Тусклый праздник.
18 июня 2025 г., 13:36
Примечания:
Извиняюсь за задержку главы, считайте, что заглаживаю вину количеством страниц. ♡
Наверное, Антон давно так хорошо и крепко не спал, особенно в последние месяцы, ведь на протяжении всех их что-то успевало происходить, а что-то ещё должно было произойти, и от этого спокойные ночи были редкостью для юноши. Этой ночью ничто не тревожило его сон без сновидений, и словно голова опустела, стала легче в несколько раз. Он проснулся чересчур бодрым и выспавшимся, сразу диву дался. Непривычно, да приятно. Про себя он подумал, что хочется так почаще вставать.
Привстав на мягкой кровати, он шустро надел очки и метнул взгляд на приятеля, который сладко посапывал, развалившись на раскладушке буквой «зю». Это позабавило, и Антон хмыкнул, подмечая, что подушка находится вообще в другой стороне комнаты, а одеяло свисает, располагаясь на полу и спутавшись между чужими ногами. Но видно, Бяше очень даже удобно. Петров посмеялся с этой картины, но больше ничего и не сделал.
Он неспешно перевёл взгляд на настенные часы. Был почти полдень. Теперь-то и ясно, почему спалось так хорошо, никакой тяжести и вязкого ощущения недосыпа. Потянулся он от души, поднимаясь с кровати и стараясь делать это как можно тише, ведь будить Игоря не хотелось, но ему, казалось, было всё равно. Постель скрипнула звонко, но недостаточно, чтобы кто-то проснулся. Однако Антон всё равно тихо шикнул, словно бы это могло заставить её замолчать. В общем-то, находиться в чужом доме было некомфортно и как-то по-новому. Это первый раз, когда он спит не у себя дома в этой деревушке, да и он даже не отпрашивался на ночёвку, если уж по чесноку.
В душе как-то заскребло, и он виновато поджал губы. Скорее всего, сейчас Оля вместе с мамой не могут найти себе места, переживают и волнуются, а он так бесцеремонно сбежал. На свежую голову произошедшее ощущается по-особому гадко, хочется сморщиться и сплюнуть, чтобы и проблемы ушли, как слюна изо рта. Он оставил маму и сестру наедине с отцом, и от осознания этого ужас постепенно закрадывался, но Антон быстро дал себе понять, что после того, что он сделал, вряд ли стал бы творить что-то ещё. По крайней мере, он на это очень надеется.
Несмотря на ощущение свежести, внешний вид у него был, мягко говоря, помятый, что он успел заметить, будучи уже в ванной, в которую юрко зашёл после матери Игоря. Она же шустро взяла свою сумочку и ушла прочь из дома. Антон на это ничего не сказал, даже тдоброго утра не пожелал, так что решил начать заниматься своими утренними делами, рутиной.
Особых представлений о том, что делать дальше, не было. Наверное, он просто придёт домой, извинится перед матерью за свои слова, а отца будет избегать. Хотя Антон не думает, что у того хватит смелости показаться на глаза, да и если его высочество решит извиниться, это уже будет не его папа. Сложится впечатление, словно его подменили. Антон хмыкает негромко, почти досадно. Всё же в жизни у него творится черти что. Одна беда заменяет другую, и так по цепочке.
На свои размышления он вздыхает устало, в очередной раз умывая лицо водой, стараясь не мешать и не путать свои мысли с раннего утра, да и лучше думать позитивнее. Стоило ему выйти из ванны, как он застал у порога друга, облокотившегося на арку, голову уложившего удобненько. Он был весь сонный, лохматый и с едва открытыми глазами, выглядел уж хуже самого него. Бессовестная, насмешливая улыбка полезла на лицо. Антон хотел её подавить, но теперь это выглядело так, словно у него судорога или нерв какой-то зажался.
— Доброе утро, на. — хрипло подаёт голос приятель, завидев лицо напротив, но вопросительно вскидывает бровь, мол, что?
— Доброе, — Антон мотает головой несмело, но всё же улыбается немного мягче, — Я погляжу, спалось тебе отлично?
— Да пиздец, — глаза закатывает тут же, потирая один глаз рукой, — Мечта, нахуй, всей моей жизни, на, спать в разъебанной раскладушке, у которой пружины вбиваются в спину и ощущаются как ебаные копья, — он болезненно морщится. Вроде и жалко его, а вроде и смешно очень. — Да че ты губища свои раздул, бля, смешно тебе, да? А мне вот нихуяшеньки.
Антон, спохватившись, мотает головой и руками, но сам уже хихикает, совсем не улавливая злого настроя от Игоря. Тот, наоборот, с какой-то самоиронией к себе всегда относится, да и сейчас тоже.
— Ага, на, вижу. Обхохочешься, Петров, — он подходит к нему и бодает в плечо, шутливо и несильно, направляясь в ванную комнату. — Пиздуй, короче, на кухню, там это, мама приготовила блинчики, — уже менее грубо говорит, а после кивка скрывается за деревянной дверью, которая скрипит на весь коридор и еле закрывается на замок, но в этом есть доля своего комфорта и уюта.
Настроение стало уже лучше, после разговора с другом Антон словно сил набрался, так что прошёл к заданному месту и сразу же увидел тарелку, в которой была куча блинов, румяных и, самое главное, довольно тонких, ажурных. Он уселся поудобнее на стуле, пододвигая к себе уже приготовленную тарелку и накладывая блинов. Антон на деле не сильно привередлив к еде, так что может спокойно есть всё так, как есть. Даже если еда в холодном виде, ему и так вкусно. Он молча откусывает блин, хоть он и был без начинки, от этого менее вкусным не был. Впервые пробует чужие, ведь он ел только мамины, а они явно отличались. Они тоже были румяные, но плотные, не такие тонкие и вовсе не ажурные, однако тоже вкусные, привычные, как в детстве. Распробовав довольно новый, приятный вкус, он промычал, довольно и блаженно, ведь едой наслаждаться он всё же умел. Честно признаться, эти блины были вкуснее, но он об этом никому не скажет, особенно матери, лишь возьмёт на заметку для себя и сейчас наестся до отвала.
Игоря ждать долго не пришлось, он резво зашёл на кухню и выглядел более бодро, чем до этого, шустро включил чайник и уселся за стол.
— Ну шо ты, голова, хомячишь уже? Ну молодец, на, — он кивает самому себе, смотрит на Антона, а потом отворачивается, тянется за своей тарелкой, дабы наложить и себе, как резко вновь смотрит на приятеля. — Э, ты че, балбес?
Петров непонимающе лишь склоняет голову, мол, что это за вкид? Уж какой-то чудаковатый Будаев с утра, как пропеллер.
— Ну правда, балбес! Тебе нормально есть блин без ничего, на? Мог бы, бля, хотя бы в холодильник залезть. — бурчит он точно на манер матери Антона, отчего невинная улыбка застывает на чужом лице.
— Да ладно тебе, так тоже вкусно, да и я шариться особо не хотел... — Игорь лишь громко вздыхает, встаёт с места и достаёт из недр холодильника сметану вместе со сгущёнкой, звонко оставляя их на столе.
— Чавкалку свою прикрой ты, бля, как можно так хавать? — почти воет он, отбирая с чужих рук, чуть ли не изо рта, откусанный блин и щедро намазывает варёной сгущёнкой, на которую Антон заворожено смотрит.
— Погоди, это что? — он тыкает почти удивлённо, на что получает такой же взгляд, но более вопросительный.
— Сгущёнка, на. Че, не видел такую? — оба молчат полсекунды, ему отрицательно мотают головой, и Бяша тепло улыбается. — Это варёная, вкусная пиздец, на. Сам тоже не так давно узнал о ней. Попробуешь как раз, — он протягивает кусок однокласснику, и тот с любопытством смотрит, сразу откусывая.
Хозяин дома наблюдает за ним с особым интересом, всё же видеть чужие эмоции от новых ощущений приятно, тем более, когда это Игорь раскроет ему все прелести данного продукта. На чужом лице тут же проблескивает несколько эмоций — от удивления до наслаждения и вопиющего восхищения. Будаев хихикает, понимая, что у самого было такое же выражение лица, когда он только попробовал. Сладкоежку поймёт только такой же сладкоежка.
— Ну че, как, на? — бровями играет и с нескрываемым интересом продолжает глазеть.
— Это… обалденно! — аж рот приоткрывает, а на кончике языка всё ещё ощущается этот сладковатый привкус. Невольно думается, что если бы Оля попробовала, ей бы понравилось намного больше обычной сгущёнки.
Остальную трапезу они провели, перекидываясь некоторыми шуточками, беседовали о том о сём. Но, несмотря на это, Антон всё равно понимал, что ему скоро уходить. Уж стеснять друга не хотелось, и так наглости не занимать, даже если ему говорят, что всё нормально. Он доедает последний блин и встаёт изо стола, подходит к Игорю и заключает его в крепкие объятия, в которых плескается благодарность. Возможно, чересчур внезапно, но его по правде переполняют чистые и тёплые чувства, которые накопились со вчерашнего дня, а сегодняшним лишь подкрепились.
— Тоха, на, чё-то ты какой-то прилипчивый в последние два дня, — он хихикает, но обнимает так же крепко. — Где ж голубизной пропитался-то?
— Бяша, закрой рот, по-братски, — закатывает глаза, точно обидевшись, но тоже хмыкает, уж не в его духе на такие выкиды обижаться. — Я, наверное, пойду уже, а то засиделся у тебя тут.
— Шутишь, на? Сиди хоть все каникулы, чё как не родной? — на него смотрят осуждающе, точно бред несёт.
— Да неловко мне, так и перед мамой показаться надо, переживает небось.
Будаев молчит немного, но понимающе кивает, всё же дело говорит, домашних предупредить надо.
— Я ещё загляну к тебе как-нибудь, скоро же Новый год, приду да угощу чем-нибудь. — он улыбается мягко, всё ещё кидая благодарственные взгляды.
— Эм, Антон… — одноклассник подбирается и как-то мнётся, взгляд вбок отводя.
И Антон понимает всё с полуслова, губу поджимает. В груди скребёт, и сразу пакостно так становится. Молчат оба, слышится тиканье настенных часов и лай собак за окнами. Петров напрягается, всё ещё дурно и сложно воспринимать произошедшее как реальность.
— Тридцать первого ты будешь... с ним? — спрашивает тихо, робко, желая услышать отрицательный ответ, но сам в подкорке сознания знает, что ему ответят.
Хватает лишь взгляда карих глаз — виноватого, неловкого, такого глубокого и проницательного. В чужих глазницах читается сожаление, слишком яркое, от этого только хуже. Ему хватает всего этого, чтобы всё молча понять. Он улыбается немного устало и вздыхает, пожимая плечами. Тяжело, но никто не говорил, что будет всё просто.
— Ну, ничего страшного. Увидимся ещё просто.
— Прости.
— Нет-нет, всё нормально, вы явно давно всё запланировали, кто же знал, что всё так выйдет, правда? — он кивает самому себе и хлопает приятеля по плечу. В воздухе ощущается данное напряжение, неловкое, которое хочется пересечь, но видно, оно будет и дальше, пока они с Ромой не решат всё, как адекватные люди. Но скоро ли это будет? Кто бы знал.
Будаев сглатывает и приобнимает друга, похлопывая успокаивающе, сам еле отмирает.
— Тоха, я сдержу обещанное. Поговорю с ним на Новый год, ладно?
— Не надо, это же праздник, в конце концов, не нужно его портить этим. — возможно, он внутренне сам боится последствий их разговора, хочет растянуть всё на подольше, мол, ещё успеется.
