My headache

      Рома долго наблюдал за Антоном. Очень долго. Пытался понять, разобраться, что за человек, кто он такой. Что бы узнать всё это, конечно, нужно было иметь несказаную выдержку. Его терпению в этом случае можно позавидовать, ибо таковым он на деле и не обладал. Что-то не устраивало? Пару раз по роже и никаких проблем, но что-то вечно останавливало сделать всё тоже самое с Антоном. Хотелось замахнуться и как можно сильнее ударить, ударить куда-нибудь в лицо, чтобы с губ сорвался болезненный стон и чертики наконец-то заликовали в тёмно-зелёных глазах. Однако он ни разу даже не замахивался на него.       Что-то мешало…       Размышляя об этом, он пришёл к мысли, что это всё из-за лица Антона. Оно слишком мягкое и нежное, словно девичье. Девочек Роман и под дулом пистолета бить не будет. Но лицо Антона можно было отличить, скулы и резкие очертания присутствовали, так что его никогда бы не спутали с девчонкой. Однако иных нормальных объяснений не нашлось, ведь с такой проблемой он никогда не сталкивался. Он не боялся искривить объективно красивое лицо любого другого парня, но Антона… Рома иногда даже пальцами касаться его не желал, словно он был хрупче осмия.       Руки чесались до поры, ведь в конце концов парни взяли мир, Рома стал присматриваться ещё лучше, только не на расстоянии, а уже подобравшись ближе к светловолосому. Он подмечал множество деталей, делая себе пометки, подмечая повадки, запоминая улыбку, а также то, что вызывало эту искреннюю радость. Знал, что ему нравится рисовать и не скупился на комплименты его произведений, помимо этого он очень любил математику, что тоже не ушло от внимания шатена. Белокурый всегда был сдержан, терпелив и рассудителен, если Рома был таким в критичных случаях, то первый таким был на постоянной основе, что тоже заставляло удивляться. Антон был крутым, ровным парнем и претензий к нему не было, но всё ещё подбешивал своими повадками. Его острый язык был поган, его каверзные слова выводили из себя, но Рома старался не вестись на них, считая, что таким образом ему наскучит, и тот не захочет его доставать. Ах, как же он был не прав. Петров знал, что его терпение не резиновое, и капал, капал, капал, словно проверяя, надолго ли его хватит.        Хоть и присутствовала у него такая черта, довольно бесячая, всё же, он старался так над уже другом не глумиться, раскрывая себя с лучших сторон. И, конечно же, это влекло за собой что-то большое. Рома нуждался в различных повадках Антона больше, чем в сигаретах. Было интересно, как на этот раз он поступит? Он был таким непостоянным, экстравагантным. Это словно была игра в шахматы, голубоглазый ходил, привлекая к себе внимание, а шатен же не собирался оставать, следуя за ним и совершая шаг вперёд. Он не хотел упускать его из виду и это, наверное, было странно? Но он не подмечал за собой таких действий, только начинал считать Антона другом, всё ещё присматривался и принюхивался, отчего считал свои выпады вполне нормальными, однако перегибы были. Хотелось узнать лучше, чтобы удостовериться, стоит ли ему доверять себя, свои мысли и окружающих его близких людей.       Пятифан уважал друга, его манеры и его бескорыстную помощь. А больше всего добрую и чистую, непорочную душу. Он был словно извне, не отсюда, не такой, как все. Он с самого начала выделялся, не только своим внешним видом, но и всем нутром. Это и было интересно, это и цепляло, так что Рома стал понимать выбор Полины и потихоньку принимать. Но не нужно думать, что он решил забить на трёхлетнюю любовь. Каким бы добрым зайцем тот не был, по мнению самого шатена, самой нежной и утончённой Полине подходил никто иной, как он сам. Такое мнение подкрепилось из-за поддакивания Бяши и самоуверенности самого Ромы. Он готов был на всё ради Полины и не сомневался, что Антон тоже, но предпочитал эгоистично думать иначе, словно он филонил и уступал зеленоглазому. Он всё ещё его соперник с временным перемирием. А с временным ли? Он не знает. Но уже, честно признаться, привык к нему.       Присутствие белокурого стало обыденностью и образовалась компания, в которую входили сам Рома, Антон, Полина, Бяша, и из раза в раз – Катя. Всё же, последняя не могла разорваться между своими сплетницами и ними, но отдавала предпочтение последним. Дни были приятные, проходили олимпиады на ура, помимо них были ещё дела, с которыми класс справлялся быстро и уверенно, вызывая ликование учителей. И отношения Полины с Антоном заметно улучшались. Всё же, на расстоянии поддерживать контакт намного сложнее, нежели в жизни. Они часто гуляли, резвились и веселились, парниша легко, на свой манер заигрывал с девушкой, а та лишь хихикала, слабо постукивая по плечу. И Петров хорошо устроился, он чувствовал себя родным, не отчужденным, как в начале, а тем, кто, словно с первого класса, знал каждого и любил. Любил всем сердцем, нежно и чисто, этот класс, эту замечательную Морозову, которая значила так много в его жизни. Но всё же, не всё хорошее длится вечно, правда?

***

      Было самое обычное утро, Антон проснулся чуть позднее всех остальных членов семьи. Пока он спускался вниз, краем уха слышал тёплые разговоры за столом. Не часто такое бывает, когда все за столом с хорошим настроением. Он проходит на кухню, его встречают с пожеланиями доброго утра и он ответно кивает, усаживаясь за стол. — Чего вы все такие довольные? — не сдержался и спросил он, на что получил сдержанную улыбку матери и закатывающиеся глаза отца. — Ничего такого, Антон, просто твой отец принёс нам цветочки, говорит, нарвал их где-то в лесу, — Карина кивнула в сторону букета из различных цветов, что находился в вазе. Петров метнул взгляд в ту сторону и с удивлением глянул на отца, который принял это за оскорбление. — Чего так смотришь? Я что, по-твоему только гадости делать умею? «Ну вообще-то, да…» — про себя подумал тот, но сдержался и слова не сказал. Его в моменте разбесило, что мама так спокойно сидела, даже радовалась букету, словно позабыв о всех поступках отца до этого. Как он поднимал руку на саму женщину, даже на Олю. Антон нахмурился, но сдержанно улыбнулся. — Нет, конечно, просто неожиданно довольно-таки, — он почесал затылок и отвёл взгляд в сторону. — Эх, они такие красивые, Полине бы точно понравились! — воодушевлённо начала девочка, как вдруг лицо побледнело, и она осознала сказанные собою слова. Подняла испуганные глаза на лицо Антона, а после и на родителей, тихо сглотнув. — Полина? Кто это? — вопрошающе уточнила Карина, считав озябшее лицо дочери. — Это… Ну.. Подруга моя! — нагло пыталась врать та, лишь бы не говорить правду, силясь отгородиться.       Старший сын же словно весь охладел, стиснув зубы и глядя в лица напротив с напряжением. Борис метнул взгляд на парня, хмуря свои брови. — Ну-ка, — холодно начал Петров старший. — Выкладывайте, что скрываете? Не смейте врать, вас такому мы не учили.       Антон словно был на краю обрыва, заметно напрягаясь и желая, чтобы это оказалось лишь кошмаром, который затянулся надолго и никак не дает прийти в себя. Он даже ущипнул себя за руку, однако это ни чем не помогло. Выбор не велик. Либо правда, либо расстрел. Тяжело вздохнув, тот начал: — Полина, которая вас заинтересовала — моя девушка, — Антон прикусил губу и нахмурил брови, сражаясь с наступившим удушающим молчанием, возмущенным взглядом матери и со стальным голосом отца. — Ого, какими мы, однако, взрослыми стали, — наигранное спокойствие заставляло съеживаться и сглатывать наступивший ком в горле. — Уже и девушка у него есть, — он метнул взгляд на Карину, которая вся скуксилась и тоже нахмурилась подобно сыну. — Скоро в подоле детей принесёт, да?       Антон чуть ли не задохнулся в возмущении, щеки приобрели розоватый цвет, а из глаз так и летали молнии, которые были направлены на собственного отца. — О чём ты вообще говоришь? Что несёшь? — чуть ли не завопил он, однако стиснутые кулаки отца требовали поубавить пыл и сменить тон. — А то, что молоко у тебя ещё на губах не обсохло, — вклинилась мать, кидая колко и остро едкие слова. — Ты не будешь с ней, — отец твёрдо высказал своё мнение, на что жена одобрительно кивнула.       Ещё чуть-чуть и Антон взорвётся. Он не понимал, какое им дело до того, с кем он и как он? Что-то на протяжении всех семнадцати лет никого из родителей не волновало, что творит их сын. Уж перевоспитывать себя в таком возрасте он не позволит. Оля же испуганно смотрела то на брата, то на родителей, не зная, как прекратить начавшуюся ругань. — Это не вам решать. — О-о, как раз-таки нам. Я что-то погляжу, ты вообще страх потерял в последнее время. Что у тебя на уме, а? Девчонки небось, выпивка, тусы и прочее? — в его голосе читалось столько презрения, что хотелось раствориться в воздухе, пропасть со всех радаров и не выслушивать порцию нотаций, где его вновь пытаются смешать с грязью. — Антон, знаешь, ты такая тварина неблагодарная, мне так стыдно, что ты мой сын, — Борис нахмурился, переходя в злобный шёпот.       Эти слова били по больному. Антон болезненно сморщился, слыша краем уха возмущенный вздох Оли и напряженное постукивание пальца матери по столу. — Ты вместо того, чтобы стараться и корпеть над учёбой, оправдывая свой внешний вид, встречаешься с кем попадя, кто знает, что это за девчонка? В таких местах людей нормальных не бывает. — он хмыкает, оглядывая сына презрительным взглядом. — Хорошо, Антон, я закрою на эту ситуацию глаза только в том случае, если ты добровольно с ней расстанешься, — отец придерживает мучительную паузу, сощурив глаза. — Либо же пеняй на себя, деваху твою ничего хорошего не ждет.       Животный страх охватил разум, Антон прекрасно понимал именно в этот момент, насколько же он беспомощен, насколько же он ничего не значит. Он не значит ничего для родителей, он словно какая-то марионетка, над которой те только и делают, что издеваются. Голубоглазый не может понять, чем это заслужил, что сделал, и что сделала бедная Полина, которая лишь горячо и искренне любит блондина так же, как и он её.       Светловолосый шумно покидает кухню и направляется в свою комнату, спешно одеваясь и собирая портфель. Сердце говорит не сметь расставаться с ней, а разум велит сделать так, как попросили, ведь прекрасно понимает, что слова были брошены не на ветер. Отец умел сдерживать такого рода обещания и Антон понятия не имел, что он может выкинуть. Борис непредсказуем и правда, правда опасен. В какой бы ситуации на данный момент он не был, у него есть связи, и Антон, как никто другой, это прекрасно знает, знает, как те обходились с людьми, какие аферы проворачивали, ведь бесстыдно подслушивал. Лишь одна мысль, что на Полину свалится груз хлопот, в то время как ее семья далеко не богата, заставляет сердце бешенно колотиться от поглощающей боли. Антон не хочет ей зла, но выбор состоит из двух плохих вещей в одинаковом весе.       Антон не видит различия между летящей в него фурой и расставанием с Полиной, однако ему придётся так поступить. Ради её блага.

