Море навек в сердце

      Она больше не человек. Теперь уже совсем точно. Фурина не ощущала в себе ни человеческих чувств, горячих и пылающих как когда-то, ни даже тепла от человеческого тела. Она ощущала лишь холод воды и своё безразличие. Хотя сказать, что и сама Фурина стала полностью безразличной ко всему, будет ошибкой. Ибо что-то, но она чувствовала.       Только чувства эти были тяжёлыми, мрачными, подобно грозовым облакам, нависающим над миром размашистой тенью. Чувства эти давили, скреблись под её прозрачной водной кожей, не давая вдохнуть. Хотя действительно ли теперь она может дышать? Действительно ли теперь у неё есть сердце? То самое сердце, размеренно бьющееся. То самое сердце, которое сжималось от страха и волнения. То самое сердце... которое теперь молчит.       Но теперь Фурина точно не человек, во всех смыслах. Теперь она порождение воды. Самое настоящее.       И поэтому ей потребовалось целых несколько дней, дабы научиться держать подобие человеческой формы. Эти дни были мучительными, проведённые рядом с тёмными глубокими водами... В этих самых глубоких водах. И как же Фурине страшно было быть окружённой теми, кого она совсем недавно видела. Как же ей было не по себе от осознания того, что вода — это теперь вечный дом Оратрис. И также вечный дом Офелии... Она проводила время под тяжёлой толщей, где-то посередине между двух видов вод. Она находилась там глуха и нема. И всё потому, что Фурина просто не могла поддерживать свою форму больше, чем полчаса.       И когда у неё, наконец, получилось хотя бы держать человеческую форму, она всё равно не могла больше четырёх часов, ибо по прохождению этого времени ей требовался источник воды, дабы подпитать свои силы вновь. Поскольку по прохождению четырёх часов тело её вновь превращалось в воду, в обычную, что ни на есть, лужу. И всё же, даже так это было успехом. Её маленькой победой.       И только тогда Фурина вернулась в Фонтейн. В разрушенный, с полностью уничтоженными домами. Фонтейн представлял собой кладбище, во главе которого стоял оперный театр, покореженный, обвалившийся, но тем не менее, на фоне всего остального — казавшийся самым целым. Оперный театр, точно огромное надгробие, возвышалось над почерневшей землёй. И Фурине от этого вида на мгновение стало тошно.       Но, что её больше всего удивило — люди. Люди, которые так старательно пытались восстановить Фонтейн своими силами. Люди, которые увидев её приближающуюся, вдруг застыли на месте, широко распахнув глаза, словно глядя на второе чудо света. Люди, в глазах которых плескалось лишь восхищение. Лишь великая преданность, точно это она спасла всех их. Точно она была до сих пор их Архонтом, а не жалкой водной оболочкой.       Но в том то и дело, что Фурина и была лишь водой. Лишь частью бывшего Архонта, ныне покоящегося в толще воды. В том то и дело, что Фурина никогда не была этим Архонтом. По-настоящему. И кто бы что не говорил, и сколько бы раз сама Оратрис не уверяла её в обратном, Фурина понимала всё... Она не чувствовала себя Богом, в особенности сейчас, когда одна из её частей покинула её. И она просто устала для всего этого. Да и на самом деле она никогда не была готова к такой ответственности. Хоть поначалу её роль и всё то внимание, что дарили люди, ей нравились. Теперь Фурина понимает — это время прошло. И она уже не та.       Фурина смотрит на всех людей. Смотрит на Нёвиллета, что стоял неподалёку, обсуждая что-то с путешественицей.       А потом их глаза встречаются.       И Фурина даже не может заставить себя улыбнуться как прежде, не может заставить себя сделать шаг. И, кажется, это так в её характере — быть вечно нерешительной. Но теперь почему-то сделать хоть что-то ещё тяжелее. Теперь от одной только мысли становится почему-то ещё более холодно. И поэтому она может только стоять в оцепенение, пусто глядя на судью. Она смотрит на его лицо —бледное, ещё более бледное, чем обычно. На его глаза — тусклые, стеклянные. На выпирающие скулы. Она смотрит и на одежду — простую, составляющую из себя обычные брюки и рубашку, с закатанными по локоть рукавами. Она смотрит на него и даже не может заставить себя сказать что-либо.       