— Тоха, блин, не неси ерунды, это хорошая возможность. Когда он ещё пойдёт на контакт? Он выпьет и будет более раскрепощённым, я знаю, о чём говорю, — он смотрит уверенно, хочет окончательно убедить, и Антон вздыхает, потирая переносицу, слабо кивая ему. — Вот и всё.
— Делай, как знаешь, просто не думаю, что он успел что-либо переварить. Если и пойдёт на контакт, то ничем хорошим это не закончится. — ему кивают положительно, Бурят и сам это знает, но упорствует.
— А кто знает, может, всё будет нормально? Не попробуешь — не узнаешь.
Петров хмыкает, но благодарно кивает, а после хлопает по плечу друга и разворачивается полубоком, головой кивая вперёд. Ему надо идти, и они оба это понимают. Бяша встаёт тут же, вместе с парнем направляется к прихожей и, облокотившись на шкаф, наблюдает за чужими сборами. Будаеву хотелось провести больше времени с приятелем, поговорить о всяком, поддержать и заверить окончательно, лишь бы грустный взгляд не продолжал проблескивать из раза в раз в голубых глазах. Ему понятна его тяжёлая ноша, за такой короткий срок он успел прочувствоваться положительными эмоциями к Петрову. Он по правде стал всем близок, и пока от него отвернулась часть их компании, Игорь постарается быть рядом, утешать и помогать, ведь он видит, что Антон хороший парень. Он не виноват, что судьба так распоряжается с чужими жизнями, и его просто по-человечески жалко. Бурят мнёт шею, медленно сморгнув. Задумался, небось, слишком, ведь видит перед собой уже полностью одетого друга.
Под конец они оба скрепляют руки в крепком рукопожатии и похлопывают друг друга по спинам, в последний раз обмениваясь улыбками и тёплыми взглядами. Антон уходит домой с тяжёлой душой и перепутанными мыслями. Бяша с тоской провожает глазами удаляющуюся фигуру.
На улице было прохладно, Петров встрепенулся и, тяжело вздохнув, поплёлся несмело вперёд. Он обернулся пару раз, глянув на отдаляющийся дом, и в окне, похоже, кухни, увидел Игоря, довольно тоскливого, но стоило встретиться глазами, как тот напоследок помахал ему размашисто с тёплой улыбкой. Сердце греется под лаской и вниманием другого, ощущается эта важность, становится приятно. Антон отворачивается нехотя, но идёт уже смелее, словно набрался сил и уверенности от приятеля. Он надеется на благосклонную реакцию матери, но очень волнуется, хоть он и отсутствовал не больше дня, родители вполне могли поднять всех на уши. Ну, наверное, это не очень вероятно, но возможно.
Рассуждать об этом всём было тягостно. Да, что-то слишком тягостно в последние дни, он и сам это понимает, словно его мышление перешло в сплошной депресняк. Возможно, он просто не был готов к таким изменениям, а может, слишком резко воспринял всё?
Ладно, уже не важно.
Он подходит к дому и переминается с ноги на ногу, не заметив, как быстро дошёл, слишком задумался. Антон чешет шею и кусает губы, всё решается. Шаркает ногой по недавно выпавшему снегу, который лёг мелким слоем на землю, а после переводит внимательный, изучающий взгляд на свою руку. Уже не так сильно болит, но если перенагрузить, будет отдавать неприятным ощущением, близким к боли. Он как сейчас помнит тот момент, когда его рука онемела, а в ушах стоял звон. Антон поморщился, а лицо приобрело бледный оттенок, по телу прошлись мурашки, и он, нахмурившись, уткнулся в ворот куртки. Он помнит свои слова, которые напоследок кинул матери, её потерянный взгляд, полный сожаления, плач Оли…
Слышится скрип двери, и из дома чуть ли не выпрыгивает девочка, запыхавшаяся и радостная, точно на грани слёз. Она подбегает в одних тапочках и в своей любимой пижаме к брату, влетает в него со всей дури и жмётся ближе.
— Тоша, Тошечка вернулся! — хныкает она тихо, плечики подрагивают, а сердце напротив замирает.
Голос надламывается, и он хрипит, поглаживая светлые волосы и растерянно оглядывая девчушку.
— Оленька, прости, напугал тебя, да? Как ты? Пошли в дом, замёрзнешь же, куда вылетела в таком виде? — бухтит он, как обычно, от чего детская улыбка шире на лице. Оля смотрит заплаканными глазами на брата и готова сделать что угодно для него, лишь бы он был рядом.
Пару шагов, и их встречает ошарашенная мама, которая была удивлена то ли от действия дочери, то ли от прихода сына. Последний же весь сжался и стыдливо опустил взгляд. Он знает, как сложно маме, знает, что она переживает, даже если не показывает, знает, что говорит много лишнего в её сторону, слишком часто показывает свой характер, и ему за это правда стыдно и совестно. Ступает за порог дома, глаза также блуждают по полу, словно это было интересное занятие — рассматривать доски с поржавевшими гвоздями.
Напротив слышится рваный вздох и пара коротких шагов — Антона заключают в крепкие материнские объятия. Точно такие же, как и в детстве: ласковые, оберегающие, но в то же время крепкие. Мамины духи всегда были очень резкими, безумно сладкими, чересчур приторными, но такими родными. Из-за рутины этот запах часто терялся, ощущался тонкой струйкой, но именно сейчас он чувствовал его. Приятно. Тепло. Он совсем не ожидал такого, удивился и даже отпрянул, но его вновь притянули и стали нежно перебирать светлые пряди. Антон сдался, хоть и не сильно сопротивлялся, обнял Карину и уткнулся, как маленький ребёнок, ей в плечо. Непроизвольно потекли слёзы, которые он не в силах был сдержать. Устал. Стало намного легче, словно это единственное, что ему нужно было всё это время. Или, наверное, простое понимание и принятие? Да, скорее всего. Петрова не знает, из-за чего он на самом деле плачет, возможно, думает, что из-за инцидента с отцом. Это, конечно, тоже, но причина всё же другая, но всё равно это не мешает проявить эмпатию к своему сыну.
Стоят они так минуты три, после чего женщина отстраняется и украдкой смотрит в его глаза, аккуратно вытирает скопившиеся слёзы и мягко улыбается. Дежавю. Антон мотает головой, силясь хотя бы сейчас об этом не думать, и слабо улыбается. Карина тоже на грани слёз. Он даже представить себе не может, как она переживала.
— Мам, — голос охрип, он покашливает и смотрит на неё чутко, — прости меня, пожалуйста.
— Это ты меня прости, родной, прости, что не уберегаю тебя как следует. — она треплет его волосы, а в глазах столько боли, осмысления и беспокойства, что аж дурно становится.
Оля тоже радуется, обнимает обоих и тюкает каждого.
— Ну всё, хватит вам этих ваших, — бурчит она совсем тихо, — Тоша, а ты не уходи так больше, пожалуйста.
Петров посмеивается и целует её в лоб, знает, что уже не сбежит, а если и решит, то всё же предупредит, куда и как, так что кивает смело.
Его встретили иначе, чем он представлял, это обрадовало, он стал себя чувствовать гораздо лучше, как будто груз свалился с плеч. Отец, как и ожидалось, даже не двинулся с места, хотя слышались звуки из зала, очевидно, он смотрел телевизор. Так даже лучше. Нет желания пересекаться с ним, уж точно не сегодня, тем более, когда он не будет даже извиняться. Мама юрко уходит на кухню, накладывая всего да побольше, хотя Антон уже сыт, он знает, что отказать нельзя. Снимает как-то лениво куртку, всё ощущается так, как будто ничего и не случилось. Оленька вьётся рядом, тоже переживает, спрашивает про руку, как она, больно ли ему сейчас. Это очень мило, он заверяет её, что всё в порядке, и проходит на кухню, а та хвостиком за ним.
Карина ставит на стол вермишелевый суп и хлеб со сметаной, ложку же кладёт уже Оля. Из-за такого трепетного отношения даже неловко как-то, но приятно. За ним, наверное, так же ухаживали только в детстве, когда он слёг с гриппом и сильно температурил; мама целыми днями не отходила от кровати, меняла компресс и давала пить лекарства. Хмыкнув себе под нос, он благодарит родных и, хоть и нехотя, приступает к трапезе. Уж не скажет же, что до отвала наелся наивкуснейших блинов, уверен, у матери заиграет ревность. Олька укладывает голову ему на плечо и внимательно смотрит, как он ест, да и в принципе всё оглядывает, а после укладывает руку на его, перебинтованную.
— Тош, а ты где был вчера? — украдкой спрашивает Оля и поглядывает на брата, а он измученно улыбается, дожевывая кусок хлеба.
— Я вчера у Бяши был, — коротко поясняет он, зная, что так просто не отстанут.
— А почему не у Ромы?
Антон предполагал, что она задаст такой вопрос, так что заранее в голове придумал ответ:
— Далеко живёт, а Бяша оказался ближе.
— А что за Бяша? — вопросительно вскидывает бровь сестра, и Антон осекается, хлопая глазами.
И до него доходит такая маленькая деталь, он-то не знакомил их. Из всех она видела только Рому и Полину, последнюю знала ещё лучше, но не задавала по поводу неё вопросов, ведь было и так всё понятно.
— Эм, ну, вообще, его зовут Игорь, а прозвище Бяша, и это тоже мой друг. Просто так вышло, что ты его не видела.
Сестра понимающе кивает и улыбается.
— Познакомишь тогда меня с ним!
— Да, хорошо, обязательно. Думаю, он тоже будет рад познакомиться с тобой, — улыбается он радушно, видя чистый детский интерес. — Ты только не забывай про старшего брата, а то только с моими друзьями знакомишься, дружить начинаешь, скоро не понадоблюсь тебе.
Оля возмущённо охает, конечно же, демонстративно и мотает головой. Похоже, понабралась от старшего актёрского мастерства.
— Тош, ну как я могу? Тебя я всё равно люблю больше!
— Ну-ну, так и поверил.
— Оль, не переживай, это он просто друзей ревнует, а прикрывается, что тебя. — добавляет мама, хозяйничая у раковины и коварно улыбаясь.
— Ах вон оно как! — возмущённая Оля пихает брата под бок и, скорчив расстроенную гримасу, отворачивается.
— Эй, мама!
Все мигом заливаются хохотом, и от этого по-настоящему тепло на душе, горячий суп всё подкрепляет. Дома хорошо.
его её? Слишком много вопросов, ни единого ответа. А ему уже и не нужно. Полина с ним. А Антон... Он не знает что с ним. Встреча в аптеке выбила из него все силы, ему было панически плохо от того, что он был тогда рядом. Ему бы хотелось его простить, понять, но он не может. И не хочет наверняка. Его же предупреждали. Зачем.
Сигарета почти заканчивается, тлеет на глазах, из-за чего Рома откидывает окурок, притаптывая его. Берет вторую сигарету и делает аналогичные вещи. Его ждёт Бяша. Он знает об этом, но всё равно тянет. У Пятифана есть подарок для друга, он старался и долго выбирал, но купленным доволен. Он и для Антона купил. Ромка любит делать некоторые вещи заранее, что бы не париться и всякое такое, но откуда же ему было знать. Он не выкинул подарок, оставил. Рука не поднялась. Ему очень горько и злостно, неизвестно только, на себя или же на Антона. Наверное, всё вместе взятое. На себя, что доверился, проникся, и на него, что поступил так. Обтер ноги. Рома хмыкает себе под нос, сжимая кулаки. Ему думается, что если бы Антон сказал ему хотя бы что-то, объяснил причину всего, он бы простил его. Не сразу, но подумал бы над этим хотя бы. А Антон ничего не делает. Пятифан уверен, что в аптеке бы он не стал чего-то рассказывать. По лицу было видно, что он не собирался оправдываться. Значит, Рома и не будет слушать его. Привык небось, что Ромка очень понимающий, всепрощающий блять, когда дело касается близких. Втерся в доверие, обвёл вокруг пальца да щелбан прописал. Парень бьётся головой об забор, гортанно прорычав. И злостно одновременно, и грустно. Как можно было так ошибиться?