***

      На протяжении нескольких дней Антон только то и делал, что бегал от компании, не в силах смотреть им в глаза, конечно, с парнями он всё же находился больше рядом, нежели с Полиной, оставалось только перекидываться словами «привет», «пока». И он видел, как её это расстраивало.       Ему надо набраться с силами и сказать. Стоит ли ему придумать оправдание? Как ему объяснить такое внезапное решение? Сказать правду? Да никогда. Но и лгать — это хуже некуда.       Антон варился в раздумьях, совсем ни черта не понимая. Он не хотел, сердце бунтовало и протестовало, как так? Как он может? Почему он серьёзно послушает отца? Хотелось, как в детстве, скрестить ручки на груди, надуться и для полной красоты топнуть ногой, демонстрируя своё недовольство, после которого взрослые чуть смягчатся, ласково похихикают и отмахнутся от своих слов. Мечты. Было бы хорошо, будь всё так, как в детстве.       Хочется или нет, Петров всё равно понимал ещё одну загвоздку. А загвоздкой этой являлся никто иной, как Пятифан.       Он нервно усмехнулся, утирая потную ладонь о брюки, сглатывая застрявший в горле ком.       Уж от кого и жди беды, так это от него. И черт, как назло всё решило испортиться именно тогда, когда всё стало становиться правильным. Таким желанным для Антона, он нескончаемо мечтал о спокойной жизни, но даже не успел как следует войти во вкус, как тут же отнимают. Резко, быстро, хладнокровно. Ну кто же так делает.       Он не готов мириться с мнением родителей, но кто его послушает? Его никогда не слушают. Он не хочет делать хуже, хочется защитить Полину, такую хрупкую и на вид безумно беззащитную, хотя он прекрасно знает нрав своей девушки, однако такой образ никогда не сойдёт с его глаз. Хочется быть щитом голубоглазой, прекрасно зная, что и у неё имеются свои трудности, он не хочет взваливать на неё груз ненужных хлопот. Но одного предупреждения отца достаточно, чтобы переживать о том, как он может поступить с Полиной. Это терзает и мучает невероятно сильно, заставляя трястись от злости и разочарования.       Белокурый готов поклясться, что мог бы зареветь от такой безысходности. Как же сложно. Душно и пакостно на душе.       Такой резкий скачок настроения, конечно, не остался незамеченным, его измученный вид и бегства каждый раз, как на горизонте всплывёт Полина, заметил самым первым Рома, после Бяша и только потом сама Полина, которая не хотела в это верить до последнего. Пятифан в моменте хмуро оглядел обладателя окуляров, потрепал по щекам, потрогал лоб, не постыдился даже губами проверить, после чего задумчиво затянул: — Че это с тобой-то… Пару дней назад светился весь, как обычно, колкости в мою сторону кидал, а с этой среды вообще беда бедой. На мои оклики, дай бог, через пятый раз реагируешь, в мою сторону даже ни слова не говоришь, как бы бесить не старался. — он говорил тихо, не грубо, не возмущённо, в спокойной перечисляющей интонацией, раздумывая, что же могло случиться.       Сам голубоглазый весь окаменел. Знал, что палился, причём сильно, но ничего сделать с этим не мог. — Да просто не выспаюсь в последнее время, что пристал, — единственное, что придумал он, лишь бы отстали. — Да прям, пиздун ты хренов. С Полей тоже практически не разговаривал за эти дни, это че, бля, происходит-то, Петров? — с нажимом проговорив, он чуть наклонился к собеседнику, облизывая свои обсохшие губы и выжидая реакции. Реакции, что сверкнёт в чужих глазах, правдивая, почти неуловимая, которую Антон умеет притуплять с самого начала. Но каково же его невезение, ведь именно такие эмоции Пятифан научился чётко высматривать, хитро щурясь. — Прекрати. Ты что, мама моя? Не должен я перед тобой отчитываться, — он фыркает, слабо толкая Пятифана в грудь, на что тот хмурится и за запястье хватает в своей излюбленной форме. — Да хоть папа, блять, нормально общайся. Нервный ещё такой, как будто с психушки сбежал, — закатывает глаза, силясь не кричать и агрессировать. Не сейчас.       Антон не дёргается. Уже привык. Смотрит лишь снизу вверх на зеленоглазого, в омут острых и броских глаз, пытаясь обхитрить хитрюгу. Найти такие слова, от которых у Пятифана отпадёт всё желание наезжать на визави. — Нормально всё, я просто без настроения. Или предлагаешь мне цапаться, как собака, со всеми вами? На Полину наорать? Что лучше? Молчаливый я, или, как ты говоришь, сбежавший из психушки, а? — беловолосый так же нахмурился, вскинув голову, мол, что скажешь?       Рома, конечно, потупил взгляд, после чего поджал губу и отпустил запястье. Похоже, слова были неплохо подобраны, и поняв это, блондин тихо выдохнул. — На меня поори. Если хочешь — ударь. Просто веди себя, как всегда, — голубоглазый опешил, вытаращившись на спокойного шатена, который в упор смотрел в светлые глаза. — Переживать заставляешь, — таким спокойным и тихим он был крайне редко, только если дело заходило до драки, когда нужно было срочно действовать и это было важно. Ну или в таких случаях. — Переживать? Кого? Тебя, что ли? — не удержался тот, кинув колкую фразу. Ну правда, Рома и переживания? Бред и блеф. Охотнее верится в то, что креветка – это маленькая змея. — И меня в том числе, придурок, — грубо сказал тот, цокнув языком. Понимал, что обесценивают его слова, не верят. Да и слишком рано было показывать ему, что он уже имеет значение в жизни зеленоглазого, но он вынуждал, приходилось ходить с козырей. — Но в особенности Полину, ну и Бяшу, не веди себя, как чмырь, — он боднул его в плечо, тут же зарываясь в светлые и мягкие волосы пятерней. Смущающие вещи говорить тоже не по его части, но Антон оценил.       Оценил и не поверил услышанному, лишь немного ошарашенно глянул на Рому. Шатен словно почувствовал всем телом эти глаза и нахмурился посильнее. — Закройся. Ни слова. Я просто в чувство тебя привести хочу. Невыносимо бесит такая кислая рожа, а ещё ты портишь настроение Полине, болван. Грустная она ходит, — фыркнул он, оторвавшись от макушки парня и засунув руку в карман спортивок.       Он достал портсигар, который часто мелькал на глазах у Петрова. Как узнал, он был от отца Ромы. Выглядел как новенький, но если присмотреться, немало пережил. Рома кинул лёгкий взгляд, скользнув по мягкому лицу, а после подошёл к окну, открыв его и устроившись поудобнее. Достав сигарету, он поднес фильтр к губам, чиркнул спичкой, предусмотрительно прикрыв огонёк от порывов ветра, и зажёг противоположную сторону сигары. Привычные и резкие действия, которые были выучены наизусть и не занимали больше минуты. Затяжка. Пятифан подзывает Петрова, более ласково и непринуждённо, растеряв весь закал от так и не начавшейся перебранки, зовёт не так грубо, как было в начале их взаимоотношений. А парень покорно подходит. — Будешь? — Нет.       Удовлетворенный кивок и лёгкая улыбка. Рому очень радовал отказ, он бы ни за что не хотел, чтобы тот стал курить. И из-за этого Антон был прост, так казалось Роме, однако, лишь моментами, к примеру, такими. На деле он часто его не понимал. Но старался хотя бы делать вид, что знает его получше некоторых. И сам не знает для чего. И для кого, самое главное? Он не знал. Но ему нравилось вот так сейчас стоять. Думать о всяком бреде, размышлять, анализировать по мере возможности и курить. Рядом был Антон, светлая макушка, которая раньше до скрипа зубов бесила, а сейчас веет сплошным комфортом и сладким запахом сгущёнки. Даже шуточные перепалки были для него усладой.       Стоять было комфортно, но, всё равно было что-то не так. Конкретно с ним. С этим парнем с милым личиком, нежной кожей, светлыми глазами и длинными ресницами. Он видел этот растерянный взгляд, как его моментами потряхивало и он копался в себе, размышлял. И вид был таким хмурым, похуже, чем когда он решал сложные геометрические задачки. Рома не знал, в чем дело, но хотел помочь. Безусловно хотел, но имел ли на это право? Он до сих пор не понимает, какие у них взаимоотношения. Вроде друзья, но далеко не близкие, его держат на расстоянии вытянутой руки, а Рома безумно хочет оказаться ближе. Почему хочет? Интересно. Интерес всегда берёт верх.       Никотиновый дым наполнял лёгкие, и Пятифан блаженно прикрывал глаза, силясь насладиться моментом. Его без особого стыда рассматривал Петров. Ну, его такие замашки были исключительно от его художественных наклонностей, да и что, собственно, оставалось делать? Самокопанием заниматься не было сил, но всё ещё было боязно. Антон знал, что должен что-то сделать, переубедить отца или сделать всё по его указке. Слишком сложно. Хотелось отвлечься, и с этим помог Рома. Хоть и потащил его в курилку, наказал чуть что накричать на него, хоть побить, главное, быть самим собой, но он был лучшей компанией на данный момент. Хотя, белокурый пару минут назад вовсе так не считал.       Он и сейчас не считает, что Ромка был бы безумно рад, заслышав волнующую его новость, так что Антон просто молчал. Молчал и смотрел на друга, а глаза фотографировали данный момент. Рома на фоне открытого окна, с солнечными лучами, запутавшимися в волосах, сигарой меж средним и безымянным пальцах, смотрелся таким вписывающимся, и сам того не замечая, стоял сильно нахмурившись, углубившись в свои раздумья и курил. Курил так легко и спокойно, отчего даже довольно противный запах табака смягчался, позволяя Антону расслабиться и перестать забивать свою голову миллионами «а если?».       