Нёвиллет же тоже останавливается в шаге, смотрит взволнованно, почти испуганно, кулаки от ужаса сжимает. И в это мгновение никто не решается сделать шаг. И это казалось так смешно-знакомым.       И так бы наверняка не решался. Если бы не Люмин, резво втиснувшаяся между ними, и схватившая Фурину за холодные руки.       Если бы не Люмин, которая смотрела на неё так яростно-обеспокоенно и, в то же время, понимающе. Если бы не Люмин, уводящая Фурину с глаз людей, осторожно приобнимая её за плечи, словно защищая от всего. И Фурина бы заплакала от облегчения, если бы могла. Обязательно пролила бы пару горячих слез. Но вместо этого, она лишь прикрывает глаза, позволяя увести себя подальше.       Они идут недолго. Но за это время Фурина успевает увидеть множество палаток, расположенных в ряд, множество рабочих, усердно трудящихся над построением хотя бы небольших домиков, лишённых всякой помпезности, как было ранее. Но так же Фурина замечает множество и других вещей, незнакомых ей. Например, люди в разной традиционной одежде: здесь были элементы нарядов из Ли Юэ, Инадзумы, Сумеру и Мондштадта. Она замечала и множество суден, заполненных доверху коробками. Она замечала, что среди этих различных людей, не принадлежащих Фонтейну, встречаются и не просто люди. Чувствовала она что-то от них такое... необычное. Вечное.       Люмин заводит её в небольшую палатку. Нёвиллет заходит следом и, заломив руки назад, решительным шагом подходит ближе к Фурине.       Путешественица же молча усаживает её на складной стул, и так же молча протягивает парочку конвертов, которые достала из своей сумки.       Некоторое время Фурина настороженно осматривала конверты. Все они были разными: одно письмо в коричневом конверте, с золотой гравировкой дракона; второй конверт был обычным — ярко-фиолетовым, лишённый всякого изящества; потом был обычный белый конверт, с чуть проступающими нежно-зелёными узорами по краям. А последний и вовсе был светло-зеленый, с небольшим цветком вместо печати.       Она смотрела на эти конверты долгие минуты. И этого оказалось достаточно, потому что сила её вновь стала шаткой. Нестабильной. Фурина теряла контроль.       Края конвертов чуть намокли, и она тут же отдала их обратно Люмин.       Путешественница непонимающе посмотрела на неё. — Я... Мне нужно прийти в себя, — устало пробормотала Фурина, закрывая глаза руками и чуть массируя лоб. — Могу ли я... попросить тебя распечатать их для меня? Боюсь, я не смогу... физически держать их в руках.       Люмин кивнула, и сразу же начала распечатывать письма, а после осторожно подносила их Фурине, чтобы та смогла прочитать их.       И то, что Фурина прочла, тронуло её до самой глубины водного существа. Потому что внутри этих конвертов были письма Архонтов. Тех самых Архонтов, которых, казалось, она видела совершенно недавно.       «Ветер несёт многое с собой. Он несёт по мирам печаль, что звучит как тяжёлый удар барабана, радостный смех, звонкий как колокольчик. Он несёт по миру молитвы и даже проклятья. И этот самый ветер поведал мне о твоём горе, Фурина. Этот ветер выл от трагедии, что произошла на ваших землях... И я очень сочувствую тебе. А потому хотел бы помочь, чем смогу. К вам были направлены лучшие строители и архитекторы Мондштадта. Надеюсь, эта небольшая помощь сможет облегчить ваши дни. С наилучшими пожеланиями, Венти. P. S.: Когда всё наладится, я очень хотел бы пригласить тебя на праздник поэзии в качестве артиста. Что думаешь? Как по мне, это было бы великолепно! Мы смогли бы покорить сцену! Когда же это будет — неважно, будь то через год, два, или может займёт и вовсе ещё несколько лет. Врата Мондшадта всегда будут открыты для тебя.»       «Вечность — это незыблимый долг. Но даже вечность можно сломать, теперь я это понимаю. Ничто не вечно: ни жизни людей, ни государства, ни даже границы собственного разума. Но даже так, желаю выразить Вам пожелания. Пусть величие Фонтейна будет вечным. Райден Эи.»       «Дорогая леди Фурина. Я постараюсь быть немногословным, но Вы знаете, какого это. В особенности со мной. В виду трагических событий, произошедших совершенно недавно, хочу выразить Вам соболезнование, но кроме всего, я желаю выразить и восхищение Вами и Вашими людьми. Как мне известно, никто из них не решился искать пристанище в других нациях? Надеюсь, мой источник был верен. И это действительно поражает. За столько лет я никогда не уставал поражаться этими странными, но такими стойкими людьми. Ах, вот я о чем. Стоит только мысли завладеть моим разумом, как хочется говорить и далее. Поэтому буду краток. Посылаю Вам своих лучших людей, тех, кому и я сам доверяю. Надеюсь, общими силами мы сможем вернуть Фонтейн. Ведь это было бы так прискорбно — потерять столь развитый регион. С уважением, Чжун Ли.»       «Горесть траура и трагедий — самые сильные чувства. И самые уничтожительные. Я хоть и Божеством не являюсь, но могу понять это. Я могу понять и Вас, Фурина. И потому хочу лишь сказать, что если вдруг Вам понадобится собеседник или, быть может, просто слушатель, я всегда готова стать и тем и другим. По крайней мере, я надеюсь, что как Божество Мудрости смогу Вам чем-либо помочь... Ваш верный друг, Нахида.»       Фурина бы прослезилась. Обязательно прослезилась. Да нет же. Не так: разрыдалась бы в три ручья от нахлынувшей нежности. Но теперь она лишь может смотреть на конверты в руках путешественника и попытаться улыбнуться. — На следующий день, после катастрофы, пришли письма, а следом за ними каждый Архонт отправил корабль с всевозможными припасами и рабочей силой, — объясняет Люмин, всё ещё держа письмо в руках.       Фурина поднимает взгляд, сталкиваясь с пронзительными золотыми глазами девушки, в которых уверенности было столько, сколько никогда не было в самой Фурине. Она смотрит в эти глаза и думает: как же так всё сложилось?       И почему она всё ещё жива?       Не лучше было бы, если бы...       Она покачала головой. Оратрис подарила ей жизнь. Оратрис сделала это из любви, в надежде на то, что она сможет прожить счастливо и дальше... даже без нее.       Но все, что ощущает Фурина — холод.       И это не давало покоя.       Фурина все так же пристально смотрит в глаза Люмин. И она может только кивнуть.       А где-то неподалеку стоял Нёвиллет, напряженный и обеспокоенный. Он смотрел на Фурину, не отрывая взгляда.

***

      В ближайшие дни ее посвятили во все планы по отношению Фонтейна. Ей показали множество различных чертежей домов, улиц и парков. Кроме того, Фурине поведали, что после катастрофы, земной пласт не размыло, как должно было, а он остался все таким же крепким. Он остался точно таким же как и прежде, словно никакого наводнения и не было. И это давало людям надежду. Надежду вернуть свой родной дом. И Фурина, глядя на горящие глаза своего народа, что без устали трудились день и ночь, могла лишь ощутить легкое тепло... Должно быть, это была нежность. Из-за потери человеческого тела, ей все-таки было трудно определить те или иные эмоции, которые могла ощутить. Если, конечно же, Фурина их вообще ощущала.       Первое время она пыталась помочь, просматривала чертежи, добавляла и сама парочку деталей. Иной раз и вовсе рвалась помочь что-либо строить. Но вскоре, люди, завидев это, начали мягко отстранять ее от дел. — Леди Фурина, не стоит утруждать себя. Мы все сделаем сами. — Леди Фурина. Пожалуйста, отдохните. Вы и так много сделали для нас. — Леди Фурина, считайте, что это наша благодарность Вам.       И Фурина сдалась. Отдав бразды правления людям.       