаются вверх, но останавливаются на месте, даже когда она наблюдает, как Арлекино кричит всем, чтобы они ушли, прежде чем они станут её следующими жертвами. Её не смущает то, что Арлекино отчаянно выдергивает каждый ящик и шкаф, пока посуда и бумаги высыпаются на пол. Звон металла и звон стекла легко не заметить, когда Арлекино наконец завинчивает контейнер с чайными листьями. В нем она находит аккуратно сложенный лист бумаги. Кажется, его вернули совсем недавно. Когда Тарталья пришёл заварить чай, наверное. Никогда еще её руки не разворачивали банкноту так быстро. Почерком Коломбины подробно описано, как заваривать зеленый чай так, как она это делает. Так, как он это делала. — Тебе так нравится, — говорит Коломбина, стоя позади, тихим голосом. Голова кружится, её сердце колотится в груди, надеясь – молясь – что она найдет что-нибудь еще. Так и происходит. На верхнем шкафчике над раковиной, где лежат сахар, соль и почему-то сыр, она находит еще одну аккуратно исписанную записку. «Тот агент, который найдет это первым (Агафья, я подозреваю, что это будете вы, пожалуйста, не ешьте сыр. Вы знаете, что у вас непереносимость лактозы. Если сильно приспичит, то ешьте умеренно. Сожалею, что, возможно, через месяц я сама не смогу сказать вам об этом.» Читая записку снова и снова, она замечает, что его зрение затуманивается. Она моргает, и её зрение затуманивается еще больше. Что-то теплое стекает по лицу, подбородку и на бумагу, окрашивая ее. Капает. Капает. Капает. Арлекино подносит руку к лицу и осторожно прижимает палец к щеке. Кончик пальца становится влажным. Опять плачет. Она поворачивается к Коломбине, и мнет бумагу в руке. Насколько абсурдно то, что такая мелочь заставляет её рушиться? — Коломбина, — говорит она, и её голос такой надломленный. Такой убитый горем. Коломбина глубоко вздохнул. Звучит почти как сожаление. — Ты знаешь, мне не жаль. — Я знаю, — тихо бормочет Арлекино. — Я знаю. — Я не хочу, чтобы ты была такой же. — Что я должна сделать? — Ты уже спрашивала об этом несколько месяцев назад. — Коломбина протягивает руку и вытирает слезы на щеке. Это ничего не меняет. — Ты жива, мой дорогая. Ты должна жить. Арлекино наклоняется к призрачному прикосновению Коломбины. Она закрывает глаза, пока из них капают новые слезы, и крепко держит руку Коломбину. — Без тебя? — Без меня. — Я не могу. — Это будет трудно, но ты должна. —...Пожалуйста, не оставляй меня, — опять умоляет. Опять крепко сжимает руку Коломбины, как будто это не даст ей уйти. — Пожалуйста, не надо. Я не знаю, что делать без тебя. Я не знаю, как жить без тебя. — Не умоляй. Это на тебя не похоже. У неё нет другого ответа, кроме как открыто плакать в пальто Коломбины. Успокаивающая рука гладит её по волосам, пальцы распутывают спутанные кудри, и тихое бормотание продолжает, не приносящее утешения ей на ухо. Руки Арлекино, перешедшие с руки Коломбины на её пальто, мнут ткань под пальцами. Если она достаточно постарается, то сможет представить ощущение настоящего, физического меха на своей коже. Если она достаточно постарается, то сможет притвориться, что тепло на её груди — не просто плод её воображения, а что это действительно Коломбина, прижимающая её к себе и утешающая. Но как бы она ни старался, она знает, что Коломбины больше нет. Она ушла. И это правда. — Мне жаль, что я подвела тебя. — Это не твоя вина. Я знала, что меня ждет — Знаешь… я… — Пауза. — Я… — Не говори этого. Я знаю, что ты меня любила. — Люблю. Я люблю. — Надеюсь, ты знаешь, что я тоже любила. — До сих пор? Поцелуй в висок. — До сих пор.