Компания друг друга была безумно важна, им было хорошо вместе даже молчать, но они предпочитали делать вид не сильно дружных знакомых, хотя, будь их воля, они бы могли стать куда ближе. Если Роме хотелось открыться впервые в жизни кому-то ещё, помимо нынешних друзей, то Антон просто боялся. Он не хотел так беспечно открываться, ещё учитывая его положение, это было бы самоубийство. Но он пытался и старался. Он считал Рому другом и очень хорошим, намного ближе того же Бяши, ведь их перебранки помогли им узнать друг друга, хоть и с пакостных сторон.       Пятифан довольно быстро докурил, выкидывая окурок и закрывая окно, после чего шмыгнул и засунул руки в карманы, попутно кивая Антону на выход из курилки.       Шли спокойно и тихо, каждый сам себе на уме. Оставалось ещё пять уроков, ведь прошло всего два, но оба уже заметно подустали. — Слышь, — на зеленоглазого тут же перевели взгляд, вопрошающе вскинув бровь. — Хуйни только не твори, ладно? Пиздец, как разочаровываться не хочется, — часть предложения он намеренно проговорил тише, не сильно желая оголять свои истинные чувства, переживания, но в глаза смотрел уверенно, словно хотел пристыдить в случае чего, а не чтобы так поступили с ним.       Антон непонимающе похлопал глазами, не догнав, что он имеет под нежеланием разочаровываться. — Ром, конкретнее, пожалуйста. О чем переживаешь? — Да не переживаю я, бля, — нервно глаза в сторону отводит, почесывая шею, но тут же восстанавливая зрительный контакт. — Просто давай без выкидонов, ладно? — он бы не смог сказать, что слишком быстро успел привязаться, хотя всегда отталкивал людей на огромное расстояние, не желая иметь ни с кем близких взаимоотношений, а сейчас сам лезет на рожон. Ему хватило в прошлом, влетало за свою непредусмотрительность. — Хорошо-хорошо, я и не собирался даже. Не переживай так, — Антон спокойно улыбнулся, глядя в чужие глаза и в примирительном жесте вскинул руки.       Врёт.       А Рома лишь кивает, облегченно выдыхая.       Верит.       Когда он с Антоном начинал общаться, не думал, что будет как-то иначе, привык, что в их компании всегда мельтешат пара-тройка людей, которые в скором времени уйдут бесследно, а про них хулиган и не вспомнит, даже если показать фоторобот. Рома не понимал причину, помимо внешности, из-за которой так тянуло к голубоглазому. Он, честно сказать, даже Полину на второй план оставил, силясь больше проводить времени с ним, хотелось углубиться в нового человека с головой, и будь Рома в такой же ситуации парой недель ранее, то треснул бы как можно сильнее нынешнему. Они и гуляли после школы, и дурачились на физкультуре, отбирали у пятиклашек обеды, точнее, один Рома, после чего получал по шапке, но в любом случае точно успели породниться. Как казалось шатену. Он правда хотел считать его своим другом, но барьер, который хоть и не был видим, однако чётко ощущался, мешал всему. Оставалось только заверять, что нужно время. Пятифан сам многое не договаривал, ведь было сложно и трудно. Он не умел рассказывать свои больные темы, ну или просто не хотел. Привык, что все считают его непобедимым, а у непобедимых нет больных тем.       Ещё немаловажной частью было то, что Антон с Полиной в отношениях. Рома не до конца улавливал это, словно белый шум мешал. Это тоже одна из причин по которой, похоже, беловолосый останется подольше в их компании. Безусловно, сей факт радует, но и одновременно бесит. Пятифан бесится, что проявляет нескончаемый интерес не к той же Полине, а к её, блять, парню. И сам напрашивается вопрос, какого хуя? И он не знает ответа, отчего больше бесится. Старается себя заверить, что это норма, что он с города как-никак приехал, городские другие, вот и интересно, каков он по натуре. Возможно, он просто пытался заверить себя, что он не ведёт себя из ряда вон выходяще, трясясь за свою репутацию, ведь не дай бог, завидят как он вертится вокруг Антона, сплетни пойдут моментально. Хоть он и не был из тех, кого волнуют эти слухи, но Рома точно знал, что масса это хавает, и хоть будет он с пеной у рта доказывать, что пиздёж это чистой воды, хоть не будет ничего доказывать, у каждого сложится своё впечатление. И явно не в пользу хулигана. Уж такие дела, и нужно быть крайне аккуратным.       К ним довольно шустро приближается бурят, который светится ярче солнца, отчего на него вопрошающе смотрят, а тот всё шире лыбится. — Ты чего это такой счастливый? Неужели девка на свиданку позвала? — шатен хмыкнул, поиграв бровями, на что получил порцию закатанных глаз. — Не, на, круче, братка. Нам Лилька сказала всем к ней в класс завалиться, поговорить хочет. Все зуб дают, что это по поводу наших олимпиад, на, — он заговорщицки потер руки и хихикнул пару раз, махнув головой и направляясь вперёд в таком же приподнятом настроении.       Ромка с Антоном переглянулись и тоже не сдержали радостных улыбок. Всё же, им многого стоило написать эти олимпиады, так ещё и другим помочь. Послушно направляясь за брюнетом, они перекинулись парой фраз и привычными подколами, отчего Петров расслабился, силясь пока что не забивать голову ничем.       В классе уже присутствовало большинство учеников, Лилия Павловна была на своём учительском месте и парни поспешили усесться по местам. Остальных ждать долго не пришлось, ведь все были словно наэлектризованы и ожидали итогов их мук. Женщина лишь убедилась в наличии каждого и, скрестив руки, на груди, твёрдо всех оглядела. Все напряглись, силясь считать расположение духа учительницы, однако она быстро смягчилась и хохотнула. — Всё же, я рада, что на вас можно положиться. Все постарались на славу, я безумно рада вашей сплочённости и результатам, которые выслали. Наша школа вошла в пятёрку лучших, вы представляете? Сама директор очень удивилась и просила передать огромные слова благодарности, — каждый из присутствующих победно воскликнул, парни заулюлюкали, а девушки завизжали. Гордость так и распирала каждого, ведь все надеялись попасть хотя бы в десятку лучших, а по итогу даже перегнали собственные ожидания. — Тише-тише, конечно же, большая благодарность девочкам, которые складно разруливали ситуацию, ну и некоторым парням тоже. — Лиль Пална, если бы не мы с Ромычем, на, они бы все загнулись тут! — горделиво вскинул голову Бяша, утерев нос указательным пальцем и улыбнувшись во все тридцать два. — Уж не сомневаюсь, не сомневаюсь. Большую роль, мне кажется, сыграл Ромка на химии, а ты, Игорь, разве что в шухерах и был важен, — брюнет обидчиво выпячил губу, а Пятифан закинул руки за голову и подобно чеширскому коту расплылся в довольной ухмылке. — Но в общем, каждый из вас молодец. — Ну за это-то спасибо, а что по поводу приза, м? — задав главный вопрос, Рома заставил всех взбаламутиться и вытаращиться на классного руководителя. — Эх, Пятифан, умеешь же всю интригу обломать, — шатен лишь легко пожал плечами. — Ну уж извините, но весь класс в ожидании, не только меня распирает от интереса.       Он был прав, каждый был в нетерпении узнать, ради чего они потратили столько времени. Много было выдвинуто предположений, но никто не мог сказать точно, прав ли тот или иной, отчего приходилось тешиться своим личным мнением. — Хорошо, давайте так, каждый выдвинет свои догадки, и после я скажу, кто был прав, а кто не совсем. — Лилия Павловна, ну пожалуйста, давайте без этого, мы и так все терзались думами, что же это, — уже не выдержала даже Катя, изящно откинув назад свою косу и умоляющим взглядом окинув маму. — Ладно-ладно, даже не поиздеваться, ну и скука, — та закатила глаза, но после игриво улыбнулась, своими ноготочками постучала по столу, навевая ещё большую интригу, отчего все подобрались. — Что ж, вашем призом является… — она хитро проглядела за каждой реакцией и, хмыкнув, продолжила. — Поездка в Казань всем классом!       Конечно, этого уж никто не ожидал, были предположения, что они куда-то поедут, но чтобы настолько далеко, уж вообще нет. Почти тридцать штук глаз вытаращилось на классного руководителя, а она заливисто засмеялась от такой реакции учащихся. — Стоп-стоп, Вы не шутите? — с места вскочил Сева, что был прямо-таки ошарашен, как и все присутствующие. — Конечно нет, делать мне нечего, как вас ещё обманывать, обижаете. Поездка будет с тридцатого апреля по пятое мая, ещё, конечно, ого-го сколько времени, но думаю, за это время вы все настроитесь и окончательно убедитесь, что это не обманка какая-нибудь. Тем более, ваш последний год, почему бы и не побаловать?       