Рука помощи.
25 апреля 2025 г., 21:03
Мама долго ругалась, говорила, что Антон совсем уже переходит все границы, стоило лишь завидеть его внешний вид. Уж ей рассказать ту историю, которую он придумал для Оли, не выйдет, да и он не уверен, точно ли сестра ему поверила, было больше похоже, что она прикинулась. Всё же, девочка она догадливая, даже чересчур. И это ощущение подкреплялось взволнованными взглядами, которые она кидала на протяжении всего пути до дома. Он сразу же откинул идею обороняться хоть как-нибудь от громких оров матери. Для себя в удивлении он находил волнение в чужом лице, а глаза совсем немного поблескивали, словно она вот-вот уронит слезу. Однако такого не произошло, она лишь прикрикнула в последний раз, удаляясь на кухню.
Петров ничего не ответил, просто ушёл в свою комнату, окунаясь в свои думы. Отца не было, это радовало, ведь будь он тут, возможно, голубоглазого бы передёрнуло, и в этот раз он набросился бы, но не стал что-то ему говорить, просто ударил бы. Как можно сильнее и точнее, точно также, как в ярости бил его Пятифан. От этих мыслей затянуло в боку, и он болезненно сморщился, усаживаясь на кровати. Губа саднила, а из носа запоздало потекла кровь, чему Антон недовольно цыкнул и выругался. Пренебрежительно вытерев рукавом нос, он нахмурился. Голова кружилась и ему было будто намного хуже, чем до этого в школе, его заметно потрясывало и сам он ощущал, какое же у него плачевное состояние на данный момент.
Нет, так не пойдёт, надо хотя бы умыться что ли, таблетку какую-нибудь выпить.
На ватных ногах он привстал с кровати, направляясь к двери, но силуэт заметно мутнел. Становилось чересчур дурно, а сердце словно вот-вот отрикошетит куда-то в сторону. Из-за этого неприятного жжения хотелось вырвать сердце из грудной клетки, но это явно было не под силу истощённому Петрову, который лишь жадно хватал воздух, попутно царапая через футболку грудину. Во рту уж совсем пересохло, а в голову словно нарочно лезли исключительно плохие мысли. Он всё осознавал, всё понимал, всё то, что произошло, впилось острыми когтями в обессиленного Антона, взвыл бы, дай возможность, заплакал, пришёл бы к каждому и извинялся, извинялся до помутнения рассудка, но имел ли он право? Вовсе нет. Уже не имеет права от слова совсем, кто он такой?
Уже никто.
Он почти дошёл до двери, дёрнул за ручку, но не удержал равновесие, отчего его понесло вперёд, и он упал на пол. И это было так сильно ощутимо, что были бы силы, голубоглазый вскрикнул бы, однако из уст послышалось слабое хрипение, в ушах звенело и последнее, что он помнил, так это то, как испуганная Оля стала кричать и топтаться вокруг него.
И стало так стыдно в моменте, но это быстро перешло в ничто, когда он закрыл глаза и больше ничего не чувствовал. Ни боли по всему телу, ни какого-либо переживания.
Просто ничего.
Впервые за эти дни голова не отдавалась сильной болью в висках, тело не ощущалось вовсе, а разум просто смолк, дав какую-то передышку организму. Долгие волнения на протяжении нескольких дней дали о себе знать, он и спал плохо, и заторможенность сковывала, а мысли так вообще с трудом удавалось собирать в кучу. Аппетита не было совершенно, а Борис словно насмехался, хмыкая каждый раз, стоило Антону сказать, что есть он не хочет. Думал небось, что это назло ему, и что побесится, да успокоится, не конец света, с девушкой-то рвать.
Да не знает он, однако, ничего. Совсем ничего. Знал бы, какая связь тут помимо самих отношений, возможно, он бы передумал так настойчиво стоять на своём. Думает же, что самое время перевоспитывать сына в зрелом возрасте. Показать, что слово отца в семье закон, ослушаться нельзя. Да, но только вот Антон бы с радостью плюнул и нахрен послал его, не будь других нюансов. Что ж за отец такой, что ему смерть выкопал. Наверное, теперь он ненавидит его ещё больше, чем когда-либо в своей жизни. Спускал всё с рук, был мал, слаб, ничего не мог поделать, а мать терпит, и он терпел, но уже устал.
Из вакуума воспоминаний Петрова вывели нежные касания рук, то, как его волосы аккуратно перебирали, а женская фигура склонилась над сыном, тихо всхлипывая моментами. Он бы без сомнения хотел бы что-то кинуть ободряюще, мол, пустяки, здоров, как бык, и быстро всё пройдёт, да в моменте стрельнуло в голову так, словно уж взаправду влетела пуля, отчего он лишь болезненно захрипел, привлекая этим самым к себе внимание присутствующих. А точнее Оли и Карины. Девчушка тут же вскочила со своего места и кинулась к парню, укладывая свою голову на его живот.
— Тоша, Тошечка! — голос так и дрожал, а в глазах проблескивали блики. Девочка губки поджала и бровки нахмурила, понимала, что и так дурно брату, а если плакать будет, так он распереживается, и храбро себя держала в руках.
Старший брат как-то вымученно улыбнулся ей, но даже это немного заставило Олю успокоиться, а рядом послышался рваный вздох и женщина трепетно, с нежностью обняла сына. Но долго не пробыла в этом положении, не дав и обнять в ответ, резко отстранилась, взяла его за щеки и смотрела с таким волнением, каким никогда в жизни не обладала, не одаривала ни разу. Антон даже шарахнулся немного, не ожидав такого.
— Сынок, сыночек мой, как же так-то, а… — покачивает головой, словно не верит в происходящее, да и на деле сам белокурый не до конца верил в то, что успело случиться за такой короткий промежуток времени. Всё слишком резко и быстро. Будто нереально.
Петров совсем тихо подаёт голос, горло саднит, а голова всё так же гудит, некоторые вскрики и вздохи изрядно выматывают и нервируют, слишком ярко ощущаясь, но он терпит.
— Мам, Оль, всё в порядке, правда. Тут же пустяки, ну, — он хотел бы сказать что-то беззаботное, то, что не заставляет переживать всё больше, но понимал, что тщетно.
Ему не верят.
По глазам видно. Уставшим маминым, которая бы не хотела и слушать ничего, и Олины грустные, такие, когда она всё понимает, понимает, когда родители ругаются, но сделать ничего не может, и тут тоже, понимает, что брат врёт, но ничего сделать не может.
Антон просто замолкает, нервно прикусив губу, откинув идею что-либо сказать, дабы разбавить обстановку.
Они помолчали какое-то время, а после Петрова подала голос, такой уставший, сочувственный и измученный, что кошки скребли на душе.
— Ты долго в себя не приходил, когда упал, мы тебя с Олей до кровати дотащили, кровь из носа остановили, а разбудить не выходило, — женский голос надрывался в моменте, когда она перечисляла их потуги. — Испугались мы, скорую вызвали, и они так долго ехали, что мы уже не знали, что и делать.
Антон заметно напрягся, понимая, что изрядно измотал нервы родным, отчего стало совестно, и он стыдливо опустил взгляд на одеяло. Мама лишь ободряюще взяла его за руку, намекая, что он ни в чем не виноват, это наоборот — он пострадавшая сторона.