Выплевывая из рта недокуренную сигарету, притаптывает её и открывая калитку направляется прямо, переводит дух и стучится в дверь. Ему почти сразу же открывает мама Игоря, окрылённая и довольная. От неё пахнет сладкими духами и ноткой алкоголя, от которого, похоже, её разморило. Рома дежурно ей улыбается.
— Здрасте. — любезничать желания вовсе нет.
— Ромка пришёл! Заходи мой славный, заждались тебя уже. — под шофе она ведёт себя чересчур развязно и бывает приставучей, Рома знает.
Он молча проходит, только разувается и уже видит чуть недовольного Игоря. Их взгляды пересекаются и Бяша оттаивает, на лице появляется улыбка.
— Ромыч, на, пришёл наконец. Я уже подумал, дорогу ко мне забыл. — он радушно протягивает ему широко открытую ладонь, которую гость с хлопком пожимает.
— Та щас тебе, хоть амнезия будет, дорогу к твоему дому я найду.
Снимая куртку и вешая её на крючок, его в объятия стаскивает женщина, звонко чмокая в щеку, под аккомпанемент криков Игоря. Рома, конечно, немного теряется, после чего неловко улыбается. Он прекрасно знает, что у него теперь красный след губ и тихо шикает, стискивая зубы. Такие вещи он просто терпеть не может, особенно от матери Бяши, учитывая всё то, что он знает.
— Бля, мам, не липни к Ромке, ты ваще собиралась уходить уже, на. —слегка тянет за руку Рому, он же поддаётся и ускользает из рук женщины.
— У-у, какие вы злые. Я же просто рада видеть Ромочку! Давно не заходил к нам. — она икнула, весело посмеиваясь.
— Ага, на, понятно. Иди, тебя, небось, заждались уже. — сухо кидает бурят, накидывая на маму шубу.
— И правда, сыночка, правда, — Юлия тянется что бы чмокнуть и его, но он отстраняется и подталкивает её к выходу.
— Пока мам, на, хорошего Нового года, дяде Коле привет.
После этих слов он закрывает дверь и тяжело вздыхает, взлохмачивая волосы. Рома похлопывает его по плечу и уголками губ ему улыбается.
— Сорян, братка, она опять перепила, дурная, на. Я те щас салфетки подгоню, пошли. — он указывает на гостиную, куда они вместе и следуют. Сразу подаёт парочку, ведь знает какая помада сложно оттираемая.
Рома благодарит его и трет щеку, попутно оглядывая стол.
— Щедро то как. Вы че, сюда на весь посёлок накрывали?
— Нет, блять, на одного тебя, на. — фыркает устало, но на лицо уже лезет тёплая улыбка.
— Так у меня еблет треснет столько жрать. — возмущённо говорит он, ещё раз глянув на содержимое стола.
— Мне похуй, жри и не жалуйся, ты даже знать не знаешь сколького мне стоило это всё украсить, уеба.
Пятифан закатывает глаза и усаживается на диване, закончив дела с щекой. Игорь тоже не отстаёт, усаживается рядом и улыбается коварно. Рома настораживается, приподнимая бровь в недоумении.
— Чего бахнем? Коньяку, водяры или вина, на? — он поигрывает бровями, пока Ромка удивлённо свистит. — Не свисти, и так почти бомж.
— Так а нихуя себе ассортимент у тебя. — он разводит руки по сторонам, размышляя о предложении. — Коньяку давай, мажор ебать.
Ему недовольно цыкают, но в рюмку наливают спиртное. У Бяши есть план, которого он придерживается, обещал же. Рома с азартом берёт рюмку, дожидаясь и Игоря, после чего чокается с ним, выпив всю залпом. По телу проходит дрожь и он чуть морщится, тряхнувшись всем телом.
— Хорошо пойдёт, на. — ему улыбаются задорно, на что он отвечает такой же улыбкой.
— Не то слово.
Игорь не спешит, знает, что коньяк берёт друга быстрее, наливает по новой, себе чуть меньше, разговаривает о всяком, не говорит о том, о чем надо бы.
— Эу, ты че, уже сдулся что-ли? Чего так мало себе льёшь? — Ромка прыскает со смеху, бодая друга в плечо. — Пей нормально, мажор.
— Завали, на, я тут другу ниче не жалею, а он мне: «мажор»!
— Лады, приму твои попытки меня споить. — на это ему Бяша нервно улыбается, вновь чокается с ним и они пьют.
Какое-то время они просто беседуют о всяком, шутят да вспоминают детские моменты. Бяша чуть ли напрочь не забывает про подарки, а после резво встаёт и удаляется в комнату. Ромку уже под влиянием алкоголя немного в сон клонит, но он знает, что это мимолётное. Единственное что, язык может быть более развязанным. Но он не переживает по этому поводу, он пьёт только с теми, с кем может позволить вести себя немного по-дурацки. Игорь прибегает шустро, заведомо пряча за спиной подарок. Оба ломаются, говорят показывать первым, но по итогам Ромку это заебывает и он протягивает подарочный пакет. Будаев улыбается, берёт в руки и открывает, чуть-ли головой не окунаясь, с чего хихикает Пятифан. Подарком оказывается свитер, который Бяша давненько хотел, прожужжал все уши другу, а тот запомнил, нашёл, потратил денег, хоть оно и не хило стоило.
— Бля, Ромка, на, — растерянно оглядывает презент и стопорится. — Ты такой уёба, нахуя-я. — он глуповато улыбается, но после подходит к нему и заключает в крепкие братские объятия.
— Что б ты спросил, – он потешно улыбается, похлопывая его по плечу. — Всё, давай нюни подбирай и мой подарок гони. — Рома вытягивает руку и машет ею, подгоняя Игоря.
— Э, на, ты че, только из-за него приперся? — парень возмущённо отстраняется, а ему положительно кивают. — Вот так, да? Ну ты и хуила, на, пиздуй отсюда. Хуй тебе, а не подарок, усек? — он закатывает глаза и отпихивает от себя друга, из-за чего они потом вместе смеются.
Игорь мнётся немного, но после протягивает ему коробку, на которую Рома смотрит с вопиющим интересом. С помощью подручных средств он открывает короб и замирает на месте.
— Ебать нахуй, это ещё и я уёба? На свой подарок глянь! — он бьёт его по плечу, вновь переводя взгляд туда, восхищённый и радостный.
— Да ахуенный же, на, бери уже своё мачете. — Ромка послушно берёт его, открывает и осматривает лезвие, прокручивая в руке несколько раз и проверяя, как ощущается на руке.
— Пиздец ты, реально мажор, откуда только достал? — откладывает в сторону нож и треплет бурята по голове, крепко обнимая. — Я думал знаю тебя как свои пять пальцев, а ты ещё и такие фокусы умеешь выкидывать оказывается.
— Так естественно, че это, на, я непредсказуемый!
Они вновь усаживаются на свои места, весело осматривая свои подарки. Бурят сразу же налезает в свитер и красуется им, пока Ромка шутит, что если он будет в таком ходить по школе, его кто-нибудь ненароком да украдёт. Они кушают и пьют дальше, разговаривая о чём-то житейском, пока Ромка моментами становится мрачнее. Под алкоголем все мысли наоборот вколачиваются в голову, отдавая болью в голове. И везде только мысли о Антоне. Пятифан шумно вздыхает, потирая лицо и выпивая уже не понятно какую рюмку.
— Ромыч, на, ты чего такой, ну, убитый? — Бяша видит всё, все его метания и знает, что это то самое время, когда нужно надавить, спросить, узнать и рассказать всё.
— Да какой там убитый, блять. Обычный. — он кидает суровый взгляд на друга, после кладёт себе в рот куриный рулет, выглядывая, что можно съесть ещё.
— Да колись давай, на, чего случилось? Бесит, что Полинка с Антоном сюсюкаются? — он знал куда бить, понимал, что поступает хреново, но и Ромка поступил не лучше.
Пятифан хмурится ещё больше, зыркает злостно и жуёт щеку, зарываясь руками себе в шевелюру.
— Бях, отстань по-братски, не мели хуйни. — он трет шею, понимает, что друг то и не в курсе, но пока не решается что-либо говорить.
Будаев хмыкает, отпивает с рюмки и смотрит уже серьёзнее.
— Ром, — он зовёт его твёрдо, пока подзываемый вяло переводит свой взгляд на друга, — я знаю.
— Че? — парень хмурится сильнее, не до конца понимая, о чём речь.
— Я знаю о том, что произошло между Антоном, тобой и Полиной.
Рома замирает, немного отстраняется и смотрит недоверчиво.
— Брешешь.. Откуда?
— Антон рассказал, на.
Пятифана в моменте одолевает такая злость, что он яростно сжимает челюсти и подрывается с дивана, отшатывается и улыбается едко.
— А-а, вот оно как, ахуеть. Че теперь, вы типа кенты которые жопу друг другу лижут, раны засасывают, а? — в глазах мельтешит и становится слишком душно, он усмехается и придерживает себя за голову. — Сука, поверил ему, да? Ты поверил во всю хуйню, которую он тебе в уши нассал?
Будаев поднимается за ним, ступает к нему на пару шагов и хмурится, он не думал, что он примет всё так в штыки.
— Бля, Ромк, успокойся, на.
— Что он тебе сказал? — голос хрипел, в глазах темнело, губы подрагивали в нервном тике. — Хотя нет, не говори, — он вытягивает руку перед собой, приказывая держать дистанцию. — не хочу слушать как он тебя жёстко наебал. — и улыбается так ядовито и горько, что у Игоря сердце сжимается. Он смотрит на него растерянно.
— Ром, он не наебывал, — его прерывают на слове и вцепляются в ворот свитера.
— Закрой рот, блять. Откуда тебе знать, а? — глаза горят обидой и злостью, которая перевалила на ближнего.
— Да потому что так не наебывают! — он отталкивает от себя Рому, заглядывая в глаза.
— Он умеет, он мастер наебывать, он одурачил Полину, меня, и блять, похоже тебя тоже! Поверил в его сладкие речи, в его невинный взгляд? — Рома заводился не на шутку, глаза бешенно бегали и он кусал свои губы, крепко сжимая кулаки. Хотелось уже нервно наворачивать круги, посмеиваясь от всей абсурдности ситуации. Лучший друг прикрывает нашкодившего Антона, да и то, мягко сказано, ведь он сделал большую хуйню. Умора, не иначе.
— Дело не в этом, Рома! — срывается на крик, чем заставляет Пятифана притихнуть в моменте, заострить уши. — Он не хотел так поступать с Полиной, пойми, у него были причины.
Пятифан молчит, после улыбается очень горько, хлопает приятеля по плечу.
— Не пизди самому себе. Какие, блять, причины? — переводит дыхание и хмуро оглядывает Будаева. — Бях, давай закроем тему, я не хочу выслушивать то, что этот пиздабол тебе наговорил. — он хотел сесть обратно на диван, но его дёргают за руку, смотрят уверенно, из-за чего он теряется.
— Рома, бля, выслушай хотя бы! Я тебя пиздец как прошу послушать, ведь Антон всё рассказал, всё с самого начала, ну нельзя так наебывать, по его голосу понятно, что не пиздит, по глазам. — пытается отчаянно доказать, отстоять Антона. — Да и ты че, не знаешь, на, пиздеть у него плоховато выходит, сколько раз кололся с поличным!