По классу тут же прокатился гул, счастливые визги, планы на заранее, кто как сядет, как будут распределятся и многое другое. Антон был в замешательстве, не знал, отпустят ли его родители, как будет Оля столько дней, и что, собственно, делать с Полиной? Пока он с ней не решил, ему спокойно жить Борис не даст. Слов не было, как же он ненавидел своего отца. И крайне разочаровался поведением матери, которая была полностью на стороне мужа, а не сына. Петров задумчиво пожевал губу, пока ему на плечо не легла чужая и огромная рука, от которой он дёрнулся и перевёл свой взгляд на счастливо сверкающие тёмно-зелёные глаза. — Эй, Тох, ну че ты, прикинь ж себе, Казань! — он радостно протянул название города и оскалился так, что были видны его массивные клыки. Антон лишь натянуто улыбнулся и кивнул. — Ага, никакой не поход в поселковую библиотеку, — сухо кинул он, пытаясь как-то поддерживать такой же дух приятеля. — Бля, да иди ты отсюда, петух. Нашёл, что вспомнить, — Рома недовольно цыкнул, но довольный вид всё так же присутствовал. А после внимательный взгляд перешёл на беловолосого, который всё также натянуто лыбу давил. — Рожу расслабь, иначе сейчас тик нервный проберёт. Че с тобой вообще? В коридоре более-менее в чувства тебя привёл, сидишь сейчас опять, как с хуём в жопе, — Пятифан скривил лицо, щипнув голубоглазого за бок. — Радоваться пиздец как должен, а сидишь так, будто каждый день в Казань гоняешь.       Ему не понять, какие чувства на данный момент испытывал Антон. Откуда Роме было знать, как тому было сложно радоваться вместе с ним и всеми присутствующими, когда перед ним был сложный выбор, который крутился в голове на протяжении нескольких дней и мешал здраво мыслить. — Минутку ещё внимания, ребят. Сами понимаете, путь долгий и предположительно разобьётся на две части, где будем останавливаться ещё не знаю, но всё решим, времени достаточно. Все свободны. И не забывайте, что это последняя неделя и скоро ваши долгожданные зимние каникулы, — учительница весело помахала всем ручкой и уселась за свой стол.       Рома, конечно, не получив ответа, нахмурился, а когда Петров просто молча собрал манатки и ушёл, ещё больше взбесился. — Бля, да что с ним, нахуй, такое? — тихо пробубнев себе под нос, он ретировался из класса. За ним же Бяшка, который уж тоже вообще ничего понять не мог, видит только злого Рому и словно ошпаренного Антона, а что происходит, ни тот, ни другой не говорит. — Братка, на, да че за дела вообще? Я подумал, порешал ты всё, как только пришёл к вам. Довольные вроде были, — он поравнялся с Пятифаном, который, в свою очередь, хмурился и о чём-то плотно думал. — Да я ебу? поговорил с ним, спросил, че за херня, он мне заладил что нормально всё, просто не в настроении в последнее время видите ли, ну а я ж не долбоёб, понимаю, что отмазки сплошные, внаглую мне пиздит, — он потер переносицу, шумно вздыхая. — Мы постояли с ним в курилке ещё, я курнул и ушли, молчали, как ебанаты, ну я вкинул пару фраз, а потом ты заявился. Всё. Ну и более-менее нормально себя вроде вёл, после опять заторможенный какой-то стал, шугнулся ещё, когда руку ему на плечо положил. В ахере я, нихуя не понимаю, — Рома раздосадованно объяснял всё Бяше, а тот лишь понимающе кивал. — Хуёво, на, — заключил бурят, задумчиво пялясь в потолок. — Ага. Ещё как, — подтвердил тот, глядя в пол.       Беловолосый же в это время устроился в библиотеке. Он знал, что они не догадаются полезть сюда, да и не знал до конца, ищут ли его. Но тут он смог точно расслабиться. Надо было думать и решать, что же в конце концов-то делать. Сердце говорило, что он не сможет так поступить с хрупкой, нежной и любимой Полиной, а разум говорил делать, как бы больно ни было. И он так метался уже несколько дней. Хоть они и переехали с семьёй в этом богом забытую деревушку из-за проблем отца, он точно знал, что уж полностью он своё преимущество не растерял, ещё есть люди, которые могут помочь Борису в любом деле. От этого становилось только хуже. Антон скривил лицо, утыкаясь лицом в ладони. — «Думай, ну думай же…» — он не мог сказать Полине просто: «Прости, прощай», это факт. Но и сказать, что его отец всему виной, тоже не было перспективой. Скорее всего в этом случае девушка подумает, что он не серьёзно, ну против и против, и всё, зачем потакать и бросать, тем более она знает темперамент голубоглазого. Ну не станет он говорить ей, что может сделать его собственный отец. Это выше его сил.       Остаётся лишь что-то сморозить и бросить. Антон готов просто убиться на месте, он метался как белка в колесе, совсем не понимая, почему отец так себя ведёт. Почему мешает счастью сына? От несправедливости хотелось плакать, но белокурый мужественно стерпел, сморгнув подкатившие слезы. Остаётся только сделать и потом уже пожинать плоды. И он понимал, как тяжело дастся потеря. Таким образом от него отвернутся и Рома вместе с Игорем. Это очевидно и ничего не поделаешь. Вновь смирение. Но голубоко в душе Антон не хотел с этим мириться, терять то, что приобрёл своим трудом, своими нервами. Хотелось бунтовать, кричать и биться, лишь бы оставили всё так, как есть.       Петров уже привык к пылкому и грубому Роме, который хоть и выглядит безумно устрашающе внешне, но на деле является хорошим собеседником, тем, кто поддержит и поймёт тогда, когда никто не поймёт. Он тот, кто голову оторвёт за своих друзей, стоит только не так посмотреть, он тот, кто любит долгие прогулки, любит кошек и терпеть не может заносчивых людей подобных Смирновой, однако ту терпит из большой любви к её матери. Ненавидит пьющих людей, не любит рассказывать про свою семью и очень любит курить, хотя, тут больше проявляется его зависимость. Часто переживает за других, совсем забывая про себя, ходит даже в холодную зиму в одной кожанной куртке, без шапки, без перчаток. И имеет безумно красивые глаза, которые на солнце блестят изумрудным оттенком. Совсем не следит за своим здоровьем и является самым честным и верным человеком, которого только встречал Антон. И он не хочет его терять.       Как и не хочет терять весёлого и громкого Бяшу, кареглазого брюнета, который никогда не даёт скучать, вечно рассказывая различного рода истории, после чего ловит кайф от чужих улыбок, которые поступают после его шуток. Ведь он является тем, кто разнимет при драке, тем, кто заступится за своих друзей и впряжется. Всегда прикроет и по-своему заботливо улыбнётся. Он всегда грустит, когда кому-то грустно, всегда радуется за достижения других и всегда помогает, когда нужна помощь. По-философски заговаривает цитатами в неожиданное время и является безумно надежным другом. Всегда принесёт булочку со столовой, даже если у него останутся последние деньги, он их без раздумья потратит на голодных друзей.       И, конечно же, он бы ни за что, ни при каких обстоятельствах не хотел терять Полину. Его нежную, аккуратную и утончённую музу, которой он упивался долгое время, и даже в данный момент упивается, любит, лелеет и дорожит самым сокровенным, самым верным и искренним человеком в его жизни. Его любовь к ней приравнена к любви по отношению к сестре, которую он так же безумно сильно любит, но одну как сестру, а другую как самое лучшее на белом свете, его драгоценную возлюбленную. Помнит каждый день проведённый с ней, помнит, как познакомились, как его сердце бешено стучало при виде нежно-голубых глаз и как смоль чёрных волос. Он всё помнит, и готов отдать что угодно, лишь бы у него не отбирали его Полиночку. Сердце болит, кошки скребут, ведь он должен сам от неё отказаться, отречься и причинить боль самому дорогому человеку. Как же он может? Он просто хочет быть рядом с ней, касаться её нежных и пухлых губ, целовать до беспамятства и любить. Так чисто, так крепко, как он только может. И хочет принимать ответную любовь, которой девушка ласково одаривала, словно угощала самым ценным. Своей любовью.       Слеза одиноко скатывается по щеке беловолосого и он сдавлено всхлипывает, тут же грубо утирая её, попутно растирая глаза до покраснения. Вскакивает со своего места и направляется на выход. Хочется сбежать подальше, никого не видеть и ничего не делать, особенно того, что может причинить боль. Пройдя пару шагов тут же, как на зло, впечатывается кому-то в грудь, болезненно ойкнув. — Простите, я не нарочно... — стоило отодвинуться, как он тут же пожалел, что вышел из библиотеки. Перед ним был Рома. Стоял и смотрел на него таким пронзающим взглядом, от которого хотелось спрятаться как можно дальше, и он бы так и сделал, дай ему возможность. Во время столкновения он машинально придержал Петрова за талию, и убежать у него уж точно не выйдет. — Вот и попался, заяц, — довольно тихо и спокойно проговорил он, а уголки губ поднялись вверх. Но он нахмурился тут же, словно что-то развидел в лице Петрова, словно увидел то, что он тщательно скрывает, отчего белокурый сжался, забегав глазами по сторонам. — Ром, отпусти, пожалуйста. — сдавлено проговорив, он выставил руку перед ним, нервно закусывая губу. — Эй, — хриплый басистый голос резанул по слуху, отчего Антон сразу метнул взгляд на приятеля, который изучающе смотрел из-под ресниц на блондина. — Ты что, плакал, а? — он склонил голову, продержав выжидающе паузу. — Что? Нет! — Антон насупился от наблюдательности друга и вновь толкнул его в грудь, призывая освободить от оков. — Не неси чепухи и отпусти уже.       А Рома не отпускал, лишь переместил руку на запястье его, довольно аккуратным рывком потянув на себя и потащив прямо. Антон взвыл тут же, жалобно продолжив просьбы отпустить. Ну не хочет он видеть его, упирается же, но почему его не понимают именно сейчас? Почему тот, кто всегда снисходительно к нему относился, терпел и старался понять сейчас тащит его, когда он не хочет. Разве сложно вновь проникнуться, посмотреть на него, оценить и понять, что Петров выжат. Он устал. От всего. От родителей, от школы, от давления, которое на него оказывают. Он не хочет сейчас говорить, он просто не в силах, да даже сказать не может об этом, лишь поджимает губы и пытается не сорваться на истеричные слезы, которые вот-вот вырвутся наружу, ведь накипело.       