— Приехали только через минут пятнадцать, я ругалась на них, ну, понимаешь, ребёнок мой в обмороке, не понятно, что с ним, а они так долго. — тяжело вздохнув, поджала губы, виновато оглядела сына, а он нахмурился лишь, непонимающе вытаращившись. — Осмотрели тебя, говорят, на фоне стресса ваш мальчишка свалился, про недосып упомянули, лихорадило ещё, я...
Материнские плечи дрогнули, а она сильнее стиснула ладонь сына, словно всё происходящее давалось ей с огромной сложностью, хоть так и было.
— Они дали таблеток, сказали, что скоро очнешься, настояли проследить за тем, чтобы спал ты исправно, не нервничал, от стресса сказали отгородить, — с каждым перечислением у матери словно вот-вот потекут слезы, печальные, горькие, виноватые. Не уследила, не оберегла, и такими мыслями тюкает себя каждый раз. — А под конец вкрадчиво намекнули, что к тебе применяли физическое насилие, — на полтона ниже стала та говорить, испуганно глядя на белокурого, которого словно в холодную воду окунули. — Это, конечно, и я заметила, когда ты пришёл, на лице у тебя черти что, но, когда они указали на это, почему-то только тогда я словно очнулась… Очнулась, и поняла, почему ты был избит, почему свалился.
Петров молча отвернул голову, не желая видеть выражение лица матери. Было бы странно, не пойми она, почему так произошло. Борис на протяжении нескольких дней долбил ему, говорил, что если он не сделает по его указке, то участь настигнет совсем скоро. Запугивал, глумился, и просто никак не уложится, почему такое отношение к собственному сыну? Что сделал он? Что сделала Полина? Они простые подростки, которые тоже хотят любви, получать её, отдавать, и это же абсолютно нормально.
— Антон...
— Мам, пожалуйста, — он вырвал руку из хватки, прижимая к себе и отворачиваясь всем корпусом к окну, — Можно я один побуду?
Он был по правде обижен. На маму. Она в тот день сидела и поддакивала отцу, когда сын как никогда нуждался в поддержке и понимании, но она отвернулась так же, как и сейчас Антон от неё. Ему обидно, ему больно. И пусть побудет больно и матери. Да, возможно это и неправильно, но уж нет смысла говорить о правильности в этой семье. Ему нечего терять, да и смысла жалеть о чём-либо нет.
Карина ещё некоторое время сидит, пока Оля понимающе слезает и уходит из комнаты. Антон за это очень любил сестру, из всех она слышала и слушала его, за что он безмерно ей благодарен. Петрова старшая же тихо вздохнула, встав с насиженного места и размеренными шагами направляясь на выход, но перед тем, как закрыть дверь, она напоследок взглянула на сына.
— Антош, — она сипло позвала его, и знала, что он не обернётся. Упрямится. И она понимает почему. Заслуженно. Лишь тихо хмыкает. — Прости меня.
Дверь закрывается, а белокурый весь цепенеет, после сжимается, до боли кусая покоцанную губу, и слезы льются непроизвольно. Жгучая боль и обида заселились в его сердце, и это будет сжирать его постепенно, по кусочку. Он знает, что кто больше всего и виноват, так это Борис, но не может не винить и мать, которая могла хотя бы попытаться остановить тот разговор, выгородить сына. Но, похоже, должно только случиться что-то такое, чтобы ей стало определенно ясно, что нужно слышать сына, а не тут же принимать сторону того, кто с головой просто не дружит.
Нужно было не принимать сторону того, кто всю жизнь их портит, того, кто влез в долги, того, из-за которого пришлось сдать квартиру, переехать, пройти через персонально-эмоциональный ад, и на этом он не останавливается, но та, кто потерпела больше всех скотского отношения от него, продолжает придерживаться его позиций.
Голубоглазый молча утыкается в подушку, намертво вцепившись в корни волос. Если бы только не отец… Он бы мог сейчас переписываться с Полиной, шутить, смеяться, разговаривать обо всём, обнимать её, чувствовать приятный аромат и шлейф, который всегда приятно щекотал его ноздри, прижиматься к тёплому телу и целовать её аккуратно, нежно, боясь доставить дискомфорт. Но вместо этого он слёг с переутомлением, а каждая клеточка тела отдаётся болью.
Ему грустно за то, как он поступил с ней, ему интересно, как она, как себя чувствует, наверное, плачет много, себя винит, от этого голова болит лишь больше. А глаза у самого на мокром месте, стоит только представить. И от Ромы тоже дурно. Он видел и знает, что Рома считает Антона своей отдушиной, даже если он этого не говорил вслух, его поведение, его поступки говорили больше, чем что-либо. Он мог выговориться, поделиться планами, мыслями, редко переживаниями, но явно успел привыкнуть. Как и белокурый. Шатен его приёмам всяким учил, даже оценок неплохих понабрался, когда моментами вместе сидели, за ум понемногу взялся. А когда бил его сегодня, словно жалел, но потом снова бил, прокручивал мысль о том, что Петров это заслужил. Сам нарвался, его предупреждали.
Антон хмыкнул ничуть не весело. Вспомнил про Бяшу. Жалко так стало. Не знает, поди, ничего, с Ромки станется самому пойти со всем разбираться и ни о чем не предупредить. Да, скорее всего так и было. И это не обнадеживает, он знает, что Бяше всё расскажут, в курс дела введут, только сам Ромка переварит для начала всё. Ему нужно время. И Антону бы не помешало.
Голова кружится, мучать себя мыслями он не в силах, так что укладывает голову и постепенно погружается в сон. Хочется простого спокойствия, чтобы никто его не беспокоил. И последней мыслью было то, что он очень сильно любит Полину, и будь его воля, исправил бы всё.