Хотя и тогда она не испытала ничего, кроме легкого облегчения.       Но, откровенно говоря, ее напрягали взгляды. Ее напрягало то благоговение, что она замечала всякий раз на лицах людей. Ее напрягали и тихие молитвы, которые она несомненно могла слышать. И, откровенно говоря, ей хотелось сбежать от этих взглядов.       Но может ли она так поступить, оставив все еще свой народ одних? Может ли она так поступить, оставив всю свою землю... просто так?       В один из дней ее раздумий, прогуливаясь по воде, ее застала Люмин. — Выглядишь действительно волшебно, — раздался спокойный голос позади.       Фурина пожала плечами, оглядываясь назад. Люмин была все в том же платье, все с той же прической. Она стояла на берегу, и ее волосы развивались на ветру, подобно лучикам. И взгляд у путешественницы был таким глубоким, Фурина бы сказала — вечным, что создавалось впечатление, словно живет она уже больше многих богов. Хотя и этому бы она ничуть не удивилась.       Фурина неспешно подошла к ней. Вода под ее ногами забулькала и захлюпала. — Поскольку теперь я... буквально вода, ходьба по воде стала для меня не проблемой.       Люмин улыбнулась и протянула ей руку, помогая ступить на песок. — Я знала, что найду тебя здесь, —вновь заговорила путешественница, разглядывая заходящее над морем солнце. — Ты хотела проститься, — тихо произнесла Фурина, и, поймав на себе удивленный взгляд, пояснила: —Второй дар от моего существа —понимать людей. Всё таки, все они состоят из воды. Хоть ты не была рождена в Тайвате, твое тело не слишком отличается. Я буквально слышу, как у тебя булькает кровь. — Должно быть, это очень... мешает. — Я стараюсь к этому привыкнуть, — пожала плечами Фурина.       И они замолкли. Молчание это было ничуть не напряженным. Молчание это было уютным, теплым как самый мягкий плед, в который ты заворачиваешься с головой и сидишь у окошка, смотря на дождь. — Я не желаю уходить, но найти брата мне очень нужно. Хочеться посмотреть в его бесстыжие глаза и устроить взбучку, дабы не бросал сестру одну, — усмехнулась девушка.       Фурина понимающе хмыкнула, а после вздрогнула, почувствовав легкое прикосновение теплой руки к своей щеке. И вот они вновь встретились взглядами.       С напряжением и удивлением Фурина смотрела на то, как путешественница вынимала из своих волос небольшой бело-голубой цветок. А после, с удивлением смотрела на то, как Люмин осторожно вложила его ей в руку. Цветок, несмотря на его внешнюю легкость, был увесистым, холодным, точно сделанным из металла и, между тем, чуть острым на концах лепестков. Этот цветок больше походил на драгоценную брошь, нежели на настоящее растение. Но вместе с тем, чувствовалось в нем и что-то от живого. И также этот цветок напоминал ей тот, который подарила Фурине Нахида. — Это действительно живое растение. Не искусственное, — пояснила Люмин, осторожно пробегаясь пальцами по ее холодной коже. — Там, откуда я родом, это растение дарилось возлюбленным или самым близким друзьям. И я хотела бы подарить его тебе.       Смысл слов дошел не сразу. Фурина еще пару минут как завороженная стояла на месте, разглядывая цветок в руках. А когда смысл наконец дошел, она резко выпрямилась, и, широко распахнув глаза, взглянула на путешественницу.       В этот самый миг, в ее холодной душе что-то забурлило, что-то забулькало и завыло китом, в старинной и чуть резкой мелодии. И в этот самый миг, ей впервые за все эти дни захотелось что-то сделать.       И поэтому Фурина делает то, что первым приходит в голову — поддается навстречу девушке, обнимая ее за шею.       Люмин осторожно кладет свои ладони ей на талию, радостно вздыхает и ласково поглаживает ее по спине. Фурина же жмется ближе к горячей коже, почти носом утыкается в чужое плечо, вдыхая аромат цветов, и чувствуя жар, который сама теперь никогда не сможет на себе ощутить. С другими людьми она не хотела физического контакта, честно говоря. Она боялась этого. А Нёвиллет... Он, как дракон, сам по себе не обладал теплокровием.       