И Пятифан, как назло, поворачивается в его сторону, улавливает за долю секунды стеклянный взгляд напротив и осекается. На лице проносится испуг, а Петров резко отворачивается, пока по его щекам стекают градом слезы. — Блять, Тох… — Рома удивленно осматривает его, вся злость как рукой пропадает, а сам он теряется от неожиданности. Но он знает точно, что сейчас нужно прятать светлую макушку от больно любопытных глаз. Он тянет к себе голубоглазого и прижимает, машинально заведя его за угол.       Антон мелко дрожит, позволив себе слабость и уткнувшись шатену в грудь. Он всхлипывает сдавленно, рукой сжимая чужую олимпийку, пока напротив него размеренно дышит зеленоглазый. Он удивлён, но ничего не говорит, позволяет проплакаться. Лишь проводит рукой по светлым волосам и треплет макушку, а другой рукой хлопает по спине утешающе. И Антону немного становится легче. Становится в моменте стыдно за его эгоистичное желание быть понятым Пятифаном опять. Он понимает, что не может пользоваться такой добротой друга, ведь совсем скоро он уверен, что его возненавидят. Но ничего не может с собой сделать. Робеет больше от тёплого и надёжного тела, которое скрыло его от чужих глаз и успокаивает. Антон знает, он пожалеет позже за свою слабость, за то, что поддался искушению и напористым ласкам. — Эх Тоха-дуреха, нюньки свои развесил. Чего ж такое случилось у тебя, м? — вовсе не осуждающе, наоборот, ласково и заботливо проговаривает, уложив свою голову на чужую. Он не сильно любил обжиматься с друзьями, было довольно смущающим делом, однако, сейчас он был готов закрыть глаза на всё, когда перед ним предстал впервые такой образ голубоглазого. Так скажем, раскрылась новая эмоция. И сказать по правде, он был рад, что застал его именно он, а не кто-нибудь другой. И он чувствовал, что должен поддержать, помочь. — Н-ничего не случилось, — вновь врёт, не хочет говорить, и шатен голубоко вздыхает. — Ну, хорошо. Ты же знаешь, я всё равно потом выпытаю, — он сцепил руки вокруг талии парня, чуть отстраняясь и заглядывая в заплаканные глаза. Сейчас по-особенному выражены его светлые очи, когда они стоят в тёмном углу, а некотрые лучи лампы прорезаются, падая прямиком на чужое лицо, которое он с любопытством рассматривал. И он подмечает, что на лбу появилась испарина, губы дрожали, а в глазах копились ненавистные для Ромы слезы. Он не любил, когда плачут, особенно близкие люди, и ненавидел плакать сам. Понимал, в каком состоянии приятель, и ему было его жалко. Но также надо было понять, из-за чего Антон плачет. — Не расскажу, — опять упрямится, нервно вытирая своё лицо рукавом, рвано выдыхает, отвернувшись и поджав губу, но не сдерживается и вновь плачет. Не удавалось толком успокоиться, лишь вспоминая о том, что ему предстоит сделать, как подло поступить. И раздражает, что он плачет, особенно перед тем, кто больше всех разочаруется. Слезы были от безысходности, от отчаяния и агрессии, которая была направлена лишь Борису. — Посмотрим, белобрыска, — Рома качает головой, больше сопереживающе, после укладывает одну руку на лицо его, стягивает очки и перемещает на голову, аккуратно стирая нескончаемый поток слез. — Долбоёб, сто процентов накрутил себя из-за хуйни какой-то, теперь разнылся, да? — хмыкает чуть веселее, а после вовсе хихикает от помятого вида и насупившегося Антона. — Да-а, так и есть. Я прав, как никогда. Зенки твои за тебя всё говорят, — спецом переводит всё в шуточные стебы, дабы отвлечь собеседника. Невыносимо было смотреть на плачущего блондина. — Отвянь, п-петух, — укладывает руки на чужие, силясь убрать от своего лица, но ни единый мускул у того не дрогнул, и чужие руки остались в том же положении. И ему вновь немного легче. — Ба-а-а, ну дела, Антошка, я тебе по доброте душевной помогаю, успокаиваю, а я ещё и п-петух? — наигранно печально проговорил он, склонив голову на бок. — Обижаешь. Я же переживаю, — но тут уже без наигранности проговорив, он взглянул в глаза напротив, серьёзно, убеждающе, и Антон не нашёлся с ответом, лишь молча закусил губу. — Веришь мне? — тихо прошептал, утерев последний раз слезу и убрав руки от чужого лица. Он подкупал искренностью, Рома знал, что Антон ему уже правда дорог, но зарекаться об этом много не хотел. Однако день, похоже, такой, в котором приходится любезничать и не скупиться на добрые слова. Петров знал, что дорог, он чувствовал это, видел в чужих глазах, в действиях и в нахмуренных бровях.       И Антон готов поклясться, что прямо бы здесь и сейчас рассказал ему всё, выдал, как на духу, каждую деталь, то, как он себя паршиво чувствует, какие эмоции ему пришлось пережить, какие мысли посещали его голову, сказал бы всё об отце, сказал бы, как ему обидно за такое скотское отношение. И он было приоткрыл рот, готовясь поделиться сокровенным, эгоистично желая быть понятым, если бы не влетевший Бяша, который чуть не упал на них двоих. — Ебана мать! Нашёл, на! — весело вскрикнул тот, приобняв тех за шею и радостно улыбнувшись во все зубы.       Рома фыркнул, не ожидая его визита и досадно глянув на белокурого, который для себя тут же решил, что это прямой знак. Значит, говорить не будет и сделает всё, на что настроился. Это, конечно, подпортило настроение хуже некуда, и он сильнее стиснул зубы, в моменте зажмурившись до звёздочек. Досадно и обидно. А он уже был готов снять с себя ношу. Антон облизывает пересохшие губы и тут же поджимает, утыкаясь взглядом в пол. — Вы не представляете, как долго я вас искал, на, кретины, бля. Че тут жмётесь друг к дружке, а? Шуры-муры крутим? — он весело поиграл бровями, но, уловив не шибко весёлый настрой, глупо проморгался, виновато зыркнув поочерёдно на каждого. — Ага, скажешь тоже. Перетерли просто. Пойдёмте, что-ли, воды попьем? Жесть как пить охота, в горле будто Сахара ебаная, — и Рома двинулся вперёд, окинув взглядом Антона. Пить на деле не хотелось, но хотелось, чтобы попил воды и пришёл в себя белокурый. Однако он не хочет, чтобы кто-то знал, что происходило у этого угла. Даже Бяше знать не надо. Это личное. Теперь то, что будет больше связывать Рому с Антоном. Так казалось хулигану, но голубоглазый лишь думал о том, что зря он поддался ласковым, утешающим речам. — Ну, пойдёмте тогда, на, — Игорь от безысходности пожал плечами, всё ещё не удавалось поймать настрой ребят, отчего он задумчиво оглядывал каждого из них, но особо не говорил, раз другие молчали.       Они шустро спустились на первый этаж в столовую, Ромка раздобыл каждому по стакану прохладной воды и внимательно проследил за тем, как Антон полностью опустошил содержимое, после чего под нос себе довольно хмыкнул. Возвращаясь на второй этаж, Игорь заскучал от гробового молчания и решил порасспрашивать, чем занимались те за углом. — Бях, родной, завались нахуй. Я тебе сказал, разговор был, перетерли и забыли. Ниче важного не было, а если бы было, я бы те сказал. Нахер щас чепухой заваливать тебя? — фигура заметно напряглась, ведь он не любил когда его настырно о чём-то расспрашивают, Игорю позволял, но терпел из последних сил. Тем более эта была не та тема, которую можно раскрывать перед другими. А брюнет уж не дурак, понимал, что что-то не чисто, но глядя на друга ничего добавлять не стал, переключив свой вектор внимания на белокурого. — Ну и больно надо. Тох, ты-то где был? Вылетел из класса как пулька, только пятки сверкали, на, — бурят хихикнул, но вновь притих из-за мрачного лица напротив. — Да я в библиотеку зашёл… Книжку брал на днях, резко вспомнил, что вернуть надо, — на ходу придумал он, нервно закусив внутреннюю сторону щеки. — Понял, на, — кареглазый задумчиво переводил взгляд то на одного, то на другого, но возникать не торопился, хотя очень хотел. Чувствовал всем нутром, что что-то всё же не так и пока просто наблюдал.       После рокота звонка ребята направились в класс, больше ничего и не сказав друг другу. Стоило Антону сесть на место, как тут же ему прилетела бумажка. Он сразу понял, от кого она. Сердце замерло и его прошибло током, он чувствовал подступающую тошноту и ком в горле. Давно столько ощущений не смешивалось в единое. Ему было страшно поднять глаза и встретиться с нежно-голубыми напротив, ведь он знал, что не выдержит такого натиска. Сдержанно выдохнув, он трясущимися руками взял клочок бумаги и медленно раскрыл, вчитываясь в аккуратный почерк. Сразу подметил, что некоторые буквы плясали, словно раскрывая весь спектр чужих эмоций. Она переживала и волновалась. Чувство вины стало душить, и Антон подкусил губу, всё ещё не поднимая своих глаз. Пока ещё не читал само содержание, но знал, что могло быть написано. Он знал и чувствовал, что она смотрит, и не хотел пересекаться взглядами, отчего чуть ли не уткнулся в бумагу носом.

      «Антон, я надеюсь, что у тебя всё хорошо и ты в порядке, я бы хотела с тобой поговорить. Я переживаю и чувствую, словно ты меня избегаешь, очень надеюсь, что всего лишь ошибаюсь. Приходи после этого урока в кабинет музыки, пожалуйста, поговорим.

Люблю тебя».