***
Сон по ощущениям не был длинным, даже чересчур коротким, не вызывая привычного удовольствия от продолжительного отдыха. Антон чувствует неслабый голод, хмурясь, встаёт с кровати в поисках своих очков шарит по комоду и, наконец, нужная вещь попадается под руку, её он тут же шустро цепляет и начинает думать, чем бы перекусить. Ощущает почти неуловимый запах пюре, который доносится с нижнего этажа, от чего голод обостряется. Он глянул мельком на часы. Почти десять. Папа, скорее всего, пришёл. Но эта мысль ни капли не тяготит. Антон просто вздыхает как-то устало, потирает веки и спускается неспеша вниз, уже слыша активную беседу на кухне. И, по ощущениям, она не в самом лучшем ключе. Антон, конечно, напрягается, надеется, что Оля в комнате, не слышит ничего, но стоит спуститься и встать у арки, понимает, что пожелания его не были услышаны. — Тебе серьёзно всё равно? Это же твой сын! — Карина бьёт по столу, точно нервы её на пределе, а выглядит всё более измученной, словно Борис все соки выжал. — И что, что сын? Он взрослый уже, пусть привыкает, что в жизни не всё так легко. — он, в отличие от жены, голос совсем не повышает, спокойно ест, не скрывая наслаждения от трапезы, чем бесит женщину сильнее. — Что ты несёшь вообще? Успеется ему настрадаться в жизни, но не сейчас же, когда у него есть опора в виде родителей! — почти шипит Карина, вразумить пытается, а мужчине хоть бы хны. — Отец должен поддерживать, помогать, а из-за твоей простой прихоти ему пришлось... — женщина не договаривает, замечает чужое присутствие и прикусывает губу. Дерганное движение плечами, и она поворачивается корпусом к сыну, сочувственно оглядывая его. Знает, что он всё слышал. А Антон в свою очередь молчит, осматривает присутствующих, взгляд особенно останавливается на сестре, которой и кусок в горло не лезет, вся напряжена, к спинке стула прижалась и теребит край футболки. Так жалко стало. Так гнусно. Снова она выслушивает всё, снова они её не жалеют. Как же так можно? Он стискивает кулаки, упирается взглядом в отца. Антон готов вполне наброситься на него, придушить, дай возможность, но, повода пока он не даёт. Кидает немногословный взгляд на сына, больше приветственный. Наигранно, конечно. И от этого хочется лицо скривить. — О-о, а я погляжу, всё же ты услышал меня и сделал так, как надо. — в его голосе читалась усмешка, а глаза прямо-таки блестели от счастья. Антон сжал челюсти посильнее, лишь бы не сорваться. — Сынок, неужели тебя так твоя ненаглядная, а? — он хмыкнул, хитровато прищурившись, взглядом ещё обвёл так. — Иль дружок её какой? Ох-х, бедный мой, досталось же тебе. Ну ничего, не переживай, ещё сколько раз в драки влезешь, — нервы начинали понемногу сдавать, его слащавый тон бесил и вымораживал. Он словно специально стал «поддерживать» его после слов Карины. Заметно напряжённая мама решила вклиниться, отчего Антон поубавил пыл, кинув благодарственный взгляд. — Слушай, ты перегибаешь. Ему и так плохо, не нужно... — Да нормально всё с ним, чего ты его выгораживаешь? На ногах стоит, и то хорошо. Давно не маменькин сынуля. — он перебил её, хмуро глядя в глаза Карине, которая возмущённо скрестила руки на груди. — Так вот, о чём я? — он помолчал, позже щелкнул пальцами. Белокурый снова напрягся, голова гудела, а монотонная речь отца выводила из себя. — Да и знаешь, Антон, преуспеешь ты с другими девками, только повзрослей. — и эта фраза с концами сорвала крышу. Антон окаменел, сдерживая свою пробирающую злость до мозга костей. Как он мог так просто говорить такие вещи? Почему он такое говорил? Неужели он правда не понимал, что чувствует Антон? Он бы мог просто развернуться и уйти, и очень, очень бы хотел так сделать, но не сдержался и, крикнув что-то нечленораздельное, бросился на отца. Он не знает откуда, не знает как, но у него появились силы опрокинуть его вместе со стулом, вцепиться в ворот и со всей дури прописать в челюсть. Адреналин подскочил и в глазах потемнело, на фоне стали слышны женские вскрики и девичьи визги. Плевать. Уже на всё плевать. Его терпению есть предел, он исчерпал весь лимит. Он ударил снова, попав по носу, отец отозвался шипением, а желание бить и бить возрастало, однако Борис перехватил его руку в третий раз, метнул убийственный взгляд на сына, точно испепелить собирался, но Антон не испугался, лишь схватился сильнее, рабочая рубашка отца затрещала по швам, умоляя сбавить напор. — Я тебя так ненавижу. Сколько себя помню, ненавижу тебя, вечно всё портишь, — раз бить не дают, Антон решает, что нужно высказать пару ласковых. — Хочешь казаться примерным семьянином, но из себя ничего не представляешь, только бьешь маму, меня, качаешь права, а на деле ты просто мусор, — голос подрагивал моментами, но он говорил уверенно, толково, особенно выделяя свою последнюю фразу. — Думаешь, она ничего не значила в моей жизни? Думаешь, это детское развлечение? Так ничего подобного, она была моим смыслом, а ты, решив, что дофига имеешь прав, посягнул на моё, растоптал, выбросил, и я тебе этого никогда в своей жизни не прощу! — тело ослабло в моменте, он высказался, ему стало немного легче, но стоило прилететь немного запоздалому, ответному удару, который уж явно был посильнее его, он тут же подобрался, болезненно отозвавшись и качнувшись назад. — Блядский ты сын, ненавидишь меня, да? Так знай, что больше всех на свете я также ненавижу и тебя, — столько яда не сочились ни у кого, кого успел повстречать Антон, и уж точно он бы никогда не подумал, что такими словами его окатит собственный отец, которому он ничего не сделал. — Терпеть не могу видеть твое лицо, как ты упорно мешаешься и не уважаешь своего собственного отца. Что ж ты за сын такой? Из-за какой-то бабы так себя вести, я тебе жизнь подарил, в отличии от неё! — он вцепился намертво в Антона, на последних словах ударив себя по груди. Кричал он, мама не горюй, хотя, в данной ситуации мама горевала не то слово, было видно, как она испугана, не может ничего сделать, лишь держит Олю и кричит, что бы те перестали, а они и не слышат. — Я, сосунок, если захочу, убью тебя на этом же месте, понял меня?! Мне ничего не стоит это сделать! От этих слов стало страшно. Повеяло холодом. Это было по-настоящему горько слышать. Тошнота подступила к горлу от возросшего стресса, Антон смотрел испуганно и загнанно, а отец упивался этой реакцией, он встряхнул его посильнее, хватанул изо стола нож, в подтверждении своих слов. Сердце вот-вот выскочит, уровень опасности превысил шкалу, инстинкт самосохранения приказывал вылететь из дому как можно скорее. — Как там говорилось в Тарасе Бульбе? — хмыкнул Борис мрачно, зрачки его расширились, что не ускользнуло с глаз Антона. — «Я тебя породил, я тебя и убью». В таком контексте слова стали чересчур жуткими, и белокурый совершил попытку вырваться, но руку с ворота переместили на шею, сдавили с такой силой, что к глазам подступили слезы, от неожиданности он стал закашливаться и бить по рукам, желая, чтобы его отпустили. Карина уже не стояла на месте, ринулась к ним, пыталась отобрать нож и отодвинуть мужа от