— Мне похуй. — резко отрезает он, выглядит таким разъяренным, колючим, впервые Бяша его видит таким. Он резко закрывает рот другу, заглядывая в его глаза. — Ещё раз повторю, мне похуй. Не говори мне нихуя, мне уже всё равно. Он проебал и меня, и Полину, пусть теперь жалеет сколько влезет, убивается, я его не прощу. Полина тем более. — он замолкает, переваривает сказанное собою. Ему хочется потешиться, позлорадствовать немного, из-за чего он без раздумий вытягивается в яркой улыбке, неспешно, отточено выговаривая каждое слово. — Кстати, передай своему уебану, что мы с Полиной теперь втречаемся.
Бяша цепенеет и смотрит на Рому ошарашенными глазами, совсем не веря в то, что услышал. Он сразу всё забывает, зачем начал этот диалог, как, почему, из-за чего. Пятифан отстраняется от него, берёт подарок и смотрит на Игоря устало.
— Спасибо за гостеприимство, за подарок, за еду, было всё ахуенно, кроме этого шоу. Я, наверное, пойду уже. Бывай. — он хлопает Будаева по плечу, удаляется в коридор и обувается, на последок громко захлопнув за собой дверь.
Игорь в недоумении присаживается на диване, хватается за голову и долго молчит. Он не ожидал. И он видит, что Рома не блефует. Чересчур злорадно для вранья. Он растирает себе лицо и глухо мычит, плюхнувшись на диване. Бурят не сдержал обещанное, подвёл Антона, но и Рома не хотел его слушать. Хотя он очень надеялся, что алкоголь поможет. Рома слишком был резок, он не ожидал от него такой бури. Что же он там держит в себе?
***
Кажется, отношение мамы становится более мягким, она не такая строгая, как была ранее. С пониманием она отправила сына в комнату, заставив остаться там и отдохнуть как следует, сказала, что через пятнадцать минут зайдёт к нему и поменяет бинт. Эти знаки внимания умиляли и напрягали, ведь как-то тревожить родных не хотелось, и так перепугал их своим уходом. Однако мама сказала, что хоть и переживала, но знала, что он, скорее всего, у друзей, тем более когда её заверила Оля. Они, конечно, были правы, но частично. Думали они о Роме, а как раз к нему Антон и ногой ступать не хотел. Поупрямиться тоже не вышло, на носу Новый год, буквально через день, а ему не разрешили помочь сестре с украшением дома. На деле новогоднего настроения вовсе нет, зато желание помочь присутствует. Но и в этом ему отказали. Переживают уж слишком сильно, словно ему прострелили живот, а не вонзили нож в руку. Он вздыхает и укладывается на кровати поудобнее, глядя на потолок и очерчивая глазами звездочки. Он всегда так делает, когда ему скучно. Мысли даже никакие не идут, совсем уныло. Это, наверное, первый Новый год, который не ощущается вовсе. А это, вообще-то, его любимый праздник. Переворачиваясь на бок, он тяжело вздыхает, растирая лицо руками. Не знает, что делать, не знает, куда себя деть, ему страшно. Очень страшно. Странно, наверное, что он так быстро привязался к Роме и теперь трясётся весь, стоит вспомнить хорошие, приятные моменты и понять, что это всё закончено. А хорошего много. Антон неплохо анализирует, поэтому помнит его вредные привычки, знает, что он сильно печётся о родных, знает, что когда он нервничает, то может скурить целую пачку за раз, знает, что когда он нервничает, то трет шею или затылок, знает, что он очень способный, но очень ленивый, и это не из рубрики учителей, которые каждому это говорят, а по правде. Рома — приятный собеседник, понимающий и принимающий, но со сложным характером. Конечно, если признаваться, все со сложным характером по-своему, просто кто-то более податлив. С ним весело, а ещё он очень рукастый, многое знает и умеет, как многофункциональная машина. Это заставляет восхищаться. А быть в его кругу близких — большая честь, особенно попасть в него за такой короткий промежуток времени. Переворачиваясь на другой бок, он тяжко мычит, зажмуриваясь до звёздочек в глазах. Остаётся только надеяться на Бяшу и на то, что что-то выйдет. Ему сложно вообще поверить, что всё пройдёт спокойно, ведь он даже понятия не имеет, в каком расположении духа сейчас Пятифан. Наверняка злится, обижается и очень, очень расстроен. Антону будут в кошмарах сниться его тёмно-зелёные глаза, которыми он впивался в душу, точно волк в тушку. Кровожадно, но в глубине души с нежеланием, крохотным, совсем неуловимым. Петров сглатывает и мотает головой, хватаясь за голову. Слишком сложно. И с какого момента он стал больше переживать за Рому, чем за то, что расстался с Полиной? Из-за неё тоже сложно, тускло и хреново. Частью рутины стало слышать её голос по утрам через трубку, её нежное и сонное «доброе утро» всё ещё звучит в ушах, как ни в чём не бывало. Он помнит ангельский голос, которым она звала его по имени, ласково и любовно, чутко и бережно, от чего мурашки шли по коже. Полина дурманила своим фантомным присутствием рядом, хотелось слушать её ещё и ещё, она была его кислородом, одним из желаний жить и дальше. А встретиться с ней вновь было лишь мечтой — крохотной, но желанной. Он не кидался обещаниями, но говорил твёрдо, что хочет быть с ней всегда рядом, поддерживать и помогать. Но почему, когда он правда оказался рядом, всё обернулось таким образом? Антон не знает. Наверное, это всё козни судьбы. Мама, как и обещала, зашла через пятнадцать минут, в руках она держала аптечку и, сев на стул рядом с кроватью, который заранее перетащила, потребовала руку. Антон досадно вздыхает и протягивает правую руку, пока Карина внимательно наблюдает. Не понятно только, что она пытается выглядеть. Парень глупо вскидывает бровь, а мама нежно улыбается. — Ничего такого, просто давящая повязка отличная, будто тебе врач её делал, — она кивает сама себе и начинает потихоньку её менять. Антон улыбается тепло, а на душе приятно, словно минутами ранее он не тревожился по поводу друзей. — А если честно, то кто делал? — Карина обрабатывает руку и поглядывает на сына ласково, иногда дуя на рану, когда тот морщится. — Друг. Я же у него ночевал. — А-а, этот, Игорь, да? Ты же про него рассказывал за столом? А то я краем уха слушала. — фиксируя бинт, она умиротворенно обматывает руку, словно каждый день делает это, однако волнение на её лице читается, как и большое сожаление. Приятно. Он кивает и внимательно наблюдает за действиями матери, они были почти схожи с тем, как делал Бяша, и это по правде восхищает. Интересно даже, откуда такие познания? Надо будет как-нибудь спросить у Игоря. — И-и.. Всё! — закончив перевязку, она чмокает сына в ладонь, на что он улыбается и хмыкает. — Ну, мам, совсем как с маленьким. — А ты и есть маленький. Как минимум в моих глазах навсегда. — она улыбается хитро и гладит его щечку. — Я до сих пор помню, как ты маленький бегал от меня, когда я хотела нацепить на тебя подгузник, таким капризным был и вечно устраивал истерики. — Карина мечтательно подняла взгляд вверх и улыбнулась совсем сладко. Антон же громко и измученно вздохнул, утыкаясь в ладонь, на что Петрова заливисто расхохоталась. — Всё, мам, хватит, я понял. — А ещё я помню, как ты в песочнице перед девочкой хотел снять штаны и… — Мама! Карина еле сдерживала смех, чтобы не обидеть сына, а тот становился всё краснее и краснее, как сваренный рак. — Ох, ну и ладно, промолчу. Петров лишь обиженно куксится и отворачивается от родителя, она же нежно поглаживает его по голове. — Отдыхай пока, и не смей идти помогать Оле, она сама сказала, что со всем справится. — женщина звонко чмокает его в лоб и аккуратно удаляется из комнаты, а Антон остаётся в приподнятом настроении. Мама знает, как разбавить обстановку и развеселить, за это он её очень любит. Иногда вспоминает, что она такая же девчушка, совсем молодая, которая знает толк в веселье, но просто стала заложницей быта. Это грустно, но ничего не поделаешь. Антон старается время от времени окунать её в то беззаботное и весёлое время, но она в последнее время не сильно на это поддаётся. Переезд сильно повлиял на неё. Она стала грубее и черствее, словно роза, выпустившая свои шипы, чтобы оберечь себя. И он не осуждает её. Сам часто так поступает и во время переезда был не лучше. Было довольно скучно, укладываться спать было слишком странно, ведь он не так давно проснулся, несколько раз поел и лёг плюшкой на кровати. Он понимает чужие переживания, учитывая, что он слёг, а после инцидент с отцом добил, но просто лежать ему не хотелось, он резво поднялся и ненавязчиво поплёлся вниз из комнаты. По пути успел заметить некоторые детали декора, которые уже во всю были развешаны резвой Олей. Антон улыбнулся от представлений, как та бегает юлой везде и ищет местечко, куда бы что-то прилепить. Долго саму девчушку искать не пришлось, ведь она возилась в прихожей, присосавшись к тумбочке и усердно пытаясь приклеить мишуру вокруг. От старательности она нахмурила брови и выглядела куда старше, чем есть, даже увиделся намёк на маму, почти копия! Только маленькая версия. Его это сравнение позабавило, и он решил, что обязан поделиться своим остроумием. — Не хмурься, а то вылитая мама. — скрещивая руки на груди, ловит на себе недовольный взгляд, от чего хмыкает. — Отстань от меня, ты чего вообще тут делаешь? Иди в комнату отдыхать, а то маме пожалуюсь, что не соблюдаешь постельный режим. — Это с чего я вообще должен соблюдать постельный режим? — Потому что тебе не хватает отдыха, как сказала мама, значит, ты должен лежать, и-… Блин! — девчушка топает ножкой и измученно воет, отрезая ещё один кусок скотча, пока с другой стороны валится мишура. Потуги сестры забавляют, даже помощи не просит, неужели всё настолько плохо? Антон подходит к ней и требует жестом всё то, что у неё есть. Она хоть и упрямится немного, однако отдаёт и отходит в сторону. За несколько минут Петров прикрепляет новое украшение и с довольным лицом оглядывает, пока Оля утыкается ему в плечо. — Ну и дурик ты, мне мама сказала даже и шанса тебе не давать что-то сделать. — Мама утрирует, я вам что, на грани жизни и смерти, чтобы я лежал и тух там? — он приобнимает её и потрясывает, лишь бы нос не вешала. — Мне скучно. Я не хочу спать и отдыхать, тем более перед праздником, что это за новости такие? — Ой, всё, не бухти, — отмахивается слабо, как от назойливой мухи, на что её тянут за щеку, и она взвизгивает, сразу же хохоча. — Тоша, отстань от меня-я! — Так и отстал, капризулька. Или ты хочешь сказать мне, что я тебе уже не нужен? Вот так ты с братом? Конечно же, он знает, что Оля даже не думает о таком, но не подколоть не может, от чего переходит на слабую щекотку, против которой сестра сделать ничего не может, только хохочет громче и извивается, как червячок. Толкаться не выходит, пинаться тоже, а даже если и выходит, Антон умело терпит и тыкает её в живот. Конечно же, после этого Оля чуть ли не плачет, просит прекратить и кричит о помощи, на что брат злорадно отвечает, что ей никто не поможет. Однако тут он ошибается, ведь сразу же выходит Карина из кухни с поварешкой в руках. — Так, а ну отстань от сестры, иначе тресну. Чего за балаган устроили? Антон, как по струнке, ставит Олю на ноги, а сам весь напрягается и выдавливает лёгкую улыбочку. — Ничего такого, мам, честно, я просто подошёл посмотреть, как проходят дела у Оли. — честно