      Петров закрывает бумажку и закидывает в пенал, а по телу проходят мурашки от последней строчки. Он всё ещё не осмеливаяется посмотреть на девушку. И, услышав, как её практически сразу отвлекает Катя, похоже, заведя с ней непринуждённый разговор. И Антону становится немного легче, когда он не под надзором чутких глаз. Он придёт, выслушает её, что-нибудь скажет и порвёт с ней. Мандраж пробивал всё тело беловолосого, ведь он не хотел и боялся. Он ведь действительно останется полностью один. Его вечной поддержкой всегда была брюнетка, что ему делать, когда он отречется от неё? У него не останется позже и Игоря с Ромой, да не то что не останется, он даже не знает, что с ним сделают, когда узнают о том, что он сотворил.       Тяжелый вдох, он утыкается себе в ладони и продолжает думать, как всё приподнести скрипачке. Нужно явно нежнее, но чтобы она и не подумала, что он над ней подшучивает. Черт, всё равно всё казалось сплошным бредом. Отвратным сном, но опять себя щипать он не будет, знает заранее, что не кошмар это вовсе, а очень бы хотелось.       Урок проходит незаметно из-за долгих раздумий и самокопания, от чего блондин прилично устал. Но после звонка он не так и спешно собирает вещи, краем глаза завидев выжидающий взгляд брюнетки, как та переживающе поджимает губы и, развернувшись, ступает прочь из кабинета. Он понимает, что это прямое приглашение к диалогу, к которому он готовил себя на протяжении трёх дней. Антон невольно вспоминает свой сон, который ему снился не так давно. Он сдавлено хмыкает, похоже, сон вещий был. Тяжело вздохнув, он уже какой раз потирает переносицу, закидывая свой рюкзак и направляясь в сторону кабинета музыки.       Антон не спешит, спускается по лестнице и без какого-либо интереса смотрит в толпу детей, некоторые лица знакомые, некоторых он впервые видит, но особо на этом и не зацикливается. Тянет время. Но вечно тянуть его не выйдет, ведь он почти приближается к заветной двери, остановившись за пару шагов от неё, глубоко вдыхает, резко выдохнув. Треплет себя по щекам и, собравшись с последними силами, делает невозмутимый вид, ступив к кабинету и тут же заслышав нежную мелодию, которая исходила из-за двери. Он осёкся, поджав губы и немного приоткрыв дверь. Не постучал, как планировал, зашёл бесцеремонно, пожелав хотя бы ещё на немного оттянуть отвратную сцену. Хотелось послушать свою возлюбленную в последний раз, любоваться ей, упиваться и восхищаться.       Он устроился у порога, предварительно закрыв дверь и оперевшись плечами о холодную стенку. Его взору была предоставлена вся Полина, такая изящная, утончённая, она сидела за пианино, перебирая пальцами по клавишам и делала это с нескрываемой любовью, аккуратностью. Тянулась приятная мелодия, которая звучала моментами тише, а другими громче, словно передавала все бушующие эмоции девушки. Её лицо не выдавало ни печали, ни радости, ничего. Лишь приобрело немного уставший вид, но она от этого не стала некрасивее, наоборот, хотелось любоваться ею вечно, ведь она никогда не имела каких-либо изъянов. Тёмные волосы лежали на девичьих плечах как по струнке, чёлка точно так же красиво лежала и всё выглядело безупречно, гармонично. Морозова сама была как самая очаровательная мелодия, которую хотелось всегда переслушивать бесконечно. Он знал, как она любит музыку и всегда восхищался её возможностями, но до этого никогда не слышал как она играет на данном инструменте, слышал только, как на скрипке, поэтому немало удивился. Это, конечно, не мешало слушать и наслаждаться, но всё равно удивляло, как же человек может в совершенстве играть на двух настолько разных инструментах. Ему было не понять, ибо как он считал, был лишь хорош в рисовании, однако всё равно недостаточно. И не знал он, что примерно такие же мысли преследуют юную скрипачка, ведь и она думает, что всего этого недостаточно, она концентрируется лишь на своих неудачах. И Антон бы никогда не подумал об этом, ведь тому, с какой сосредоточенностью та играла, мог бы позавидовать каждый, она отдавала всю себя, всю свою душу, и от этого хотелось ахать и охать в неудержимом восхищении.       И Петров бы дальше любовался, упивался, если бы Полина не завершила игру. Её плечи немного дрогнули, а сама она устало вздохнула, но стоило приподнять глаза и увидеть белокурого, как та словно ожила, завелась, как кукла, и с нескрываемой радостью оглядела своего спутника. Морозова тихо ойкнула, точно не ожидав, что всё это время он был тут. Смущённо заведя прядку волос за ухо она привстала, умеренными шажками надвигаясь к парню. Он тоже двинулся к ней, не желая и дальше стоять у порога. Тело бросило в жар, но ни единый мускул его не дрогнул. Ему безумно хотелось похвалить, сказать, как же он восхищён, как же он её любит, передать все свои переживания, обнять, поцеловать и никуда не отпускать. И он знал, что не мог, отчего сжал кулаки посильнее. Антон не улыбнулся, просто оглядел девушку, а та прямо-таки сверкала, радуясь, что наконец-то, по её мнению, они смогут поговорить о чем-то большем, чем будничный обмен скудными приветственными и прощальными фразами.       Полина аккуратно улыбнулась, сложив руки за спиной и немного перекачиваясь с пятки на носок. — Ох, Антон, привет, — она неловко поморгала глазами, но не сводила взора с чужих голубых глаз, как и не скрывала того, как любовалась. — Привет. Здоровались сегодня же, — он бы набил себе лицо, имел бы только возможность, но, прикусив язык, приходилось отвечать довольно отстранённо. — Точно, и правда. Как давно тут стоишь? — Полина немного склонила голову в бок, проглотив холодную фразу Петрова и бровью не поведя. — Не так давно, считай, под конец зашёл, — нагло врал, продолжая держать непринуждённый вид. Он скрестил руки у груди, не сильно поддерживая зрительный контакт. — Ясно, — её слова становились всё тише по мере холодности визави. Она немного нахмурила свои утончённые бровки и прикусила нижнюю губу. — Антон? — брюнетка выжидающе смотрела на парня, пока тот практически лениво не перевёл свой взгляд на неё. — М? — тихо отозвался, а на деле его чуть ли не трясло, было сложно поддерживать безразличный вид, когда ему так и хотелось обнять девушку покрепче, прижать к себе и уткнуться в тёмную макушку. Он видел, как на него смотрят, расстроенно, устало, и он не мог ничего сделать, чтобы ей помочь. Так должно быть лучше. — Скажи мне, что происходит? Почему ты в последние дни так отстранённо себя ведешь, намеренно избегаешь? — она не кричала, не срывалась на возмущённые тирады. Она шептала. Тихо и робко, а глаза бегали по чужому лицу, словно вот-вот потекут жгучие слезы. Петров готов был отодвинуть всё то, ради чего он сюда пришёл и просто обнять, извиняться нескончаемое количество раз, лишь бы та поняла и простила, но он просто сглотнул, пока в голове нарастала свербящая адская боль. — Неужели я что-то сделала и обидела тебя? — она подошла чуть ближе, потянувшись рукой к чужому лицу, на что Антон отошёл на шаг, выставив перед собой руку.       Он видел, как та удивлённо смотрит на него, и готов был просто провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть её такой. Такой разбитой и уставшей. Полина молча убрала руку и прижала к себе, растерянно оглядев собеседника. Антон тяжело вздохнул, потерев переносицу и подняв стеклянные глаза на неё. — Нет, Поль, ты ничего не сделала, дело вовсе не в тебе, — он нервно теребил заусенцы на пальцах, бегая глазами по чужому лицу, которое молча смотрело и выжидало. — Просто, пойми меня правильно, так бывает, что... — продержав паузу, он помолчал, поджав губы, а девушка вся подобралась, явно уловив плохой настрой. — Люди устают друг от друга.       Полина вся вздрагивает, стоит ему проговорить эти слова. И он правда готов убиться на месте, лишь бы не видеть, как на чужом лице пробегают сотни эмоций. Удивление, отчуждение, недоверие, мысль о том, что это всё шутка. Она натянуто улыбается, отшатнувшись назад. — Да ладно, Антош, хватит. Довольно шуток, давай серьёзно уже, ну...— она смотрит в чужие глаза и видит лишь сочувствие, отчего нервно сжимает ткань юбки и мотает по сторонам головой. — Не-ет, Антошенька, ты мне врешь, не говори мне… — не верит и не хочет, а глаза слезятся, смотрит умоляюще, желая услышать лишь, что это шутка.       Антон мотает головой, тихо вздохнув. Ему больно так поступать, но он не может иначе. — Полин, нам нужно расстаться.       Скрипачку нехило потряхивает, она бубнит себе под нос и по её щекам текут слезы. Не может поверить, ведь она никогда даже не представляла, что когда-нибудь будет такой эпизод в её жизни. Продолжает надеяться, что это просто несмешная шутка, которая затянулась слишком надолго. Она подходит к парню и цепляется за ворот рубашки, бегло оглядывает чужое лицо, которое расплывается от пелены в глазах. — Антон, нет, нет, нет, мы же не можем, как расстаться? — её губы дрожат, а голос срывается на фальцет. Ей лишь хочется увидеть в чужих глазах, как всегда, плескающуюся любовь, нежность и трепетность, а не отчуждение, нотки сожаления и безразличие. — Мы же столько прожили, столько прошли, всё же было хорошо, почему, Антон?..       Дело оставалось за малым, ему нужно было завершить начатое, уже поздно отступать, хотя неимоверно хотелось, хотелось уже сказать любой бред, мол, это шутка такая и всё совсем неправда, обнять, извиниться и стереть с ее щек ненавистные слезы, от которых сердце обливается кровью. — Я больше не люблю тебя, пойми, — он утыкается лбом в чужой, желая в последний раз коснуться её, но несмотря на этот жест говорит совершенно холодно, глядя в чужие, любимые, нежно-голубые глаза.       