ребёнка, но Борис орал на неё матом и отталкивал со всей силы, и Антону захотелось ему ещё раз врезать. За причинение боли близким. За его мерзкую натуру. За его мнение, в котором все ему что-то должны. Борис внезапно замахнулся ножом в сторону Антона, словно что-то невиданное им двигало, его фигура повисла над мальчишечьим телом, совершая огромную ошибку. И тому стало безумно страшно, даже уже фантомно больно. Он не хотел умирать, не хотел, чтобы это видели Оля с мамой, и он хоть в какой-то попытке защититься выставил руку, зажмурился до звёздочек, мысленно желая, чтобы отец остановился. Но нож моментально вонзился в хрупкую и нежную кожу, некоторые брызги крови полетели по сторонам. По дому прокатился истошный, хриплый, болезненный вскрик. Оля плакала навзрыд, она хотела кинуться к брату, но мама наказала ей не двигаться, ведь это опасно, но девочке уже хотелось наплевать на всё, когда перед её глазами собственный отец замахнулся с ножом на ее брата. Борис в некотором шоке отстранился от сына, сам не поверив, что сделал такое в порыве эмоций, а Карина с ужасом смотрела то на мужа, то на ребёнка, тряслась, как осиновый лист, и не сдержала громкого вскрика, слезы потекли градом. Она прикрыла рот рукой, совсем бесшумно шелестя губами страдальческое «нет». Руку жгло, она онемела и вообще не чувствовалась. Антон понял, что его не держат, воспользовавшись моментом, он спешно встал с пола, его колошматило, глаза были на мокром месте, а из руки торчал нож. Он плачет и всхлипывает, ноет от боли, но выбегает из кухни прочь, наспех берёт куртку, обуваясь следом. Нужно от сюда бежать, уходить как можно быстрее, или его в конечном итоге тут и убьют. Эта мысль отдаётся эхом в его голове, его трясёт слишком сильно. Мама тоже выбегает, чуть запоздало, в последний момент следом за сыном. — Антон! — Мам, я не вернусь сюда никогда, никогда не ступлю и ногой в этот дом, ненавижу всё и всех, что тут присутствует… — и с этими словами, взглянув в полуобороте на измученную, испуганную, и словно поседевшую в несколько раз маму, он уходит прочь, убегая куда глаза глядят. Жгучие слезы скатываются по щекам, катастрофически не хватает воздуха, а при любом вздохе горло жжёт и раздирает, он бежит прямо, не смотрит, куда, не хочет оборачиваться. Он устал. Слишком устал. Заслужил ли он всего этого? Он не знает. Тошнило ужасно, но даже если он попытается избавиться от этого ощущения, то из него ничего не выйдет, его желудок пуст уже давно, он ничего не ел после завтрака, так что смысла нет. Он остановился в моменте, смотрит на руку, которую он почти не чувствовал, пальцы еле двигались. Спешно думает, вытаскивать или всё же не стоит. Пока решает, что не стоит, говорили про такое на уроках с Романом Михайловичем, только усугубит ситуацию, если вытащит. Бредёт дальше, зажимает рану, не даёт крови течь, идёт не так спешно, как ранее, еле передвигает ногами, дрожит уже то ли от холода, то ли от пережитого. Он долго думает, как ему быть, куда идти, что делать. К Полине он не заявится, это уже слишком, и не имеет он права совсем, даже если скажет правду, она его не простит. Он это понимает лучше кого угодно. Ему не могут доверять. Антон от этих мыслей лишь больше себя добивает, мучает, и не собирается прекращать. Мысли дальше идут к Роме, он усмехается, точно над собой. Уж кто-кто, но он его погонит прочь, если не добавит от себя парочку ласковых, и уж точно не слов. Или, возможно, впустил бы? Всё же, Рома — сложный парень, друзей в беде никогда не бросит, но Антон же уже не друг, верно? Да, так и есть, так что и думать не о чем, не поможет. Его душит это чувство беспомощности, он не знает, что делать, к кому идти, уж становится он совсем понурым, так и ещё поздно уже, темно, хоть глаз выколи. Но его думы перерывают спешные шаги в его сторону, Антон пугается, отскакивает и смотрит, как затравленное животное, сжимается моментально, а в голове представляет образ Бориса, который, небось, решил последовать за ним. — Тоха, на! Ты че это тут шляешься, а? — это был Бяша. Явно в хорошем расположении духа, а как завидел друга, который на данный момент им всё ещё является, то стал сверкать ещё больше. Но из-за выражения лица напротив удивлённо вскинул бровь, точно не понимает, что такое. Петров вздыхает облегченно, руку за спину убирает, улыбается как можно более искренне, быстро мажет рукой по брюкам, чтоб не было видно крови, вытягивает руку в знак приветствия, только вот левую, а не как обычно правую, ведь её показывать не вариант. Про себя ещё думает, что прав был, не знает ещё, ничего. Бяша, точно что-то заподозрив, щурится недоверчиво, но руку жмёт, немного улыбается. — Неожиданно тебя тут увидеть, Бяш. — Антон решает прервать молчание, как-то разбавить атмосферу. — Знаешь, Тох, прям то же самое могу сказать насчёт тебя, на. Уж кого-кого, а тебя тут увидеть — эт надо не знаю, чему произойти. — бурят хмыкает шутливо, а после любопытно косится белокурому за спину. — Чегось ты там прячешь, а? Сигаретки что ли, на? — хихикает, но не сильно весело, а Антон весь напрягается. — Н-ничего я не прячу. И не сигареты вовсе, я не курю, ты же знаешь. — голос предательски дрогнул, он кусает внутреннюю сторону щеки, знает, что конец, уже незачем выкручиваться и, в лучшем случае, нужно просто показать руку. Но сколько вопросов за собой это повлечёт. — Ну раз ниче не прячешь, руку-то покажь. А то ишь, левой здороваешься. — вроде и не налегает, больше в шутку всё сводит, к себе располагает. Всегда таким и был. Антон метится, не знает уж, показать, не показать. Но уже делать то и нечего, раскусили. Тут словно бог послал ему кусочек сыра, в виде Бяши, и он его не проворонит. Вздыхает тяжело, несмело руку из-за спины вытягивает, глаза в пол опускает. Будто виноватый мальчик перед мамой, который упал на улице и разбил себе все коленки. Игорь молчит, но недолго, хмурится, за руку аккуратно берёт и вертит немного, рассматривает с интересом. — Пиздец, на. Это где ты умудрился-то, да и когда успел, ёмаё. — Да там... Сложная история. — рассказывать о произошедшем стрессе не было желания, да и ком в горле сразу появлялся, стоило только вспомнить недавно произошедшее. — Ну-ну, побазарим на эту тему ещё, — он метнул глаза к лицу напротив, но снова вбился карими зенками в руку. — Бля, повезло, что не насквозь, ты сколько вообще шляешься тут, а? Руки леденющие, так ещё и с дыркой твоей тут, совсем с дубу рухнул? — хмурится сильнее, а ещё для себя Антон подмечает, что Бяша не вставляет своего «на», чему заметно удивляется. — Я не знаю, наверное, минут десять хожу. — он по правде и не знал, сколько времени прошло, но конечности ныли, а тело всё ещё трясло. — Мда уж, ну пошли ко мне, воин. — он хмыкнул беззаботно, хотя был напряжён. — К тебе? — тупо переспросил Антон, сам не зная, зачем. — Ну а к кому ещё, к тебе, что ли? Так ты б давно уже тут не шлялся, если хотел бы. И Игорь был прав. Петров неловко улыбнулся. Они двинулись вместе, пока Бяша указывал путь, второй молча двигался за ним. — Я тут не так далеко живу, так что скоро доберемся, только