отвечает он, даже не соврав, на что мама скептически приподнимает бровь. — Убедился, что всё нормально? — ей кивает, а она в ответ. — Ну всё тогда, иди в комнату. — Да ма-ам, — парень подходит к женщине и включает всю свою обольстительность, которой он обладает, конечно, если она ещё есть. — Я понимаю, что ты переживаешь за меня, мне очень приятно, правда, только, как по мне, ты чуть-чуть перегибаешь. — стреляя глазками выдувает губы, точно обижен иль расстроен. — Я чувствую себя хорошо, тем более повязку ты мне поменяла, рука работает. Мне очень скучно там, можно я помогу хотя бы чем-нибудь? Карина неодобрительно заглядывает в глаза сыну, долго молчит и вздыхает, но потом отмахивается от него. — Делай, что хочешь. Только потом не жалуйся мне. — Понял, мам, спасибо большое. — он шустро целует Карину в щёчку и заключает в объятия, на что она нежно проводит рукой по спине. — Ну всё, отлипни от меня, вот пристал, — тихо хихикает она, пока Антон дует губы. — Можешь пока помочь Оле с украшением, а потом оба зайдёте ко мне, поможете нарезать салаты и там по-маленьку. Дети кивают ей, после чего она уходит обратно, приступая к своим делам. — «Пожалуюсь маме, пожалуюсь маме!». Ну чего, пожаловалась, а? — Антон ехидно улыбается, на что получает язык от сестры. — Ладно, что ты ещё хотела сделать? — Зал украсить, только там папа, — чуть тише проговорила она, растеряв свой запал и украдкой поглядывая на реакцию старшего, — но я могу его попросить уйти, если что. — Не нужно. Что-то ещё осталось, помимо зала? Девчушка перекатилась с пятки на носок и задумчиво оглядела всё, после чего мягко улыбнулась. — Можем лестницу украсить, тоже мишурой. Антону стало легче, и он довольно кивнул, сразу же приступая к работе. В зал бы не хотелось заходить сразу, особенно если там папа. Он знает, что ему ничего не скажут, даже не посмотрят на него, но всё равно мысленно уже представляет, какая там атмосфера будет царить. Лучше уж оттянуть встречу. Да и выгонять его будет неправильно, это и его дом тоже, он может находиться где хочет. Стараясь не сильно думать об этом, он вздыхает. Какое-то настроение потихоньку появляется, просто если учитывать всё произошедшее, слишком сложно настраивать себя на хороший лад. Но Антон понимает, что ему это необходимо, не будет же он тухнуть. Он с Олей шустро договорился, что она будет заматывать, а тот крепить, точнее, она сама сразу взялась за дело, ну а Антону ничего не оставалось. Закрепляя конец мишуры скотчем, он наблюдал за шустрой сестрой, которая переплетала перила так, словно они вместе с украшением сливались в одном едином танце — разгорячённом, шустром, пылком и желанном. Блестючки отдавали отблески, пока свет лампочки падал на них. Столько всего в миг заставляет вспоминать Антона, чем же ему полюбился этот праздник. Этим трепетом, ожиданием, красотой и волшебством он питался каждый раз накануне Нового года. Все плохие мысли и происшествия отходили на второй план. Он всегда считал, что нужно встречать праздник так, как он хотел бы провести весь следующий год, а значит весело, радостно, счастливо и по-особенному. Такие мысли сразу подняли ему настроение, и он, улыбаясь, смотрел на Олю, которая подзывала его закрепить конец. Конечно, закончив с лестницей следовало уже зайти и украсить последнюю комнату — зал, но в груди всё щемило и туда не хотелось ступать. Однако, Антон же не трус? Естественно нет. Собрав всю волю в кулак и состроив что ни на есть отчужденное лицо, он ступил первым за порог комнаты, поставив на пол коробку с различными игрушками. Дело было запарное, ибо тут должна была ещё находиться и ёлка, которую тоже нужно украсить, от чего минут тридцать те точно затратят. Петрову очень хотелось сфокусироваться на мыслях по поводу работы, но он не мог не уловить этого едкого взгляда со стороны отца, хотя, он готов поспорить, он кинул этот взгляд рефлекторно. Когда видишь внезапное движение откуда-то, так и хочется глянуть. Но этого хватило, что бы он напрягся всем телом и сжал зубы поплотнее. Спокойно. Всё нормально. Он вздыхает устало и потирает шею, глядя на сестру, которая тоже вся подобралась и смотрела на него чуть ли не с мольбой разрешить ей прогнать отца. Антон качает ей головой и улыбается слабо. — С чего начнём? С ёлки или просто с украшения всего вокруг? — ему тяжко даётся говорить непринуждённо и спокойно в присутствии отца, ведь тот день ярко впечатлся в память, от чего всё ещё трясёт. — Давай с ёлки, всё равно тут и украсить нечем. — глухо подаёт голос и отворачивается к коробке та, как в удостоверении к своим словам. Она была права, там довольно скудный ассортимент, хватит лишь на украшение ёлки, и то, с натяжкой. Антон хмыкает и треплет её по голове ободряюще. Прав был и он, когда подумалось, что атмосфера здесь будет удушающей. Сглатывая ком хватает снова коробку и движется прямо. А прямо отец. Сидит и невозмутимо смотрит фильм, словно не он днём ранее засадил ему нож в руку. Захотелось горько усмехнуться ему в лицо, но он сдержался и молча прошёл к месту, где будет стоять ёлка. Оля спешно прошла за ним и стала потихоньку вытаскивать конструкцию, отдавая тут же брату. Это смогло занять его голову и он молча стал собирать, точно лего. Уж наловчился Антон давно, этой ёлке было столько же, сколько и ему, если не больше. Держится она правда хорошо, выглядит тоже презентабельно. Собрать вышло быстро, украшать же надо было долго. Есть одна черта у Оли, очень раздражающая, но Антон ничего не говорит, ведь это его сестра. А черта то точно от матери, они обе любят делать всё так, как хочется им. Их мнение верно, остальное не волнует. Конечно, у девчушки это проявляется не так часто, как у матери, первая всё же может немного по-упрямиться лишь в таких вещах, как украшение. Самое главное, как же проявляется данная вещь? Да на деле легко и просто, к примеру, Антону очень нравится чередовать цвета ёлочных игрушек, ведь одинаковые в ряд лично для него кажется очень странным, но какая ж там разница, что нравится братцу, когда есть мнение малютки Оли? Та часто переставляет игрушки так, как вздумается ей, что по вертикали все будут красные, что по горизонтали, если ей захотелось, уже ничего не изменить. В подростковом возрасте голубоглазого они часто из-за этого ругались, ведь Антон хотел найти компромисс, пока Оля его даже не слушала. Так что украсить ёлку было невозможно, их силком оттаскивали от неё родители и украшали уже сами, без всяких пререканий. С возрастом он стал уступать сестре, всё же, она ещё маленькая и этот праздник для неё не менее важен. Пусть будет по её прихоти, он уже взрослый для этого. Вспоминает он об этом каждый Новый год и тепло улыбается, наблюдая за тем, как сестра украшает всё сама. Он больше не вмешивается, даже не ставит звёздочку на самую верхушку, ведь Оля ловко пододвигает к себе стул и справляется на ура сама. Всё сама. Антон подтрунивает над ней, говоря, что с парнями тоже будет а-ля сама, на что она от него отмахивается и говорит, если надо, будет и сама. Она и правда может, но Петров не позволит, уж такое дурачьё ей в парни не годится, которое будет разрешать делать всё самой. Последним штрихом было обволочь их ёлочку гирляндой и подключить к розетке, это дело благополучно оставили ему, хоть и с нежеланием. Справиться с этим стоило минуты, а то и меньше, после чего девчушка с превеликим удовольствием хватанула вилку, позабыв о своём одолжении, подбежала к розетке и посмотрела на брата такими счастливыми глазами, от которых он всегда таял, по-глупому улыбаясь. — Я включаю на раз-два-три! — завидев лёгкий кивок со стороны старшего, она трепетно улыбнулась и не без восхищения стала смотреть на ёлку, в ожидании того, как на ней запляшут несколько десятков цветов. Антон тоже затаил дыхание, переглянувшись напоследок с сестрой и точно также переводя свой вектор внимания на предмет перед ним. — Раз… Она приподносит понемногу к разъему вилку, шаркая ею об обои, но шустро находя нужное место. — Два… Счёт идёт коварно и медленно, точно желает она растянуть этот момент как можно больше и дольше. Уголок губ поднимается вверх в качестве усмешки, но Антон всё так же неотрывно смотрит, ведь вот-вот… — ..Три! И яркий свет бьёт по глазам, но до одури приятно. В бешенном темпе загораются один за другим цвета, от красного до жёлтого, от него — до зелёного, а от зелёного до голубого, каждый цвет желает задержаться на подольше, восхищая своим оттенком. Оля радостно взвизгивает в моменте и подбегая к брату обнимает его радостно, он же в ответ, улыбаясь ей что ни на есть искренней улыбкой, которой только обладает. Казалось, словно он вечность не улыбался кому-то, да и в принципе. Столько всего отвратного случилось, что он бы не захотел улыбаться больше никогда, если бы не его любимый праздник и близкие люди. Оля, мама, Бяша… Он им безумно благодарен. Невольно хотелось вновь проплакаться от нахлынувших эмоций, но Антон лишь шмыгнул носом и чмокнул сестру в лоб, мягко оглаживая её за щечку. — Ты большая умница, Оля. Теперь у нас самая красивая ёлочка во всей деревне. — он ласково теребит косичку её, а она лишь широко улыбается и обнимает того за шею, закрепляя и усиляя объятия ногами, которые крепко замкнула у того на спине. Некоторое время он ещё любуется на переливания цветов, но для себя резко замечает то, что не хотелось бы. Зелёный цвет. Как будто по чьему-то приказу все остальные цвета потухли на мгновение, лишь один он мигал. Сердце сжалось, точно в тисках, и Антон нахмурился, не веря своим глазам. Лампочки были как те самые глаза, тёмно-зелёные глаза, ставшими родными, но вскоре же чуждыми. Были они будто настоящие кристаллы, редкие, особенные. Сморгнув несколько раз он понимает, что ему показалось, ведь все цвета на месте и точно также светили, как парой минут ранее. Хватая себя за голову пускает лёгкий смешок. Неужели бредит? Устало трет шею и подхватывая Олю на руки, натянуто улыбается, молясь, что бы та не заметила его смену настроения. Он шагает на ватных ногах прочь из зала. — Ой, Тоша, куда мы это? — она немного отстраняется и улыбается ему. По телу проходит тепло, с которым смотрела Оля на него каждый раз. — К маме. Помнишь, она просила заскочить к ней и помочь? — А, помню! Салатики будем делать? — Да. Твоё любимое оливье тоже. — от названия та воспряла духом и приказала брату двигаться шустрее, ибо салатики не ждут. Он хоть и хмыкнул, но повиновался. На кухне мама уже во всю хозяйничала, мало того, что убрала всю кухню до блеска, успела приготовить обед и постепенно подготавливать список еды, которая будет присутствовать на столе. Опустив сестру на ноги, Антон, конечно, решил поинтересоваться, в чем заключается их задача, на что Карина молча втюхнула им по ножику, дощечке и усадила нарезать кубиками картошку, морковь, варёные яйца и многое другое. Что ж. Ничего нового, каждый праздник одно и то же. Оля на деле не сильно любит с этим всем возиться, но точно знает, что маму это не волнует. Тем более во время процесса она разбалтывается и говорит чересчур много. В принципе, как обычно. Помимо салатов, Карина хотела сделать курицу, запечённую в духовке. Не каждый Новый год она