И брюнетка плачет сильнее, не сдерживая свои всхлипы, она всё ещё не верит, но слова делают больно. Она бьёт его по плечам и по груди, но уже не так, как раньше, шутливо, с любовью и вовсе не больно. Теперь сильнее, грубее, со всей силы, передавая всю горечь. И Антон терпит, ведь знает, что заслужил, молчит, закусив губу и сдерживая свои слезы. Он знает, это конечная. Его любви, нежной, детской и подростковой, наступает конец, который никогда не должен был приходить, но судьба распорядилась иначе.       Полина ещё некоторое время его бьёт, просит забрать слова обратно, сказать, что это обман и всё хорошо, но белокурый упирается и отрицает, говорит, что всё правда и, похоже, только с четвёртого раза она понимает, что всё взаправду. Она отпускает ворот чужой рубашки, злобно и одновременно печально смотрит в голубые глаза, замахивается и со всей дури бьёт Антона по лицу, оставляя жгучий след от громкой, хлесткой пощёчины на светлой коже. И это Антон тоже принимает, про себя подумав, что это полностью заслуженно. Он смаргивает подступившие слезы и смотрит последний раз на девушку. У неё полностью потекла тушь, отчего вокруг глаз образовались тёмные разводы, губы были покусаны и местами кровоточили, нежно-голубые глаза смотрели уже не с любовью, а с полным отчуждением. И он всё ещё считал её самой прелестной, самой утончённой и неимоверно красивой девушкой в мире.       Петров молча разворачивается и уходит прочь, напоследок кинув тихое извинение, которое не может дойти до полностью разбитой Полины.       Рома же с Игорем пошли в столовую. Первый все выискивал взглядом Антона и, не найдя, он, конечно, расстроился, ведь считал, что нужно было бы поддержать его, потаскать с собою, дабы тот вовсе не раскис, но, как назло, он вновь ускользнул, а всё причитающий Бяша не давал покоя, ведь хотел в столовую. Ничего не оставалось, так что они пошли. Делать после еды было нечего, и они просто шлялись, пока бурят вновь что-то рассказывал. Рома слушал мельком, но в частности был сам себе на уме. — Опа, Тоха, на, заявился, — бурят прерывает свой длинный рассказ и было тянется стопануть белобрысого, но тот же резко шугается, в отчуждении глядя на того. Это, конечно, заставляет удивлённо на него взглянуть. — Потом, — сухо отвечает тот, выставляя руку перед собой и показывая своё нежелание говорить на данный момент. — Пожалуйста, не сейчас… — тише добавляет тот и, как ошпаренный, проходит мимо Игоря с Ромой, которые в недоумении смотрят друг на друга, а позже синхронно поворачиваются вслед за удаляющейся фигурой.       Рома напряженно оглядывает его, силясь с желанием побежать прямо к нему и вытормошить из него правду, уж больно подозрительно это всё. Глубокий вдох и выдох, он потирает переносицу и расслабленно смотрит на друга, который рот от удивления разинул. — Пиздец, на, ты видел? Он как в жопу ужаленный прямо. А глаза бегают так, словно не знаю. О чем они с Полинкой говорили, что аж таким вышел?       Пятифан тут же растерял своё напускное безразличие, хмуря брови и подступив к нему на шаг. — Че? В смысле с Полиной? — бурят отшатнулся, в недоумении глядя другу в глаза, а после почесывая затылок. — Ну, как «в смысле»? В прямом, на, помнишь она ещё жаловалась, что с Антоном что-то не так, да и самим всё видно, наверное, решила поговорить с ним, на. Только что-то реакция больно странная, — он наклонил голову, снова метнув взгляд в сторону ушедшего, а Пятифана словно в холодную воду окунули. Уж он не тугодум, два плюс два сложить может. Все его бегства, отговорки вдруг стали понятны, как на ладони. — Где говорили? Куда она его позвала? — он хватанул всё ещё удивленного Игоря, чуть потрясывая для большего эффекта, а тот чуть вжался в свою олимпийку, ошарашенно глядя на друга. — Да откуда мне знать, я лишь это услышал, на!       Шатен стискивает зубы и шумно шикает, отпуская друга и сломя голову несясь по коридору. Мысленно тут же всплывают различные кабинеты, в которые она могла позвать Антона. — Блять, думай, думай, думай… Куда?.. — он растерянно оглядывал таблички с надписями кабинетов, пытаясь как можно скорее понять. — Точно! — словно лампочка над его головой загорелась, и тот стопанул, разворачиваясь и направляясь в другую сторону. Сейчас было главное найти Полину, но покоя не давали мысли. Он надеялся, что просто ошибся, что Петров не мог. Не мог так сделать. Это же не в его духе… Но почему Рома так стремится его оправдать? Может всё как раз-таки в его духе, может, он с самого начала рассчитывал на это, обвёл всех вокруг пальца, даже самого бдительного Рому, добился своего. Не хотелось в это верить, но если это было так, от реальности никуда не убежать. Неужели он правда ошибся, неужели?..       Он вбегает в кабинет музыки и застаёт там Полину. Его сердце замирает и сжимается, словно вот-вот лопнет от свалившегося давления. Зелёные глаза бегло оглядывают тело, что сидит в углу и сжимается, громко всхлипывая и заметно потрясываясь. Сука. Сука. Сука. Быть не может, неужели?..       Пятифан бросается к девушке, чуть ли не падая к её ногам. Глядя на эту картину, он понимает, что к его глазам невольно подступают слезы. Слезы сочувствия и гнева. Ярости, что адресована Антону, подлому лжецу. Он аккуратно обнимает девчушку, силясь скрыть её от всего мира, чтобы никто её не трогал и даже не пытался, чтобы она всегда была в безопасности и никакой мудила не смел играть с её чувствами. Он всё понимал без слов Полины, хватало простой реакции Антона после разговора с ней. Все пазлы сложились воедино. Он боролся с желанием вскочить и понестись за светловолосым и крепко ему вдарить. Нельзя, сейчас нужно быть с Полиной, с той, ради которой Рома готов на что угодно. Он бы набил морду Петрову, стоило бы ей сказать об этом, но она не скажет и сильно расстроится, если он это сделает по своей прихоти. Пятифан готов был сделать что угодно, лишь бы брюнетка не плакала навзрыд, по её щекам не стекали ненавистные слезы, а тушь не размазывалась вокруг глаз. Шатен закрыл глаза, не в силах смотреть на состояние скрипачки. Как же он был зол, как же ему было больно за подругу, словно обошлись с ним точно так же. И на деле так и было, он чувствовал, как предали и его.       Крепче сжав девичье тело в тисках объятий, он стал гладить её по голове, глаза тревожно бегали, брови сошлись на переносице, а челюсть с огромной мощностью была сомкнута, отчего на лице появились желваки. «Спокойно Рома, не сейчас, позднее. Сейчас нужно быть с Полей» — он утешал себя, силясь привести себя в чувства и поумерить ненависть вперемешку со злостью.       Его отвлекла сама скрипачка, жалобно и тихо позвав по имени, а он весь сжался от боли и поморщился. — Ром, пожалуйста, давай встречаться… — слова девушки заставили знатно удивиться и приоткрыть рот, он удивлённо глянул на неё. Душа его ликовала от предложения, но мозг говорил, что это вообще нихуя не то, чего она желает. Она лишь в отчаянии, и он это понимал. Понимал, и эгоистично был настроен овладеть ею. — Эм… Полин, ты уверена, что это правда то, чего ты хочешь? Ты только что, буквально… — не дав ему договорить, к его устам приложили палец, что настоятельно требовал молчать, а сама девушка смотрела в чужие зелёные глаза и подала голос. — Ничего не спрашивай. Просто, давай будем вместе, прошу, мне нужны эти отношения… Мне нужен ты, — и ещё бы после таких слов Роме не одуреть, когда буквально его предмет издыхания, недосягаемый до сих пор, предлагает отношения. Она тихо шептала, ведь уже все силы иссякли.       Он вздыхает, не скрывая своих вполне довольных глаз, после чего аккуратно убирает палец девушки, целуя тыльную сторону ладони, а после легко убирает скопившиеся слезы голубоглазой. Она лишь каменно смотрит на него в ожидании, немного покусывает губу и смотрит с такой надеждой, отчего становится больно. Больно, что эти слова не из чистых побуждений, не от сильной любви и влечения, как у самого Ромы. — Да, хорошо. Я буду с тобой, буду рядом и буду помогать. Раз я нужен тебе, куда же я денусь? — он ласково оглаживает щечку девушки, а у неё словно камень с души, она громко вздыхает, утыкаясь ему в плечо. Рома напрягается, не из-за действий девушки, а из-за того, что всё прекрасно понимает, но соглашается на эту авантюру, с самого начала зная исход. Но он согласен быть эгоистом, согласен быть с Полиной, даже если не искренне. Он столько лет старался её добиться, но всё время было тщетно, а теперь она сама предлагает, как же он может отказаться? Кто угодно бы отказался, но не Рома.       Только спустя пару минут он окончательно успокаивает её, ждёт у женского туалета, пока она приведёт себя в порядок, и держится изо всех сил. Злость пробирает до мозга костей, как и обида, он ведь почти доверился, почти поделился сокровенными вещами, почти доверил близкого человека. Рома тихо рычит, разок ударив по бетонной стене и немного поумерив пыл. Прийдется переждать пока хотя бы один урок, прежде чем он набьёт чужое лицо. И ему тогда будет конкретно плевать на то, что его вечно останавливало, как было плевать и Антону на его обещание не обижать Полину. Пятифан треплет свои волосы и кусает обветренные губы, желая срочно покурить и вставить мозги на место. Как жаль, что именно в этот момент выходит скрипачка, тихая, полностью выжатая и уставшая. От этого хочется выть, он медленно притягивает к себе девушку и крепко обнимает, уложив свою голову на чужую, как ранее делал и с Антоном. Совсем, блять, недавно. Из-за этих мыслей он вновь вспыхивает, крепко сжимая челюсти. Пятифан, как долбоеб, переживал, успокаивал ведь этого подонка, когда он ревел в три ручья, и ему было его жалко, как близкого человека.       Шатен вздыхает, немного отстраняется и берёт голубоглазую за руку, в тишине ведя её в класс. Он знает, что ей сейчас не нужны слова, никакие, ни сопереживающие, ни подбадривающие. Лучше просто молчать и быть рядом, он знает.