вот, не знаю, есть ли у меня бинты, перекись, ватка и эта... мазь. — он задумчиво поднял взгляд наверх, попутно шагая с приятелем до дома. — Бля, я бы тебя потащил к Ромке, у него всё есть, да это далеко, и ты уже давно шляешься, так и темно уже, рисковать не будем, по-моему, видел где-то у себя всё, что надо. Голубоглазый никогда не был так рад, как на данный момент, ведь перспектива идти к Ромке не была самой лучшей, хорошо, что тот живёт далековато. И дошли они вправду быстро, говорили о всяком, Будаев предложил даже на руках Антона потащить, чтобы он не напрягался, да тот наотрез отказался. Уж по его мнению, Бяша переоценивал его рану и настолько страшного ничего не было. Стоило зайти за порог, как Антон негромко поздоровался, на что бурят хихикнул. — Чего смешного? Я, вообще-то, произвожу хорошее впечатление. — шепчет тот, слабо пихая в бок. — Да расслабь булки, на, дома-то никого и нет. — и улыбается так школдливо, что Антону хотелось бы его ущипнуть под бок, за то, что глумится над ним. — Тьфу на тебя, а. — Это на тебя тьфу, нашёл ещё время, когда впечатление производить, на, долбаёб. — он махнул на него рукой и шустро двинулся вправо, открыл шкафчик и стал рыскать, бесцеремонно сваливал вещи на пол, вовсе не волнуясь о том, что это. Самое главное, что это не бинт, не перекись, не мазь и не ватка, а значит, не надо. Долго поиски не продлились, он нашёл желаемое и проводил Антона к себе в комнату, усадил на кровати и стал осматривать уровень повреждения. — Нет, ну ты мне точно должен объясниться, откуда у тебя такое чудо, на. — Я расскажу, только попозже. — а на деле не до конца уверен, стоит ли говорить. — Давай просто разберёмся с ножом поскорее. Ему кивают и ещё немного вертят кистью. После на пару минут уходят и возвращаются со смоченной марлей, которая пахла перекисью, усаживается рядышком и молчит немного. — Слушай, пальцами шевелить можешь? — он вопрошающе поднимает голову на приятеля, на что получает потупленный взгляд. — Ну подвигай ими, на. Раненный послушно выполнил просьбу, немного пошипел, на что послышалось сдавленное «мда». — Чего такое? — Да вот, че-то не то. У тебя, ну, болят пальцы, пока двигаешь ими? — Э-э, — он помолчал немного, словно обрабатывал свои ощущения. — Побаливают средний и безымянный пальцы. — Поня-ятно. Кстати, хорошо, что не вытащил нож, ну ты голова, Антоха. — подбадривает он его спецом, укладывает рядышком марлю и, ухватившись за рукоять, постепенно вытаскивает предмет из плоти. Это было довольно больно, отчего Петров вскрикнул, то ли от неожиданности, то ли от боли, сжал плечо приятеля и шипел, а тот от своего дела не отвлекался, знал, что мучает, но пока рывком не выдергивает. — Ну что ж ты делаешь, а! Выдерни уже! — ноет он, к глазам слезы подступают и кусает губы. — Да погоди, погоди. Тебе тут что, фонтанное зрелище нужно? Мне вот — нет, на, — он успел ещё дополнительную тряпочку где-то откопать, так что, пока вытаскивает инородное тело, прикладывает её моментами. — Уж извиняй, Тоха, но я тебе не медик, бля, а если в больничку бы почапали, у тебя рука нахуй атрофировалась бы, — Антон понимал, что Бяша в какой-то степени прав, но адские боли доставляла вся эта возня, вот и возмущался, ныл. Игорь поглядывал то на Антона, то на руку с ножом, становилось жалко друга по-человечески, но если он будет и дальше медлить, ничего путного с этого не будет. — Ну скоро там? Бяша, больно же! — Потерпи немного ещё, ну, Тох, я понимаю, что больно, на. — сам тоже пыжится, нервничает, не хочет боли доставлять, но нельзя же всё так оставлять. Да и на деле не до конца уверен, правильно ли он всё делает. Немного те всё ещё дискутируют, но в конечном итоге нож достают, выкидывают на пол со звоном, и Игорь уже оказывает первую помощь, которой он обучен, перебинтовывает, фиксирует давящую повязку, попутно накладывает поверх плотный кусок ваты и добинтовывает. Антону хоть и больно, но он не без увлечения наблюдает за действиями друга. Кажется, словно тот не первый раз с таким сталкивается и это заставляет восхищённо пялиться. — Ну всё, готов пациент, на. — он улыбается устало, но явно довольно, осматривается вокруг и хмыкает. — Ну и напрудил ты тут. — Эй, пара капель не так и страшно, тем более, не на ковёр же. — находит себе оправдание тот. — И то верно. — резво согласился бурят, подбирая вещи. — О, кстати, на, возьми. Эт обезболивающее. — и он протягивает ему белую таблетку, которую Антон принимает и проглатывает. Непонятно только, когда Бяша поуспел нахватать всякого и продумать. Боль словно заметно стихает, хоть и немного немела рука, но было намного лучше, чем с торчащим ножом. Антон проследил за сборами брюнета и для себя задался вопросом, который озвучил. — Погоди, а для чего ты мазь-то взял? Не использовал её же. — он глупо посмотрел на товарища, который помолчал, а после прыснул. — Понятие не имею, че её хватанул. — Ну и дурик, – весело проговорил Антон. — Ага, этот дурик твою руку спас тебе, на. — он показал ему язык, почти обиженно. И он был прав, если бы не он, то и страшно думать, что бы было с белобрысым и с его рукой. — И вообще повезло, что не так глубоко, ибо тут уже только моей абы какой помощи было не обойтись. К тёте Софе пошли бы уже. — К тёте Софе? — он вопросительно вскинул бровь. Это имя вроде как слышал, но не мог вспомнить, кто это. — А, — Бяшу осенило в моменте, что про это-то он и не в курсах небось. — К маме Ромки, она ж это, врач. — он улыбнулся и стёр некоторые капли крови с пола. Сказал даже так гордо, словно его собственная мама была. Антон натянуто улыбнулся и, опять же, был рад, что ему везёт. Даже дело не в том, что это мама Ромы, дело в том, что там мог быть и сам Пятифан. А это никому не надо. В особенности Антону. Бяша наказал ему посидеть пока, ничего не делать, ну, только, если хочет, по комнате походить и всё, а он сам уберёт все вещи. Петров послушно сидел, лишь глазами проходился по комнате. Она была довольно уютная, увешана всякими постерами и была приятна для глаз. Самым выделяющимся был постер с Цоем, из-за того, что он был довольно объемным. Антон хмыкнул, про себя подумал, что надо бы подарить другу кассеты с его песнями. Наверное, Бяша бы обрадовался. Однако, он быстро отложил эту идею, ведь этому не быть по одной простой причине. Он порвал с Полиной. И Бяше об этом расскажут, хоть прям сегодня же. Может, позвонит Рома, позовёт прогуляться, расскажет, как поступил Петров, что Пятифан его избил, и теперь он больше никто. И тогда Игорю станет пакостно от того, что он сегодня ему помог, выручил в трудный момент, а Антон вот так отнёсся ко всем им. Белобрысого передёрнуло и он прикусил губу, стало так неприятно, что он пользуется добротой Будаева. Кто же так поступает? Окончательно погрязнуть в своих думах ему не даёт как раз таки брюнет, который весело заходит в комнату с чашками чая, а подмышкой держит пачку пряников. — Ну че, не раскис тут, на, без меня? — ставит на стол угощения и плюхается рядом с ним. Игриво смотрит, а увидев оторопелый взгляд, вновь хмурится и досадно вздыхает. — Не, видно скис. — Да не