Они стоят так долго, по крайней мере, так казалось. Солнце сменяется закатным, а после и вовсе уходит за горизонт. Небо из алого постепенно превращается в синее, почти черное. И на нем загораются миллионы ярких звезд. Такие же звезды были и в тот день, когда она уходила. В тот день, когда ее обнаружила Люмин. И теперь эти звезды свидетельствуют о их расставании. — Я очень рада, что у меня появился такой прекрасный друг. Кто-то, кроме Оратрис, — прошептала Фурина, наконец отстраняясь.       Люмин улыбнулась, аккуратно поправила ее выбившуюся прядь и произнесла: — Я тоже рада этому.       На заре Фурина проводила их с Паймон к небольшой лодке, предварительно обняв каждую. На что малышка Паймон расплакалась от переполняющей ее нежности.       И уже перед самым отплытием, Люмин произнесла: — Пожалуйста, поговори с Нёвиллетом. Он очень переживает за тебя.       И они отплыли.       Фурина еще долгое время стояла на берегу, смотря на удаляющуюся маленькую лодочку с дорогими для нее людьми. И именно там её обнаружил судья. Нёвиллет накрыл её плечи своим пиджаком и осторожно взял за руку, словно пытаясь утешить её горе. Словно понимая её горе. И хоть Фурине хотелось сказать, что все это лишнее, что и пиджак, в особенности он — лишнее, она промолчала, лишь благодарно кивнув.       И всё таки Люмин — проницательный человек. Потому что она видит гораздо больше.       Фурина обещает себе обязательно поговорить с Нёвиллетом. Но пока она наслаждается этим тоскливым прощальным мигом.

***

      Прошло несколько лет неустанных работ, прежде чем миру вновь был открыт Фонтейн. Фонтейн — великолепный в своем сияние. Лоске, можно сказать. Фонтейн, что покорял взгляды людей с еще большим усердием. А когда узнали, что этот город был построен буквально на пустой земле, это восхищение было беспредельным.       Теперь же Фонтейн стал ещё более развитым, еще более ярким, и почти на каждом шагу блистали различные плакаты знаменитостей и кинофильмов. А также Фонтейн стал пристанищем грез, как говорили сами жители. Поскольку только там можно было встретить чудных певцов и артистов. Именно там можно было увидеть различные построения и аттракционы. Именно там хранилось множество чудных вещей, которые так привлекали туристов.       Фонтейн стал регионом величественного шика. Еще больше, чем был ранее.       Фурина, наблюдавшая за постепенным и упорным развитием своего региона, могла лишь восхищаться людской волей. Она могла восхищаться множеством новых улиц, множеством чудных, еще более пестрых построек. А уж это небо, теперь всегда сияющее тысячами огонков фонариков... Оно то и стоило отдельных похвал и восхищений.       Но единственное, что осталось прежним, среди новшеств и буйств красок — оперный театр, почти его идентичная копия. Эпиклез был точно пережитком прошлого, точно его самым верным и восхитительным экспонатом. Монументом, которым никто из жителей не желал жертвовать. Потому что именно там всё начиналось, и именно там для большинства всё закончилось. И лишь Фурина видела в оперном театре ту тоскливую отдушину, что находила и всегда. И лишь Фурина, казалось бы, ощущала себя там так тоскливо-умиротворенно.       И лишь там она могла ощутить себя чуть более живой.       Нет, она рада. Рада за своих людей, она рада, что Фонтейн — её любимое дитя, смогли восстановить, заставив его сиять еще сильнее. Она безусловно рада, но радость эта была тусклой как и все её эмоции. Радость была выгоревшей, потрескавшейся.       И все потому, что Фурина устала.       