***

      К своему удивлению, зеленоглазый продерживается до конца учебного дня, ведь из-за волнения даже на шаг от девушки не решился отойти, он хотел было её проводить, совсем забив на подонка, но та вежливо отказала, сказав, что ей бы хотелось побыть одной, и он принял это, не без переживаний отпустив. Ну и раз так вышло, он решил, что дождётся его, как и хотел, набьёт ему лицо, ведь руки чесались неимоверно. Бяша до сих пор ничего не знал, ведь ему никто ничего не сказал. И хрен с ним, позже расскажет, просто не сейчас. Наставил ему лишь за Полиной поплестись на всякий случай, мало ли, и друг без вопросов пошёл, за что ему большая благодарность.       Пятифан знатно подустал с этой нервотрепкой, стоило только перевестись белобрысому, как всякий пиздец окружает их всех. Он шумно выдыхает, опирается о стенку рядом с раздевалкой и высматривает среди толпы светлую макушку. Ребят много, ведь все спешат поскорее домой, каникулы, как никак, скоро все будут праздновать Новый год. Рома фыркает от этой мысли, и стоит завидеть светлые пряди, как он в зверском оскале улыбается, резко двигается в его сторону и хватает за шкирку. Тут же слышит испуганное «ой», и он упивается этой реакцией, желая на месте втоптать того в грязь. Уж слишком долго он сдерживал себя, но посреди этой толпы он не станет ничего делать, так что лишь рывком тянет парня на себя, видит животный страх в чужих голубых глазах и радуется. Кулак сжимает сильнее, краем уха слышит, как трещит рубашка и тихо выдыхает, отворачивается и просто тянет за собой голубоглазого. Он какое-то время брыкался, но почти сразу уловил, что это неизбежно. Его потрясывало, но теперь Роме было плевать.       Хулиган притащил Антона в курилку, в место, где их объединяло многое, воспоминания, душевные разговоры, перебранки. Рома всегда довольствовался компанией белокурого и молча курил, пиздец как верил в него, и просил же, просил, не делать никакой хуйни. Пелена злобы обрушилась на Пятифана, и он громко захлопнул дверь, швырнул светловолосого и, стиснув зубы, шипел. Было паршиво, он поднёс ладони к глазам и как можно сильнее растёр их, не позволяя слезам ярости копиться. Какими бы они ни были, он уже не позволит себе слабость при Антоне, не позволит увидеть слезы. — Сука, какой же ты охуевший, ебаная мразь, ты хоть представляешь, как я тебе доверял? — Рома рычит, нависает над запуганным Антоном и хватает за ворот рубашки, яростно трясёт, желая таким жестом выбить всю дурь из него, чтобы вернулся тот Петров, которого он знает, не тот подонок, который предстал перед ним. — Доверился же блять, думал, Полина вон как выгораживает, сколько мозги мне делала, что хороший у неё Антоша, добрый блять, больно ей не сделает никогда! — он глумился, смеялся раздосадованно, он был крайне разочарован, хмурил брови и смотрел с такой ненавистью и болью, что голубоглазому становилось пакостно, он просто хотел исчезнуть. — Да-а, а Ромочка поверил, сам купился на сладкие речи, и его обвели вокруг пальца нахуй, как дурачка-простачка. Он посерьезнел в моменте, замолчал и сжал зубы до скрежета. — Ты же обещал, сучонок, сказал, не обидишь мою Полю, какого хуя, а, Тох? — и Антон готов поклясться, что видел, как у него в глазах скопились слезы, сердце сжалось, и образовался тугой узел. Ему было безумно стыдно. А грозный шёпот заставлял каждый орган внутри сжиматься, силясь исчезнуть из-под надзора тёмно-зелёных глаз.       Он хотел бы что-нибудь сказать, но через долю секунды в него со всей дури влетел кулак, мощный, перемешанный со всей горечью и злостью. С уст сорвался болезненный стон, и он шарахнулся, но ему не дали сдвинуться с места и следом за тем кулаком полетел следующий, и ещё один, и ещё, пока всё просто не перешло в избиение. Пятифану было горько, он бы никогда не хотел бить светловолосого, и то, как он сжимался, кряхтел и мычал, не доставляло никакого удовольствия, ему было жалко его бить, отчего он злился больше, пересиливал себя и бил сильнее, бил в живот, пока тело под ним складывалось пополам от прожигающей боли, бил по лицу, скручивал руки. Антон не просил прекратить, хоть ему и было безумно больно, но он знал, что заслужил, знал, что Рома правильно делает, вымещая всю злость на нём. Лицо адски болело, как и голова, которая нещадно трещала, он в моменте потерял сознание, но ему хлестко ударили по лицу, и он пришёл в себя. — Рано тебе ещё, — сухо кинул Рома, в голосе не читалось вовсе ничего.       Горло жгло, как и разбитую губу, он откашлялся и практически не видел лица напротив, ведь в каком-то моменте очки просто слетели с него. Но он почувствовал, что что-то упало ему на щеку, что-то мокрое и тёплое, и он поморщился немного. С него слезли и отпустили, напоследок пнув под бок. Но Рома не ушёл, он открыл окно и устроился как всегда рядом с ним, достал из кармана портсигар и взял последнюю сигару. Счастливую.       Он вновь поджёг сигарету, приподнеся фильтр к губам и молча курил. Ничего не говорил, да и не надо было. А Антон просто лежал, ему было больно подниматься, но он еле принял сидячее положение, нащупал очки и нацепил их, устало повернув голову в сторону Пятифана. Он, как всегда, вписывался во всю нынешнюю обстановку, непринуждённо курил, хотя, было видно, как он напряжён, и что он был хмурее, чем обычно. Петров хмыкнул, скользнул взглядом по чужим разбитым костяшкам и ему стало дурно, всё стало ощущаться куда чётче, по-настоящему. Он на долю секунды прикрыл глаза и тяжело вздохнул. На него покосились, но вновь же ничего не сказали. Белокурый уже не уверен, заговорит ли он с ним когда-нибудь опять, но полностью принимает и понимает. Совсем не осуждает.       Рома докуривает, но окурок не выкидывает, сигара на конце ещё немного тлеет, он разворачивается и подходит к блондину, а он же немного вздрагивает. Хулиган шмыгает носом, садится на корточки, молча берёт чужую руку и тушит сигарету о ладонь, внимательно наблюдая за чужой реакцией. Антон же болезненно айкает, пытаясь рывком вырвать руку, но Пятифан не позволяет, лишь сильнее давит и сжимает. Крупинки слез скапливаются в глазах, и Антон кусает губы, мелко дрожит. Молится лишь, чтобы это прекратилось побыстрее и невзначай пересекается с чужими, тёмно-зелеными глазами. И видит, к своему удивлению, только печаль. Рома убирает окурок, встаёт и напоследок выкидывает в окно, собирается уходить и в последний раз поворачивается на бывшего друга. — Ну, бывай, фраер, — и он уходит, точно также громко закрыв дверь.       Антон весь подбирается, кусает и так разбитую губу, и откидывает голову назад. Ненавистные слезы вновь текут, но теперь его никто не утешит, не успокоит, ведь он сам собственноручно всё испортил. И это ощущается ярче из-за последних слов Пятифана. Он больше не Тоха, не белобрыска, не заяц, а фраер. То, как его называл множество раз Рома, когда они чуть ли не глотку готовы были перерезать друг другу в самом начале. Они снова враги, и уже никогда им не быть друзьями. Всё потеряно и Антон выжат. Он тихо всхлипывает, утирая слезы. Всё тело ноет, как и ладонь, на которой красуется новая рана, она до сих пор горчит и больно отдаётся жгучим чувством.       Антон бы мог убиваться тут нескончаемое время, однако, он резко для себя вспоминает, что его ждёт его последний лучик, его милая Олечка. На ватных ногах он поднимается, попутно шипя от сковывающей боли. Пятифан бил больно, считай, от души, и бил так чётко по тем местам, от которых дурно. Он делает два глубоких вдоха и выходит из курилки, направляясь в туалет. Надо было привести себя в нормальный вид, уж не хотелось бы ему предстать перед сестрой в таком виде. Надо бы и объясниться перед ней, что произошло, но он знает, что правду уж точно не скажет, как-нибудь выкрутится, что-нибудь придумает.       В туалете никого не было, так что он шустро подошёл к раковине и стал смывать кровь со своего лица, губ и подбородка. К счастью, она не капнула на рубашку и не испачкала её, но на лицо было страшно смотреть, словно по нему несколько раз проехались. Решив, что он с этим позднее что-то сделает, он отряхнулся, привёл в порядок волосы и вновь умылся холодной водой. Конечно, выглядел он не очень, но это было намного лучше, чем до этого, так что он смиренно пошёл к раздевалке. Наверное, единственное, что радует, так это то, что у них с завтрашнего дня каникулы, и уже никто его не побеспокоит. Это немного обрадовало, но не настолько, чтобы можно было откинуть всё произошедшее подальше. Зато в голову сразу пошли мысли о том, что им вновь нужно будет готовиться к празднику, делать салаты, возможно, будет запечённая курица, чесночные бутерброды, рыба и многое другое. Ну и, конечно, бой курантов, как же без него. Но пока мысли об этом он оставит на потом, ещё успеется.       Спустившись с лестницы, он сразу же завидел два светлых хвостика, и тут же на лице появилась лёгкая улыбка. Он шустро подошёл к сестре и сел рядышком, сразу подметив, что она была полностью готова, одета, обута и с рюкзаком в руках сидела и терпеливо ждала, и когда она увидела брата, то радостно воскликнула, но тут же немного ужаснулась. — Ой, Тоша, что это у тебя с лицом? — она растерянно оглядела старшего и легонько коснулась его щеки пальчиком. — А, это? — он немного промолчал, поняв, что так и не придумал историю, в которую сестра точно поверит. — Эм, понимаешь, я когда хотел зайти в класс и подошёл к ручке, то одноклассник, который был внутри класса, резко открыл дверь, и я впечатался прямо туда лицом. Забавно, не правда ли? — он хохотнул, радуясь тому, что мозг у него всегда работает хорошо и соврав, он не показался подозрительным. А Оля лишь бровки светлые нахмурила, тихо промычав. — Не правда, тебе же больно. А одноклассник твой настоящий дурак! — она надулась и демонстративно скрестила руки на груди.       Антон хмыкнул и лишь нежно погладил её по волосам, радуясь, что она вовсе ничего не заподозрила. — Ну хорошо-хорошо, не смешно тогда. Как ты сама? Всё хорошо? — У меня всё отлично! Сегодня мы на уроке литературы вместо чтения играли в крокодила и было так весело! — она восторженно развела руки в разные стороны и улыбнулась шире, тут же забыв про прошлый разговор, отчего на душе у Антона стало легче. Радует, что у его маленького счастья всё хорошо. Если у неё всё в порядке, значит, и у него.       Он аккуратно чмокает её в лобик и шустро берёт одежду, быстро одеваясь и резво хватая ту на руки. Хоть всё тело и складывалось пополам, ради сестры он готов был перетерпеть что угодно. Девчушка весело взвизгнула, обнимая старшего, и оба попрощались с вахтершей, направляясь домой. На полпути нести сестру на руках стало сложно, всё же, одна рука отдавалась болью и от скручивания, и от потушенной об нее до этого сигары. Но он просто поставил Олю на ноги и взял за руку, попутно пытаясь занять её всякими рассказами, уж точно весёлыми, не такими, каким был его день. И белокурая довольно слушала, делясь своим днём, рассказывала про шумных мальчиков, которые вечно надоедали, про милых девочек, которые всегда ей во всём помогали. Антон слушал, хотя моментами просто окунался в свои думы, но стоило голубоглазке его одернуть, так он извинялся и слушал, ведь знал, как ей это важно. Важно быть услышанной, и он, как никто другой, хорошо это знал, ведь родители никогда его не понимали и не слушали.       И всё равно было слишком хреново, до сих пор не мог поверить, что всё, что произошло сегодня, это реальность, а не сон. Ему в этом помогала убеждаться тянущая боль и подарок от Пятифана на ладони. Всё же, похоже, Антону быть счастливым не дано, раз стоило ему только приобрести, так тут же отбирают. Хотелось бы пожаловаться кому-нибудь, что он очень устал, но некому. Мог бы той же Оленьке, но как он может? Она слишком довольная сегодня, и он не может испортить ей настроение. Может, как-нибудь попозже всё расскажет и обязательно упустит часть с Ромой. Обязательно. Он так и сделает.