готовила её, но когда всё же решалась, дети готовы были её расцеловать. Уж Антон уверен, что вкуснее ни у кого нет и не будет. На сегодняшний день Петрова не сильно решила заморачиваться, пока лишь салаты. А вот что будет твориться на следующий день... Тут уже нужно готовиться морально. — Я хотела ещё вам сказать, что чуть позднее, ближе к вечеру, поедем в пригород. — разорвав тишину и свист чайника, она вызвала вопрошающие взгляды детей. — Накупить нужно многое, колбаски какой-нибудь, сыр, что бы чесночный сделать. Шампанское, соки, ну и там по-маленьку. Карина любила говорить «по-маленьку», когда дело касалось чего-то масштабного, так что Антон с Олей уже смирились. Но на деле это не так и плохо, давненько они никуда не выбирались семьёй, ибо большее время все были заняты работой, учёбой, своими заморочками. Это улыбнуло парня и он кинул короткий благодарственный взгляд на маму. Она же уловила его и подмигнула по-доброму. Скидывая все овощи в одну кучу, Антон подметил, что стало безумно комфортно. Просто так молча помогать, пока по радио слабо играют предновогодние песни, заставляя расслабляться под таким натиском. Несколько минут назад парень и места себе не находил, когда же на данный момент чуть-ли носом не клюёт. Его состояние, конечно, замечает Оля, отчего с усмешкой поглядывает. — Тош, а говорил, что спать не хочешь, а-ля недавно спал. Ещё чуть-чуть и лицом макнешься в оливье! — какой-то издевательский тон читался в голосе сестры, от чего он лишь закатил глаза, не желая как-то комментировать её стебы. — Может, ты пойдёшь, отдохнешь? Всё равно много чего делать сегодня не собираюсь. — внесла и свою лепту мама, показывая, что переживает. — Да нет, меня просто немного разморило, песни такие убаюкивающие по радио включили, — парень улыбается тепло, на что Карина посмеивается. — не смейся, мам, я полон сил на деле. Антону молча кивают, так и показывая, что мало верят. — Мы всё равно почти закончили, так что, скоро ляжешь спать. — обнадеживающе проговаривает Оля, хмыкая от кислой мины брата. Ему не нравилось, что его опять гонят в кровать, когда он с такой тяжестью смог себя вытащить из её оков, а точнее маминых. — Ну уж нет, буду делать что угодно, но точно не спать. — Я проверю, не дай бог увижу, как ты лежишь на кровати. — в шутку проговаривая, мама получает порцию усталых вздохов, из-за чего больше улыбается. Поболтав ещё какое-то время, Оля ушла к себе в комнату, наводить марафет в самой берлоге, а после уже и на себе. Антон же так шустро не сбежал, его попросили ещё немного помочь, там протереть, то принести, это подготовить. Но он и не был против. Всяко лучше, чем вновь думать о плохом. А у него только одно на уме, никогда ещё на своей памяти столько не тревожился. Новое место с новыми переменами. Явно не хорошими. Парень хмыкает устало, подавая матери посуду, на что она треплет его ободряюще. — Спасибо тебе, иди в комнату, отдохни всё же. Антон так и поступил, удаляясь в комнату. В кровать он правда не лёг, сел за стол, желая восстановить то, в чем он по правде был хорош. Искусство — одно из вещей, которое приносило Петрову наслаждение, умиротворение и покой. Он упивался, окунался с головой, часами не выходил из комнаты, пока не будет доволен итогом. Но после переезда и это изменилось. За всё это время Антон взял в руки карандаш от силы раза два, один раз, когда рисовал Полину, второй, когда пытался нарисовать сестру, в качестве подарка Оле. Но ему не понравился итог, выкинув кусок бумаги куда подальше, забил на эту идею. И теперь Антон вновь сидит, размышляет и понимает, что не подготовил для неё ничего, пока она во всю хвастается своим подарком для него. Тяжело вздыхает, рукой трет щеку и смотрит на подготовленный лист с карандашом да ластиком, но в голову не лезет тот самый ангельский образ сестры, который хотелось передать во всех красках. И на деле не знает он вовсе, выйдет ли рисовать. Рука не болит, но он и не напрягает её сильно, что бы понять уровень проблемы. Портрет требует много времени, оно есть, а возможности – не совсем. Уж Петров тянул до последнего, из-за чего корит себя, ведь если бы только взялся раньше, смог всё. Набираясь моральных сил и терпения, решает, что себя погнобить он успеет, а делать дело надо прямо сейчас. В ходе работы старается игнорировать боль, которая моментами всплывает, но даёт перерывы время от времени.***
Вечер наступает стремительно, на часах было часов шесть, а на улице уже темно. Антон не так давно отлучился от карандаша, разминая свою руку. Перерывов пришлось делать очень много, ведь рана недавняя, а нагрузка слёту. Придётся снова заменить повязку, ведь по ощущениям рана стала кровоточить сильнее, но об этом попозже. После того, как он приедет домой. Растирая себе лицо и протяжно зевая, как почуяв, в этот момент забегает Оля, нарядная и раззадоренная, из-за чего Антон чуть не грохается со стула, закрывая альбом слишком резко, тем самым привлекая внимание любопытных светлых глаз. — Тош, там мама просила тебя звать уже, скоро поедем, только папа соберётся, — говорила она с полуулыбкой, глаз не сводя с альбома брата. Он же ей улыбается дежурно, кивнув и выпроводив под предлогом того, что ему нужно переодеться и пусть та не глазеет. Почти попался. Или попался? Петров вздыхает тяжело, треплет свои патлы и залезает в шкаф, в поисках презентабельной одежды. Его рассеянность даётся ему боком. Хочется выть. Но как-то подбадривает мысль о том, что скоро он будет кушать с превеликим удовольствием всякие вкусности, специально игнорируя тот факт, что для начала надо это приготовить, как раз ему. Он хватает первые попавшиеся вещи, которые висели на вешалке, шустро одевается и вяло спускается вниз. Там стоят родители вместе с Олей, пока все обуваются, Антон не отстаёт и присоединяется к ним, делая всё чересчур расторопно. Таких же спешек как у него ни за кем не наблюдается, из-за чего ему приходится поумерить пыл и молча разглаживать края куртки. Душное молчание, которое хотелось деть куда-то подальше, но он понимал, от этого ещё далеко не скоро избавиться. В самой машине уже разговоры шли лучше, по крайней мере Оля с мамой переговаривались о разном, то о готовке, то о том, как украшен красиво дом, то о продуктах, которые следует купить и о всяком таком. Новогоднем. Свою лепту вносил и Борис, но редко, заставляя сына вздрагивать ненароком. Снег шёл беспрерывно и его было очень много, считай по колено, Антон слышал восхищенные вздохи Оли, как она тыкает пальцем по стеклу, из-за чего тепло улыбался. Всё же, ощущение приближающегося Нового года есть, ведь это всё проявляется в маленьких вещах, мелочах, таких родных и знакомых. За это ему и полюбился этот праздник. Сестра себе покоя не находила, ведь она давно не была в шумных местах, уже успеваешь отвыкнуть от бурной жизни, будучи в деревне. Даже если пригород, очень непривычно. И Антон полностью разделяет её чувства, просто старается держать лицо. Постепенно для себя он подмечает, что угнетающие мысли словно остались там, позади, в его доме, в школе, в них. Приезжают довольно быстро, хотя отец говорил, что могут быть сильные пробки. Нет, они действительно были, но не такие уж и большие. Во все праздники так, из-за чего неудивительно. Всей семьёй они заходят в супермаркет, мама берёт тележку и начинаются долгие бродилки по магазину. Само собой, такого рода времяпрепровождение очень уматывает, особенно когда список велик. Обычно Карина отправляет каждого за определёнными вещами, после поисков которых они возвращаются и получают новую порцию. Бродить по всему супермаркету уже для них неудивительно, но каждый раз уматывает изрядно. Приходится терять часа два, а то и три, что бы найти всё нужное, просмотреть различные товары, которые могут в дальнейшем пригодится, так что трата денег на улёт. Карина довольно упёртая в своих желаниях, как и Борис, частые ссоры из-за не умения приходить к общему решению или компромиссу. Ожидаемо, это тоже касается покупок. И это тоже влияет на время, которое будет затрачено. Антона это очень раздражает, ибо те ругаются даже из-за вкуса чая, когда можно уже купить два. В данный поход всё обошлось довольно гладко, всё ещё не оттаявшие Петровы укоризненно смотрят на отца, словно призывая к стыду, который, к удивлению, проявляется, но в крошечном размере. По крайней мере, Борис мало говорит и мало спорит, из-за чего всё по вкусу матери. Сладости взяты, всякие мелочевки в виде специй, колбасок, сыров тоже, хлебобулочные изделия и многое другое тоже приобретено, отчего душевное состояние Карины представляет собой идеальность. Она почти сверкает энтузиазмом, чего не скажешь о её детях, которые знатно умотались. Антона просят в последний раз сходить за молоком, пока они пойдут к кассе. Парень кивает устало, но всё же двигается к молочке. Высокопроцентный никто в семье не пьёт, так что оптимальный вариант – полтора процентный. Супермаркет правда восхищает своей величиной, он бродит довольно долго, учитывая, что это его обычный шаг. Становясь рядом с молоком, глазами старается выцепить заветное число с процентом рядом, как раз цепляя такой в моменте и радостно улыбаясь. Везёт похоже, ведь осталась одна бутылка, вся такая для него. Антон хмыкает со своей мысли, протягивая руку в сторону нужной вещи, как её хватает чья-то нежная, женская рука с аккуратным маникюром и парой колец на руках. Петров замирает и мгновенно поворачивает голову, встречаясь взглядом с карими напротив. Всё по правде ощущается как в заезженных фильмах, которые часто смотрела мама, отчего он глуповато улыбается. Некоторое время они оглядывают друг дружку со взаимным любопытством, после чего девушка всё же решается заговорить первая: — Извини, тебе тоже нужно молоко? — банальный вопрос, но Антон машинально кивает положительно. — Ага, и именно это. — облизнув в моменте иссохшие губы, скользит глазами по внешним чертам, подмечая тёмные волосы, веснушки на лице и пухлые губы. Девушка по-настоящему привлекательна, что не уходит с его глаз. — Мне тоже, да и я всё же взяла её первой. — она дежурно улыбается ему, закидывая в свою тележку бутылку, не позволяя и слова сказать против, да и делая это с такой грацией, что он невольно засматривается, даже пялится. Антон немного теряется и трет шею, растерянно глядя в дерзкие глаза напротив: — Верно, я не претендую, уже твоё молоко. — странно было так развивать диалог с незнакомой девушкой, из-за чего ему хотелось отдернуть себя, однако слова сами выходили один за другим, точно словесный понос хватил. — Спасибо, красавчик, удружил. — лёгкий подмиг и та осматривает с ног до головы Антона, точно запомнить решила, но более ничего и не говорит, качнув бёдрами и удалившись с поля зрения его. Уж такого поворота он не ожидал, да и растерялся как малец. Однозначно ему нравится лишь Полина, и так всегда было, их расставание вовсе не означает, что тот может переключаться на других, да и он не собирается, однако аура этой девушки была очень притягательной, интересной. Дерзость цепляет, развивая чистый интерес и не более. У Антона только так. Она совсем отличается от Полины, она дерзкая и возможно немного нахальная, пока Морозова