Устала от взглядов этих всё ещё благоговейных, таких восторженных, таких любящих. От взглядов, что о преданности вечной говорили, что о благодарности яростной твердили. Она устала и от собственных статуй, что по региону расположились, каменные и старые. Точно всё тот же пережиток прошлого. Ещё больше устала от плакатов с её лицом, точно она была примой какой-то, хотя в театре последний раз выступала ещё до трагедии. Она устала и от холода собственного. И в особенности она устала от своей нечеловечности. От тела шаткого, неказистого, от чувств этих притупленных, точно на дне океана находящихся.       Фурина, честно говоря, не знала, что и делать. Она крепилась, старалась жить, старалась вжиться в новое окружение. Но время для неё точно застыло. Она видела, как жизнь идёт вперед, а она всё также оставалась позади. И даже ласковая забота Нёвиллета не могла помочь ей.       И когда её отчаяние достигло предела, на глаза Фурине вдруг попался тот самый стеклянный цветок, что подарила ей Нахида. Не думая, она положила его рядом с кроватью, и легла, засыпая.       А во сне этом снился ей сад цветущий. Во сне этом птицы пели и цветы шуршали на ветру, точно подпевая им. Во сне этом она шла по саду прекрасному, пока не наткнулась на беседку. Белую, аккуратную, с витиеватыми узорами. Внутри беседки расположился небольшой белый столик и два стула. На столике этом уже стояло две чашки ароматного зелёного чая и множество сладостей. А на одном из стульев сидела маленькая седовласая девочка в зелёном платье.       Фурина прошла вперёд, огибая столик и присаживаясь на соседний стул. Нахида улыбнулась ей мягкой доброй улыбкой. Её глаза заискрились, почти засияли морем звёзд. — Я очень рада, что ты воспользовалась моим подарком, Фурина, — мягко произнесла она, а после помолчав, добавила: — Все эти годы мы все с восхищением наблюдали за развитием Фонтейна. Ты и твои люди большие молодцы. — Я тут не причём, — тут же отозвалась Фурина, чуть съёжившись на стуле. — Это всё люди... — Верно, это всё люди. Но именно ты придавала им надежд и заставляла стремиться. — Я всё ещё не думаю так. Я не спасла их. Это всё сделала Оратрис... Но люди... они всё точно забыли. Что когда-то она существовала. Когда-то она пожертвовала собой, дабы спасти всех их. Я же... Я же просто одолжила ей своё тело. — Моя дорогая, я понимаю, что значит быть забытым. Я понимаю, что значит забыть, но даже так не стоит обесценивать свою роль во всём этом. Ты и Оратрис были единым целым. И ни в коем случае не стоит обесценивать одну из частей этого целого. Без тебя не было бы Оратрис. Без тебя она бы не смогла поговорить с сестрой. Ты была её самым верным источником силы, и благодаря тебе она смогла предотвратить катастрофу.       Слушая всё это, Фурина вдруг подумала: неужели новости так быстро распространились?       И точно слыша её мысли, Нахида произнесла: — Наш общий друг поведал мне обо всём. Не сердись на него, он сделал это лишь из благих побуждений.       Фурина кивнула. — Я просто... Даже спустя столько лет... я всё ещё не могу почувствовать себя прежней. Я всё ещё не чувствую себя человеком. Конечно, быть может, потому что я больше и не человек, а... вода... Но эти чувства, точнее их отсутствие... Это меня убивает. Я точно выделяюсь из толпы. Точно отстаю от течения жизни собственного региона. Иногда мне кажется, что для меня там больше нет места.       Нахида придвинула ей чашку чая, внимательно слушая. — Я понимаю тебя. Долгое время мне и самой пришлось испытать изоляцию от мира. — И как же ты переборола её?       Дендро Архонт грустно улыбнулась: — Я всё ещё пытаюсь. Но могу сказать, что мне помогли люди.       Они замолчали на краткий миг. — Я просто хочу сказать тебе, что всё вернётся на прежние места. Мир цикличен, и так же цикличны эмоции. Просто для этого всего нужно время. Возможно, тебе стоит сменить обстановку. Думаю, твой народ воспримет это хорошо. Они всё таки уважают тебя. Я бы даже взяла на себя смелость пригласить тебя вновь в Сумеру. У нас как раз скоро праздник.       Фурина подняла взгляд на сияющие зелёным глаза.       Быть может, это действительно вариант.       Ей нужно обо всём хорошенько подумать.