скис я, нормально всё. — врёт Антон и голову отворачивает. — Ага, ну-ну, видно прям, на. — с нажимом говорит, совесть разбудить пытается. — Да ну, Бяш. — чуть ли не воет белокурый. — Да ну, Антох, — вторит за другом и треплет за макушку. — Ты, бля, такой долбан, на. — Эй, это с чего вообще за оскорбления такие? — он возмущенно осматривает приятеля и хватает за руку, убрав со своего гнезда. — А не без повода, на. — голову сразу вскидывает, а-ля готовься, будет вердикт. И Антон хмыкает, вопрошающе бровь приподняв. — Наш уважаемый гражданин Антон, на, вечно себя накручивает всякой хуй... мм, белибердой, — ловко тот выворачивается и ловит на себе возмущенный взгляд. — Что очень плохо сказывается на его состоянии. И это не уходит с наших глаз, на. В заключении, Антон Петров получает звание — долбан! Носите его с гордостью, ведь таких ебанутых, на, один ты на всю деревушку. — под конец вся серьёзность скатывается на нет и Бяша еле сдерживается, уголки губ подрагивают, вот-вот взлетят, а взгляд напротив всё больше заставляет сорваться. — Игорь, ну ты и сказочник! — Петров хихикает и толкает его в бок, а тот же уже не отмалчивается, смеётся в голосину и щипает ответно. — Бля, ты ещё так свою чавкалку скукурузил, на! От всей внезапности и абсурдности хотелось выть, в хорошем смысле. Бяша нёс какую-то околесицу, но так уверенно и смешно, что не улыбнуться не выходило. И Антон наслаждался его компанией, упивался, хватался, как за последний шанс к нормальной жизни, к такой же, как всегда. Но он, конечно, понимал, знал, что сам всё испортил, и ничего с этим сделать не может. Всё-таки, Игорь прав, что он себя слишком накручивает, раз уж и в данный момент подумал о таком. Может, он слишком пессимистичен? — Ну всё, на, заебал. Давай, короче, к сути, че у тебя случилось, откуда бойцовская рана, на. — он устраивается поудобнее и берёт с комода чашку чая, отпивает немного, а взгляда не отрывает от неловкого Антона. — А, ну, — почесывает шею, не знает, как начинать. Но знает, что расскажет, только вот, откуда начинать? Стоит ли придумать какую-то предысторию, в которую точно поверят, или не надо и просто сказать всё так, как есть? Смотрит на любопытного Будаева и слова связать не может. Мечется, не знает, стоит ли пытаться себя обелить в этой истории. Мысли скачут, но одна въедается намертво. Нужно сказать всё так, как есть. Надо же, чтобы хотя бы один человек знал правду, всё то, как было на деле. Даже если ему не поверят, даже если пошлют нахер и выпнут. Пускай. Зато честно. Уже терять нечего. — Ну? Че завис, на? — щёлкает перед глазами голубыми и закидывает в рот пряник. Невольно даже подумалось, что от Бяши веет комфортом, спокойствием и пониманием. — Да просто, думал, с чего бы начать. Ситуация муторная и длинная. — честно признаётся он и наконец притрагивается к угощениям. Берёт кружку и подмечает, что та тёплая, а не горячая, словно кто-то разбавил. Он резко метает удивлённый взгляд на друга, который ощутив на себе пару чужих глаз тут же метает ответный. — Чего? Слишком холодный вышел, на? — глазками хлопает и уже собирается с места подрываться, если что-то не так, Антон хихикает и улыбается очень нежно, аккуратно. — Да нет, наоборот, всё в меру. Я удивился, что ты запомнил. — отпивает немного и держит рядом с собой, поставив на бедро. — Да ещё б тут не запомнить, на, один так чай пьешь, — улыбается так же тепло, явно обрадованный тем, что оценили его старания. — Так о чем мы там? — не дожидаясь ответа, он сам себе отвечает и ещё раз отпивает. — Начинай хоть с конца, на, вообще без разницы, я тебя в любом случае выслушаю. Было приятно, конечно, если бы всё не портило содержание его истории. Он вздыхает тяжко, о стенку опирается и на постер с Цоем смотрит. Немного ногой покачивает и думает, а Игорь уже не торопит, молча наблюдает и ждёт. Антон собирается с силами, смотрит в глаза другу и как-то измученно улыбается. — Ну, тогда давай начнём с того, что я порвал с Полиной, — и он тут же видит удивлённый взгляд, но не яростный, а больше непонимающий. Словно собеседник не до конца осознал сказанное. Видит, что тот собирается переспросить и сразу перебивает: — Нет, не шутка, правда. И с этого всё начинается. Точнее быть, не с этого, а с другого. — неловко шею трёт, чувствует, как голова начинает снова кружиться, он сглатывает слюну и смотрит неспокойно. Не знает, продолжать или нет. — Погодь, это... — бурят ставит чашку на комод и рот приоткрывает в изумлении, зарывается пятерней в свои волосы и упорно молчит. — Потому ты всё это время шуганный ходил, на? С Полей вообще не тет-а-тет, с нами как на иголках, на, — потихоньку до того доходит, а Антону уж правда дурно, даже душно. Ему несмело кивают и брюнет вторит за кивком, протягивая протяжное «ебать». Это, конечно, удивляет, ведь не на такую реакция он рассчитывал. На более резкую, чем эта. — Эм, Бяш? — хрипло зовёт, совсем непонимающе глядя на него. — А? — он хоть и удивлён, но пока ничего такого не говорит, лишь анализирует, нервно губы покусывает. — Ты... Ну, ничего не скажешь? — А надо, что ли? — он брови хмурит, недовольный тем, что от темы отошли, но молча терпит. — Ну да. В конце концов, Полина подруга твоя, а я тут... Кареглазый нервно цокает и слабо даёт по плечу, на что Антон глазки по пять копеек выпучивает. — Да завали, на, ещё толком нихуя не рассказал, а уже что-то требует, — демонстративно ещё и глаза закатывает. — Не, ну я хуею, на, — слова его приводят в чувства, и блондин для себя в изумлении подмечает, насколько проницателен приятель. — Харэ яйца мять, говори, по какой причине-то? Антон весь подбирается, тупо голову в бок склоняет, мысленно формулируя предложения, нервно улыбается, а после на мгновение глаза прикрывает. Становится легче. Уже не страшно, что Бяша может осудить, а чего хуже — побить. Он немного пожевывает губу, чуть позднее возвращая зрительный контакт. — Понимаешь, родители не знали вообще, что я с Полиной, — он задумчиво покосился на потолок, а Игорь машинально проследил за его взглядом. Не заметив ничего примечательного, обратно возвратил внимание к говорящему. — Ну и там момент был, Олька разболталась и невзначай кинула фразу с ней, а они давай расспрашивать, что за Полина такая, уж пришлось сказать, кто, что, как, ибо пронюхали сразу, что как-то тут не так. — А чего не так-то, на? В таком возрасте и не иметь бабы, это, на, не знаю, надо импотенцию иметь, — он хмыкает на свои же слова и смотрит на тупо улыбающегося Антона. — Ну чё? — Бяш... А у тебя разве девушка есть? Они молчат с долю секунды, а после в Петрова прилетает подушка, от которой ему не удалось увернуться. Лишь ойкнуть успел. — Тьфу на тебя, я его понять, блять, пытаюсь, а он... Будь на моём месте Ромка, отпиздил бы тебя! — он не знает, что происходило в стенах школы, как и никто другой, так что за его слова его осудить нельзя, но Антона это знатно подбивает, и он вновь тускнеет, натянуто улыбаясь. — Эм, ага… Ну, по итогам родители сказали с ней рвать... — И ты серьёзно порвал?! — Да, Игорь! Голубоглазый уже бесится и пихает товарища в