остаётся нежной, хрупкой и неприкосновенной. Естественно, сказать точно, что из себя представляет та брюнетка он не может, но какое-то мнение она о себе выстроила и если подметить, она до боли ему напомнила о Пятифане. Долго об этом всё равно не стоит думать, ведь Антон более чем уверен, что это их первая и последняя встреча. И если приходить в реальность, он проебал последнюю бутылку молока. Петров хмыкает досадно, но не отчаивается, ведь поступил как джентльмен, уступил даме, но теперь придётся брать двух процентный и выслушивать недовольства мамы. Возможно, это столкновение того стоило. На кассе его уже ждали родители с сестрой, которые постепенно выкладывали всю их гору, Антон подоспел вовремя, завидев заранее хмурый взгляд матери, прикованный к бутылке. — Мам, да, я знаю, но его там не было. — сразу же стал оправдываться он, опустив нюанс, в виде веснушчатой дамы. — Да как не было то, в таком большом супермаркете? — она возмущённо смотрит на сына, пока он упорно кивает. — По крайней мере, на полке было пусто. Карина вздыхает устало, но от молока не отказывается, продвигая тележку вперёд. Уже через пару минут семья Петровых вышла на улицу, которая вся так и сулила праздником. Забавные спешки людей, задорный смех, горящие окна с гирляндами, падающий и кружащий в воздухе снег, вылепленные снеговики, дети, играющие в снежки. За это Антон тоже полюбил Новый год. Лицо трогает улыбка и он вздыхает мечтательно, пока его руку приобнимает сестра. — Тош, — она ласково подзывает его, глазками хлопая, из-за чего парень сразу улавливает намёк на какую-то её хотелку. — а ты сможешь мне сейчас пойти и купить гематоген и аскорбинку? Мне прям жутко хочется! Петров хмыкает весело и чмокает её в макушку, положительно кивая головой. — Могу, конечно, только с пакетами помогу и пойду. Тебе какую? — С клубничкой, пожалуйста! Девчушка раззадорено улыбается, довольная направляясь в салон машины, пока сзади неё плетётся сам Антон. Погрузив два пакета в багажник, он встречается с изучающим и тяжёлым взглядом, отчего хмурит брови. Борис неспешно вытягивает две купюры, не разрывая зрительного контакта. По телу Антона будто током ударили, он весь сжался, но принял деньги, нервно теребя заусенцы. Ему хотелось попросить денег у мамы, явно не ожидая, что вклиниться сам отец. Борис долго не простоял, подхватив пару пакетов в руки и стал размещать покупки. Антон же молча пошёл в сторону аптеки, без лишних слов. Его всё ещё колотило от каких либо взаимодействий с ним, ведь он каждый раз видел этот момент с ножом. Он проглатывает ком в горле и треплет свою макушку, яро вздыхая. Возможно, в скором времени он станет не так воспринимать его в штыки, но однозначно никогда не простит. Аптека была не далеко от супермаркета, отчего он шёл неспешным шагом, прокручивая различного рода мысли. Естественно его цепанула та дама, и мысль, что она похожа на Рому, только в женском обличии. Может и не до конца внешне, но характером, предоставленным его взору, точно похожа. Он в начале тоже был довольно дерзким и резким, только позже стал более мягким, но всё равно старался держать лицо. Это всё равно Пятифан. Антону нравилось, когда он давал слабину, ведь тогда он был живым, но ещё сам он ни разу не видел его убитым, на грани слез. Мысли вновь в этом русле, но Петров будто уже не может остановиться, его искренне интересует как он сейчас, как собирается проводить Новый год, как у него с самочувствием, позабыв о том, что его, вообще-то, недавно били. Всё из-за крепкого убеждения, что он заслужил. В этих перемешивающихся думах он дошёл таки к аптеке. Заходя внутрь Антон вдыхает запах таблеток, временно прикрывая глаза, а после открывает. И очень жалеет. Его будто пригвоздили ногами к полу, выбили весь воздух из лёгких, он смотрит, не верит своим глазам. Панический страх захватывает его волной. Антон щипает себя за руки, чувствуя, словно его подташнивает, а живот крутит и внутри скручивается тугой узел, предвещающий беду. Перед ним Рома. Оттенок лица от здорового переходит к белому, почти синему, он несмело ступает вперёд, желая встать как можно дальше, что бы не увидел, не обернулся вдруг. Ему панически страшно сейчас говорить с ним. Они сейчас не в том положении. Ему не страшно за то, что ему снова могут въехать, ему страшно за его реакцию, страшно, что он может вновь взвиться, ошарашиться. Что Антон снова встретится с его глазами. С его отчаянным видом. С его болью, которую причинил сам Петров. Почему же Рома в аптеке, почему сейчас, почему именно сегодня? Много вопросов, ни единого ответа. Ему и не скажут, он понимает почему. Антону остаётся лишь тревожно смотреть на чужой, такой родной, знакомый затылок, еле улавливать слухом, как он дышит, как шуршит его кожаная куртка. Все чувства осязания словно обострились в раз, вызывая большую тревогу, бурю. Рома оплачивает покупки, складывая в пакетик и под конец благодарит фармацевта. Это означает, что он сейчас уйдёт. В мыслях проносится, лишь бы он не увидел, не обернулся. В голову лезут панические решения, даже самые абсурдные, к примеру, взять и спрятаться за рядом стоящую пальму. Лучшая шифровка. Он бы ударил себя, за такие тупорылые мысли в таком моменте, но может лишь тяжело сглатывать слюну, которой было чересчур много. Момент как в замедленной съёмке, сердце стучит громче и быстрее, сжимаясь чересчур больно, глаз не может оторвать от Ромки, а он же в свою очередь поворачивается. Всё сжимается внутри и будто перекручивается с огромной силой, отчего Антон сипло выдыхает. Он видит такую же бурю эмоций напротив. Неверие, отторжение, мимолётная грусть и конечно же – злость. Антон предполагал такую реакцию, но, его больше всего зацепило одно. Убитый вид. Он правда был потрепан, но этого не было сильно видно за его маской безразличия, она треснула лишь на мгновение, когда он встретился глазами с Антоновыми. Ему тяжело. Но Антону не легче. Пятифан как побитая собака, которую бил собственный хозяин, ей обидно и злостно, но от этого она не может перестать его любить. Так и у них, только Рома никогда этого не признает, да и Антон, на деле, тоже. Желваки сразу появились на чужом лице, хмурые и отточенные брови, которые самим видом уже давали повод испугаться, стылый взгляд. Антона бегло оглядели, словно в чём-то удостоверившись и он почувствовал себя мишенью. Безумно неловко и нервозно, что к щекам приливает кровь. Антон чувствует, что Рома собирается что-то сказать, и не обязательно плохое, но не хочет, упрямится, продолжает показывать своё пренебрежительное отношение ведь это заслуженно. Петров не сомневался с самого начала, что Рома будет топить. До талого. И ему плевать, если он не прав, перегибает, он отстоит за Полину. Это вызывает уважение. Но в то же время тоску. В глубине души он расчитывал тогда на другую реакцию Пятифана. Уже ничего не воротишь. Рома смотрит на него ещё некоторое время, после чего вздыхает рвано, громко, кидая тихое и едкое: «пиздец». Это словно дёргает Антона за нервы. Ему не хочется с ним говорить, ведь ничего нормального из этого не выйдет, но он правда слишком долго варился в раздумьях, мыслях, что бы не желать быть с ним хотя бы рядом. Антону бы очень хотелось простого разговора, обычного, который у них всегда проходил. Душевно. В той самой курилке, где они стояли облокотившись о рамку, разговаривая о всяком, пока Пятифан скуривал сигарету, а то и две, Антон бы жался к его плечу, пока куряга трепал его волосы, оставляя осадок запаха сигарет. Ему очень не хватало этого. Для себя в неведении касается рукой чужого локтя, словно невиданное им двигало, хватает так отчаянно, сразу ощущая, как напрягается тело напротив, как Рома встаёт как вкопанный. Антону очень тяжело, ему буквально дурно. Ощущает и мысленно, как Пятифан вскипает, заслышав щелчок челюстей, которые он сжал покрепче. К нему поворачиваются профилем, пальцы начинает покалывать от волнения, а одна из рук немеет полностью. Ракурс безумно красивый, думается ему в панике. И вновь идиотские мысли. Рома угрожающе смотрит, а после выдаёт хрипло, грубо: — И че надо? Мало досталось в прошлый раз, добавки захотел? — шипит он, а глаза так и искрятся плескающейся бурей. Словно внутри вихрь, тайфун, который унесёт всё прочь. Антон осекается, но руку ещё задерживает, моргает глупо, от чего до искр бесит Пятифана, который сейчас был уж похуже бешенной собаки. Это всё видно, за каждым нервным подергиванием, сжатыми кулаками. — Н-нет, извини... — глухие извинения действуют как красная тряпка для быка, от чего Роман рявкает, так небрежно и грубо, как часто разговаривал с теми, кто был ему не по душе. Часто хотел набить таким рожу. Антон как никто другой об этом знает. — Сука, ну так отпусти меня уже! — рычит он точно разъяренный зверь, вырывая свою руку и уносясь прочь из аптеки под аккомпанемент колокольчика, висящего на двери. Фармацевт, всё это время наблюдающий, прокашливается, несмело улыбаясь Антону, а он словно умер на месте. Больно, непривычно и до безумного тяжело. Он глазами провожает удаляющуюся фигуру, губу поджимает и просит гематоген с оскорбинками, в глазах пелена, а из груди словно вот-вот вырвется сердце. Гнусно, обидно и грустно. Он не был готов его увидеть так быстро, так спонтанно и так непонятно. Он готов себе нахрен оторвать руку, ведь если бы не она, если бы он не рванулся, мог бы хотя бы обойтись без такого диалога. Ему на деле уже хватило простого «пиздец», что бы расстроиться. Но нет, нужно было добавить изюминки от себя, в конец растоптав всё настроение. На руке всё ещё оставалось чужое тепло, которое ощущалось даже из под куртки. Антон оплачивает покупку, забирает витаминки и уносится прочь. Сердце побаливает, а на душе пакостно, хмыкает он тихо, точно в неверии. Позже срывается лишь на отчаянный смех, смешанный с болью. Из него один не цельный диалог выбил все силы, ничего не принёс, кроме боли и грусти, запутавшихся мыслей и эмоций. В машину он садится никакой, мягко отдавая сестре её гематоген с аскорбинкой. Присутствует ненавязчивое желание поскорее оказаться дома и лечь в кровать, ибо он чувствует себя неважно. Как услышав эти мысли, Борис трогается, наконец держа путь обратно. Антон позволяет себе расслабиться и задремать.***