***

      Кабинет судьи выглядит как прежде: всё та же изящная мебель, всё те же пастельные цвета. И Нёвиллет, казалось бы, тоже всё тот же. Такой же спокойный и собранный, такой же одетый с иголочки. Фурина оглядывала его какое-то время, думая о всех днях, проведённых вместе. Что уж говорить, они практически жили в одном доме. Правда, по большей части не сталкивались друг с другом. И, честно говоря, в этом и была вина Фурины. В одни дни её было не застать дома. Когда мыслей становилось слишком много, она выходила на улицу, прохаживалась по оживлённым улицам и безлюдным полям. В другие же дни, когда холод достигал пика, она просиживала время у себя в комнате.       Нёвиллет же в такие дни пытался заботиться о ней: то приносил поднос с едой (не то чтобы она ей вообще нужна была, теперь-то из-за структуры тела, еда для неё была больше вкусовым удовольствием), набирал для неё ванну, убирался в их доме, и порой даже читал ей в слух какую-либо пьесу или книгу. Бывало, он рассказывал и о том, что происходит в Фонтейне, какие новинки в театре. Иной же раз, он понимающе оставлял её одну, когда видел, что ей это было нужно. Нёвиллет делал всё, дабы обеспечить ей комфорт и тепло. И Фурина понимала, что о ней заботятся, что вот он — человек, которому невыносимо больно от её собственного горя. Но сделать с собой она ничего не могла. Фурина всё ещё просто оболочка. И приспособиться к реальной жизни оказалось для неё очень сложно.       И теперь она стоит в его кабинете, спокойная, почти болезненно безмятежная. Теперь она смотрит на судью — её единственную семью, — и не может не испытать вину. Потому что она собирается причинить ему ещё большей боли. Возможно, разбить всё то, что они строили.       Она проходит вперёд, присаживается на край мягкого кресла, обитого шёлком, и вновь смотрит на мужчину. — Фурина, тебя что-то беспокоит? — голос у Нёвиллета хриплый, почти и неслышный вовсе. — Я бы хотела предупредить тебя, — взгляд Нёвиллета стал ещё более острым, взволнованным, и сам он тут же выпрямился ещё сильнее. — Завтра утром я ухожу. — Куда, если не секрет? — голос его дрогнул. — Сперва в Сумеру. После... После просто попутешествовать, я думаю. Мне нужно некоторое время, чтобы разобраться в себе. И до тех пор... Нёвиллет, я понимаю — это эгоистичная просьба. Особенно после всего того, что мы пережили, особенно после того, что ты пережил... Я бы хотела попросить тебя присмотреть за Фонтейном до тех пор, пока я не вернусь.       Судья прикрыл глаза, Фурина уже было готовилась к отказу, но вместо этого он лишь тяжело вздохнул, а после поднялся со своего места. Нёвиллет подошел к ней, присаживаясь на колени у её ног. Мужчина осторожно взял её маленькую ладошку в свою, чуть погладив её большим пальцем, и произнёс, тихо, почти болезненно-доверительно, и в глазах у него было столько боли и понимания, что кажется и сама Фурина ощущала все эти тягостные чувства. — Я понимаю, Фурина. Это время было для Вас действительно самым тяжелым. Я, разумеется, отпускаю Вас. Кто я такой, если не сделаю этого? Тем более, если одиночество это именно то, что Вам сейчас нужно, — он глубоко вдохнул, и Фурина ощутила, как его рука чуть другонула. — Но пообещайте мне, что Вы вернётесь. Неважно, когда это произойдёт, я дождусь Вас. Но просто пообещайте. — Обещаю.       И это была клятва бывшего Гидро Архонта. Это была клятва бывшего человека.       Это была клятва просто Фурины, или того, кто от неё остался.       Она обязательно вернётся.       Уходя из кабинета, она обернулась, окинула взглядом фигуру Нёвиллета, точно пытаясь запомнить его как можно лучше.       Он проводил её взглядом, и как только дверь хлопнула, он тяжело вздохнул.       Фурина обязательно вернётся. Нёвиллет верил ей. Она вернётся, и тогда они вместе покинут Фонтейн. Он также знал это.       Но до тех пор, он будет терпеливо ждать её здесь. Ждать и заботиться о регионе и её людях. Людях, к которым он всё ещё испытывал презрение.       Когда-нибудь Фурина вернётся. И Нёвиллет лишь надеется, что это путешествие сможет излечить её раны. Раны столь глубокие и тяжёлые, которые не смог излечить он сам.