бочину. Уж в начале бурят был терпеливее, а тут и слова не даёт договорить. — Сорян, я, бля, просто в ахуе, на, — виновато смотрит и губу нижнюю выпячивает. И его понять можно. — Ладно, просто не думай, что я идиот такой. Пригрозил отец, сказал, что если не порву, сладкую жизнь устроит, что ей, что мне. А я-то знаю, на что он способен. Уж явно не на самое хорошее, и ты пойми, я от всей души не желаю Полине ничего плохого... — голос дрогнет и слабеет, стоит коснуться темы, которая расшатывает все его нервы. Он сглатывает с трудом и упирается взглядом в пол. — Я не могу против отца идти, у него есть связи, он сдержит слово и прознает, что надо. Подгадит, если захочет. Игорь теперь молчит, не возмущается, не перебивает, просто поддерживает тишину со своей стороны, задумчиво глядя в окно. Петров метает взгляд на него, улавливает понурый настрой и хмыкает под нос. — Хреново, да? — Да не то слово, на. — брови хмурит, точно как Ромка, и от такой мысли забавно становится. Они похожи. Но, наверное, только повадками. К примеру, Бяша сейчас сидит и слушает его, в то время как Рома не сделал бы того же, хотя в частности в этом и был силён, он слушал, он понимал, но сейчас словно Будаева с Пятифаном местами махнули. Антон тяжело вздыхает и отпивает из кружки, смачивает горло и немного откашливается. Рассказ тяжело даётся, хотя это даже самая малость. Голова ощущается совсем тяжёлой, тоже тяготит. — Ну и я размышлял долго, как поступить, я думал не делать этого, предупредить Полину, сказать, как есть, но потом понял, что это слишком рискованно. Да и ты не представляешь, как мне трудно ей признаться в том, насколько в моей семье всё плохо в этом плане. Я их сам не понимаю, это простые отношения, никому не мешающие, но почему-то именно моим родителям захотелось так. Ему понимающе кивают, и Антон этим подпитывается, уже не робеет и высказывает все свои потуги, мысли. Уже плевать, будь что будет. — Я, в конце концов, не маленький Антошка, который беспрекословно слушается маму с папой, но я не мог иначе. Я, бля, так с ней и порвал. Она плакала. Сильно очень... — вся злоба стихает, стоит вновь вспомнить Морозову, всю такую хрупкую, измученную и сломанную его же словами. Только боль в районе сердца усиливается. — Била меня, просила слова обратно забрать, сказать, что неправда всё, — он поднимает виноватые глаза на приятеля, а тот смотрит так же грустно, понуро, понимающе и без капли осуждения. Становится легче и по телу словно прокатывается ветерок. — А я сказал, что устал от неё, что не люблю. Не в силах себя держать, утирает рукой глаза, они не слезятся, просто бесит данное положение. Опять молчат некоторое время, Игорь ни слова не говорит, только переваривает информацию и размышляет, выслушивает, и это Антону помогает, как никогда. Ему важно быть услышанным и понятым. — И Ромка узнал, похоже, после уроков дождался, в курилку потащил, ни словом не обмолвился, я испугался, но быстро понял, что к чему. Подумал про себя, что прознал, — хмыкает невесело, но выдавливает усталую улыбку. — Так и оказалось, поорал на меня, избил, и я тогда стал понимать масштабы происходящего. Было и так горько на душе, а после этого — так вообще. И телом червяк, и морально хуже некуда. Будаев почему-то рот приоткрывает, снова закрывает и молчит, хмурясь так, что сильнее уже некуда. — Бля, пиздец я тугодум, на. Похоже, он уже тогда допёр, — сухо отзывается Бяша, но не поясняет сказанное. — Э, погоди, — брови вскидывает резко, кидая оторопелый взгляд на приятеля. — Это что, от Ромыча что ли, на? — он имеет в виду нож в руке, что Антон сразу понимает и без слов. Видя испуг в чужих глазах, Петров сразу подбирается и отрицательно мотает головой. — Да нет, нет, ты что, не он вообще, — заверяет он, и у бурята от сердца отлегает. — Пиздец, на, я уже обосрался. — Ну ты и паникёр, — хмыкает чуть веселее и демонстративно глаза закатывает. — Да чья бы корова мычала, Тоха! — и чтобы не слушать очередную порцию возмущений, Бяша сразу подгоняет его вопрошающим «ну». — Ну и домой пришёл потом. Поспал, отлежался, — часть с его обмороком спецом пропустил, ибо рассказ его и так долгим выходил, а тяготить ещё и этим его вообще не хотелось. — Там и отец пришёл. По виду моему, конечно, всё ясно стало, стал глумиться, говорить, мол, неужто от своей получил, иль небось от ухажёра её какого, — подметил он почти сразу, как выражение лица у визави поменялось, челюсть намертво сжалась, а хмурость словно все это время и не сходила с его лица. — Добавил ещё, что успеется мне найти другую, и ты не представляешь, как же мне захотелось ему въехать. — Да как это не представляю, на? — возмущённо начинает тот, чуть ли не задыхаясь. — Ты уж извиняй, но у меня та-ак кулаки чешутся твоему пахану прописать! — он имитирует жест, отыгрываясь на воздухе, на что светловолосый слабо улыбается, кивая, мол, ничего страшного, он полностью его понимает. — Ну так я и врезал. — Ай да красава, на! — чужое лицо трогает наконец улыбка, Бяша бодро выставляет открытую ладонь, на что ему так же по-счастливому дают свою, левую, в братском жесте хлопнув и продержав руки. Антону было очень приятно от такого жеста, от того, как реагировал друг, как он поддерживал и подбадривал, он и не надеялся на такую реакцию, положительную, полную понимания и ободрения, но получил всё сполна, душа ликовала. — Ну и по итогу отхватил за свою храбрость, — он намекнул на руку, бросив на неё взгляд. — Тьфу, блять, вот же гондон! — Игорь уже не мелочился, покрывая отца друга отборным матом, но и ему никто не мешал, Антон полностью поддерживал и понимал такое возмущение. А ещё была забавная уж до одури у Бяши реакция. Эмоции менялись моментально, уж очень живо он реагировал на всё рассказанное. Это грело душу. — Да, есть такое, — рассказ пришёл к своему концу, и он молча стал пить чай. Был вкусный очень. Малиновый, видать, на кончике языка оставался привкус с кислинкой, и по телу проходилась теплота. — Жесть конечно, че-то я прихуел со всего, — он задумчиво чешет щеку и откидывается назад, устраиваясь у подушек. — И что планируешь делать, на? Вопрос, конечно, заставил подумать. Он и не задумывался, как быть дальше. Принял клеймо мученника и… Смирился? — Да ничего не планирую. — честно отозвался Антон, наконец взяв пряник и откусив часть. Угощение было вкусным, с брусничной начинкой внутри, хотелось блаженно промычать, но Петров удержался. — Эт хули? Ебобо совсем, на? — Бяша моментально подскакивает на кровати и пододвигается обратно. — Почему? — Ну пиздец, терпилой, на, что ли, будешь? — он склоняет голову набок и щурит глаза, всматриваясь в чужие черты лица, а Антон подбирается под взором чужих карих глаз. — Почему терпилой? — он пока не мог из себя выжать чего-нибудь нормального, кроме глупых переспрашиваний. Игорь глубоко вздохнул и скрестил руки на груди. — Потому что, Антошка. Тебе Ромыч покою не даст, — и тот кивает, ведь сам об этом задумывался. — Раз он руки на тебя смог поднять, он и дальше продолжит, не остановится. — мрачнее продолжает Бяша и становится уже уныло. Голова болела от стольких раздумий. — Да, тоже об этом думал. — хрипло отзывается гость, доедая пряник и допивая чай. — И что ты предлагаешь мне с этим сделать? Бурят молчит, думает немного, задумчиво выдаёт: — Не тебе, а мне. На него непонимающе смотрят, и он беззаботно берётся объяснять: — Ну смотри, с Полиной ты порвал? Порвал. Ромыч прознал? Прознал. И он готов тебе регулярно давать пизды. Ты ж ему даже не объяснил ничего? — ему кивают немного заторможенно, и Бяша протягивает лелейное «ну вот». — Так к чему клонишь? — А к тому, Антоха, что если даже захочешь объясниться, то пизды получишь бумерангом, а вот если я-я Ромычу начну затирать, — коварная улыбка трогает лицо и улыбается словно он во все тридцать два. Уж явно доволен своей находчивостью, — то он то меня послушает как миленький. Так и Антон молчит, предложение обдумывает. Идея кажется безумной, но вполне реальной, да и по большей части Будаев прав, его будут бить, даже бровью не поведут и не послушают, а вот если впряжется за него Игорь, то вероятность быть услышанным повысится. Он вздыхает устало и потирает переносицу, возвращая своё внимание на воодушевленного идеей друга. — Ну? — Эх-х, можно попробовать... – ведь если выйдет, то он хотя бы в глазах Ромы не будет полнейшим ублюдком. — Забились, на. Я, конечно, ничего не обещаю, Ромка и так дерганный был, не думаю, что в таком состоянии он готов слушать, — смотрит пронзительно в голубые глаза, видит в них понимание. — Это для него большой удар, пойми, он же, ну, очень тщательно выбирает себе близких, ты был почти в этом кругу, а тут те — бам. Антон молча кивает, понимающе, он знал, что это имеет свой след. Вздыхает тяжело, переносицу в который раз потирает и пялит в одну точку. — Тох, не загоняйся, да, я попытаюсь разрулить. Да и щас каникулы же, на, пока не будете пересекаться. Если че, ко мне обращайся, уговор? — он совсем как мамочка был, что очень умиляло и искренне вызывало уважение у Петрова. По нему мазнули тёплым, благодарственным взглядом и кивнули. — О, а ещё, это, — Бяша замялся немного, шею потер, взгляд в сторонку отвёл, точно что-то хотел сказать. — Чего такое? — Может, у меня останешься? С ночёвкой, — улыбается неловко, точно он сам напрашивается в гости к Петровым. Белокурый улыбается ещё теплее. Хотелось обнять Бяшу, поблагодарить за всё-всё, и он посчитал это вполне уместным, так что загреб его в крепкие объятия, утыкаясь в плечо. Бурят немного оторопел, но резво обнял в ответ. — Так это ответ «да», на? — хмыкает уже игриво, всю неловкость растеряв. — Именно. Спасибо тебе, Бяш, я б без тебя пропал, — ему хлопают по спине и Антон ощущает себя надёжно, безопасно. — Ещё бы, иначе рука загноилась бы и оставалось бы только отрезать, — совсем беззаботно пролепетал тот, будто о завтраке говорил. Антон отстранился и скривил лицо, ведь диалог сошёл вообще не на то, чего хотелось. — Фу, Бях, можно было и без этого, — обиженно бубнит он, но и сам хихикает моментами, да улыбку за ладонью прячет. — Ой, какие мы неженки... — глаза закатывает и тоже хихикает.***
Мама бурята пришла, наверное, через минут тридцать после, сын её радушно встретил, его расцеловали в обе щёчки и оставили на них два алых отпечатка губ. И Бяша их не торопился вытирать, а женщина словно специально оставила такой яркий след. Стоило завидеть Антона, так та вообще чуть не запела, слёту начала нахваливать цвет волос, внешность, его манеры, это, конечно, очень смущало самого Петрова, но он лишь украдкой улыбался и говорил искреннее «спасибо». Бяша ненавязчиво уточнил у матери, может ли его друг остаться у них, на что та воодушевленно закивала. — Ну что за вопросы, конечно, можно! — она потрепала сына по голове и метнула мягкий взгляд на Антона. Они ещё немного побеседовали, мать расспросила обо всяком, но быстро устала, отчего они ушли в комнату к Игорю. Антона впечатлила мама приятеля, и теперь с его лица не сходила улыбка. — Вау, у тебя такая приятная мама, и... Она очень эффектная! — Антон успел подметить её яркий образ, цепляющий и вызывающий внимание, уж точно незабываемый, экстравагантный. Будаев лишь коротко хмыкнул и кивнул, попутно свитером оттирая на щеках следы помады и глядя в зеркало. — Была бы только всегда такой, цены б ей не было, — сухо ответил он, не отрываясь от своего дела, чем вызвал вопрошающий взгляд. Он почувствовал его и кисло улыбнулся. — Ну, она так только при посторонних, на деле она, — замялся, совсем нахмурился и пожевал губу, — очень сложная. Даже истеричная, на. — сам себе кивает в ответ на слова и смотрит немного растерянно на друга. Антон без вопросов всё понимает с полуслова. Такая только при посторонних. Почти знакомо. Но это явно не то, что у него, словно что-то глубже, если опираться на рассказы Полины. Он вздыхает тяжело, метает обеспокоенный взгляд, а Бяша лишь отмахивается, мол, забей, всё пучком. В остальное же время ребята не говорили о чём-то таком, оставили неприятные темы на потом и обсуждали всякое-разное. Дурачились, в крестики нолики играли, в камень-ножницы-бумага, а также в морской бой. Было довольно весело, Антон и не знал, что Бяша неплохой соперник, моментами бывало сложно, даже несколько раз Петров проигрывал, но отнюдь не был расстроен. Наоборот, он смог расслабиться и наконец-то не вариться в раздумьях, не мучать себя мыслями и переживаниями. Этого как раз и не хватало в последние дни. Спокойствия. Покушали ещё разок перед сном, а после засели за приставку, так сказать, самое вкусное оставив на потом. Это разожгло искру интереса, они оба плюхнулись на кровать и стали играть. Они просидели так долго, до двух часов ночи, пока не стали вырубаться и клевать носом. Бяша шустро всё убрал и устроил рядом со своей кроватью раскладушку, застелил и улёгся, блаженно потягиваясь. Антону оставалось скромно улечься в чужую кровать и пристроиться. Было неловко, он давно ни у кого не оставался в гостях с ночёвкой, но его уже заверили, что никого он не стесняет, тем более, когда сам Игорь ему предложил остаться. Это обнадежило. Стоило им улечься, так они долго молчали, почти спали, пока тишину не разорвал тихий голос Будаева. — Тоха, — совсем робко и неуверенно шепчет он. — Не спишь, на? — Нет, не сплю, — запоздало и отрешенно отвечает тот, разлепив очи. — А что такое? — Да просто, — в темноте почти не было видно лица напротив, но взгляд цеплялся за напряжённую фигуру друга. Игорь помолчал немного. — Я всё вырулю, на, не парься только, лады? Я те обещаю, Ромка к тебе как миленький прибежит извиняться. Антон улыбается легко, его заметно разморило, от стольких происшествий-то за день, да и от всего остального тоже. Он сонно угукнул и усмехнулся, но в глубине души был очень и очень благодарен Бяше. Если бы не он, то пиши пропало, непонятно, что с ним случилось бы. И бурят был единственным, кто понял, выслушал и принял. Антон уж точно знает, что слово своё тот сдержит. Да и на деле не надо ему, чтобы прибегали прямо-таки извиняться. Просто чтобы поняли так же. Так же успокоили. Надёжное чувство уверенности в завтрашнем дне закрепилось в душе, и он заснул. Он знал, что делать.