Тридцать первое декабря влетело с ноги, ведь утром мама подняла всех на уши, будучи полного энтузиазма, заглядывая в лица своих измученных детей. — Не стройте такие лица, бегом умываться и на кухню! — этот приказной тон, который не терпит возмущений, Антон очень хорошо знает, отчего тащит сестру в ванную комнату. Там, вместе с ней, он чистит рассеяно зубы, роняя впридачу каплю зубной пасты прямо на ковёр. На это Оля хихикает глумливо, Петров же трет свои сонные глаза и мычит недовольно. Не такой это и хороший праздник. Он оттирает недоразумение чуть позднее, подгоняя сестру заканчивать мылить лицо и идти на кухню, пока Карина совсем не разозлилась. Вчерашний порядок на кухне кажется сном, ибо на данный момент всё везде забито продуктами, кастрюлями, тарелками, приборами, сервизами, пока на фоне бегает взбаломученная мама. Антон вздыхает до того устало, что Карина грозится кинуть в него полотенце, если он вдруг захочет слинять. Деваться некуда, только помогать. Одной из первых задач было пропылесосить, протереть пыль, поставить стол, накрыть скатертью, только потом всё выкладывать. Столом и пылесосом заниматься Антону, остальным – Оле. Шустро разбегаясь кто куда, по своим делам, каждый поглощён работой, обмолвившись лишь парой фраз. С этим справились быстро, особых сил не приложив, самим адом было всё подготавливать, раскладывать, приносить в зал, но из плюсов было что-то растаскивать и скрывать улики, поедая что-то очень лакомое. Карина, конечно, несколько раз ловила их на этом, грозила по рукам надавать, но это не останавливало их. В моменте Антону звонит Бяша, чему очень рад первый, отчего забивает на хлопоты и удаляется в прихожую. — Привет, — весело проговаривает бурят, — ну че, на, как дела? — Привет, всё нормально, вот помогаю маме на кухне, — поглядывает из-за спины как раз туда, — а ты там как? — Тоже работой завалили? — он хмыкает понимающе, что прям таки и чувствуется как тот улыбается. На вопрос ему положительно отвечают. — Я нормально, пробиваюсь. Мама как узнала, что придёт Ромка, вообще накрыть решила шведский стол, на. — он сконфуженно вздыхает, чем то шурша на фоне. — Сочувствую, удачи тебе. — более сухо говорит, чем хотелось бы, ведь вчерашний случай всё ещё держится в голове. Бяша держит какую-то долгую паузу, после чего будто что-то кладёт себе в рот. — У тебя всё хорошо, на? — интересуется аккуратно, словно может спугнуть. — Ну да, что за вопросы? — Да чё-то будто не то. Случилось чего? — догадливость Будаева даётся боком, на что Антон вздыхает. Знает, что всё вывалит как на духу. — Случилось. — Ну и чего у тебя там уже произошло, на? — невозмутимые вопросы как-то расслабляли, ведь на фоне Игорь то и дело, что чем-то шуршал, будто бы фантиком каким. — Скажу, если прекратишь шуршать. — спецом решает его подколоть, получая порцию возмущений. — Да бля, Тоха, на, у меня тут фольга нихуя не открывается, а ты мне тут! Пиздюк, не тяни кота за причендалы, на. Антон смеётся в пол голоса, пока Игорь что-то бубнит себе под нос. — Ну, если уж не тянуть, то я вчера встретил Рому. — сконфуженно проговаривает, очерчивая рукой на обоях какие-то узоры. Минутное молчание, шуршание на фоне тоже прекратилось, из-за чего Петров напрягся, немного хмурясь. — Пиздец нахуй, на. — единственное, что смог он из себя выдавить. — Ещё какой пиздец. — подтверждает молча. — Этот ебланоид ничего не сделал? Не сказал, на? — волнение слышалось в чужом голосе, отчего было приятно. — Ну, сделал, но я считаю, что заслуженно. — Бля, да ты считать просто не умеешь, не неси пурги. Что сделал то, на? — голос грубел с каждым словом, явное негодование отголоском проносились в ушах. — Мы в аптеке встретились, в пригороде которая, закупаться ехали, Оле захотелось гематогена и оскорбинок. Ну я и пошёл, а там он, — весь этот момент сам всплывал в голове, как будто смотришь фильм. — Ахуеть можно, вас че, сила притяжения связывает там что-ли, на? — Бяш, замолкни, — такой подкол заставил закатить глаза, лишь потом приступить к рассказу, — я надеялся, что он не обернётся, но хрен там, обернулся, ещё посмотрел так, сказал мне «пиздец» и хотел слинять. — Пизде-ец... — реакция Бяши довольно красноречива, как успел подметить Антон, из-за чего тяжело вздыхает. — Че это хотел, не слинял, на? — Неа, я его остановил. Ну знаешь, рефлекторно, даже подумать не успел, а моя рука уже на его локте, и вцепился ещё так, — Антон треплет себя по голове и мычит досадно, стыдясь своего поступка. — Ну ты конечно, жжёшь. Я прикинул ебло Ромыча, на. — он хмыкает чуть веселее, пока Антон не разделяет таких эмоций, тот страх, который он испытал, Игорю не понять. — Он так на меня посмотрел, что я думал, там меня и закопает. Оставалось только лопату в руки дать. — трет шею устало, запрокидывая голову назад и опираясь ей о стену. — Спросил: «Что, мало тебе было, нужно добавки?» — Бля-ять, — Бяша тянет мат и мычит досадно, ударив так по столу, что слышно на другом конце, — хули он такой еблан, на! Совсем мозги расплавились что-ли. — Не знаю, Бяш, вроде его лучший друг ты. — с намеком на то, что кому и знать, так это ему. — А толку то, ты скажи мне? Этот барин-баярин всё равно каждый раз такую хуйню выкидывает, на, что мне кажется, будто это я не с ним рос. —возмущение было ярым и полным недовольства. — А под конец он отдернул руку, сказал «отъебись» и ушёл. — он ощущал себя маленьким мальчиком, который стучит маме на кого-то, кто его обидел, но знал, что рассказать Бяше об этом не плохой вариант. — Не, ну этот фуфлыжник у меня получит, че это за, на, недотрога фарфоровая. — подкрикивает он, наверняка из-за эмоций от услышанного, всё также усердно возясь с фольгой. Петров хихикает уже в который раз, отведя глаза к потолку. — Блин, заболтал ты меня со своим Ромкой, на. Везде этот петух, пыжусь для него, говоришь мне ты тоже о нем, что ж, на, такое то. — он бубнит возмущенно и вздыхает устало — Я, вообще-то, сказать хотел, что проебался малясь. Сорян, я тебе вообще нихера не приготовил в качестве подарка. — его голос звучало грустно и досадно, на что Антон мягко улыбнулся. — Значит квиты, я тоже на деле. Да и вообще никому не сделал считай, кроме Оли. — Тогда, — он продержал паузу, похоже, наконец справляясь со своей несчастной фольгой. – неужели, блять. — слышится как разворачивают поспешно рулон и Бяша, словно резко вспомнив, продолжает. — А, предлагаю просто подарить в следующем году что-нибудь друг другу, на. Антон бы согласился, если не мысль о том, что они выпускаются, а после разъезжаются кто куда. Это заставило на мгновение затосковать. — Бяш, обязательно, только вот, выпускаемся же. Не знаю насколько вероятно, что мы будем общаться. — он понимает, что возможно ему прилетит за его слова, но ведь ничто не исключено. — Ну началось колхозье утро, — отстраняя от себя телефон вздыхает громко, после вновь приближая гаджет. — убери своего этого пессимиста, всё у нас будет, должен мне будешь ещё и портрет мой заделать, на, а то ахуел в край. От обнадеживающих слов тепло, приятно, мягко, ему нравится, что Бяша его заверяет, ведь это значит, что ему тоже важен Антон, важно, что бы он был в его жизни и в дальнейшем, не глядя на последний год учёбы. — Хорошо, уговор. — улыбка трогает лицо. Антона зовут только сейчас, да так громко, что аж уши заложило. Он спешно прощается с Игорем, желая провести ему хорошо время, пока сам удаляется помогать дальше. Разговор с приятелем облегчил его тяготы, ему легче, когда хотя бы кто-то рядом есть с ним, выслушивает, поддерживает и помогает. Ему больше ничего и не нужно. Ребята незадолго до ссоры обсуждали, кто придёт на огонёк, так называемое празднование Нового года перед, либо прямо в праздник. Планы были грандиозные, каждый уже был готов притащить выпить, принести гитару, диско-шар и многое другое. Если Антон правильно понял, их план кто-то либо прошелестел, либо кто-то спалился, из-за чего Лилия Павловна отменила огонёк. На деле она ещё и сама бы не смогла присутствовать, а та конкретно боится оставлять их одних. Мало ли что начудят, она класс свой знает. Возможно это немного радует Антона из-за того, что ему не придётся видеться снова с Пятифаном и встречать его цепкий, голодный взгляд, которым он осматривает всего Петрова полностью. От воспоминаний по телу проходят мурашки, жутковато. Но в то же время ему безумно грустно от этого. Ему хотелось бы отпразновать в последний раз, как следует. Но, похоже, не в этой жизни. Антону претит мысль о том, что они ещё будут праздновать их выпуск, наверняка это будет самым лучшим его воспоминанием, даже если он будет в раздоре с Ромой и Полиной. Но, наверное, он всё слишком утрирует и срезает на нет. Неизвестно, как всё обернётся, судьба коварная штука.***
Подготовка проходит незаметно, быстро, о тяжёлой работе могут только напоминать затекшиеся руки и забившиеся ноги, которые мучают с каждым неровным шагом. К вечеру они всё успели, стол ломился от количества еды, невольно думалось, что это всё не влезет. На деле так и есть, просто как обычно всё не тронутое окажется в холодильнике. За это Антон тоже любил Новый год. Некоторое время назад они все разошлись по комнатам, разоделись по-наряднее, вышли все довольные, в особенности Оля. Её два хвостика оставались такими же, только расположились чуть выше и были кучерявыми, похоже, не обошлось без плойки, но сестре очень шло. Мама же была в утончённом платье, таком нежно-голубом, которое было ей к лицу. Макияж же был дерзким, что улыбнуло Антона. Ядерно синие тени и красная помада на губах. Девушки всегда любили красоваться и наряжаться подолгу, особенно в праздники, ведь любили выглядеть безупречно. Наступал момент обмена подарками, из-за чего раззадоренная девчушка весело болтала ножками на диване. Антон сидел тоже в приподнятом настроении, ведь успел дорисовать портрет Петровой младшей, которым очень гордился. Конечно, обычно они дарили подарки после курантов, однако Оля настойчиво просит сейчас, и вроде как уговорила, но пока Карина только тяжело вздыхает. — Мам, давай и правда отдадим подарки сейчас? — внёс и свою лепту Антон, встав на сторону Оли. — И ты туда же? Меньше Оле потакай. — вздыхает устало она, разливая по бокалам шампанское. — Ну так почему бы и нет? Подарки от этого свою значимость не растеряют. — парирует он, взяв изо стола куриный рулет. Карина молчит немного, точно в раздумьях, а после машет им рукой, что обычно означает «делайте, что хотите». И они резво оглядывают друг друга, чмокая с двух сторон маму в щеку и направляясь по комнатам. Оля чуть не спотыкается по пути, ведь подол платья довольно длинный, пока сзади её придерживает Антон, ведь не дай бог разобьёт себе что-нибудь. Через пару минут они встречаются уже в зале, коварно оглядывая друг дружку, пока Карина посмеивается от их взглядов. — Давайте уже, чего тянете? — Пусть Тоша первый! — Нет, первая ты, у меня слишком хороший подарок. — Нет, у меня лучше! Петрова качает головой и тяжело вздыхает, аккуратно вытаскивая из рук Антона листок, чему он не противится, послушно хватая его и показывая своё творение. Оля бегло и заворожено его оглядывает, в ходе чего её лицо приобретает растерянный вид. — Тоша... Это так, — она аккуратно берёт в руки листок, пока у Антона замирает сердце. Ему по-настоящему страшно увидеть её реакцию, ведь он не знает, понравится ли ей. Даже если он очень старался, — красиво, —детский голос отдаёт по ушам, после чего его улыбка лезет на лицо, тёплая, тронутая. Оля обнимает его крепко, звонко чмокая в щечку, чему он больше радуется и покручивает её. Наступает её очередь дарить подарок. Она немного мнётся, но позже несмело вытягивает пакет. Антон вопрошающе смотрит на неё, но послушно его берёт, тут же заглядывая внутрь. Первое, что бросается в глаза, так это надпись: «любимому и самому лучшему старшему брату!». Он чувствует, как лицо чуть ли не трескается от улыбки, затем видит сам подарок. Там лежат варежки и шарфик, в нежно-пастельном оттенке, которые он сразу достаёт и примеряет. Оля смущённо смотрит на него, тоже перенимая его настроение. — Я долго думала, что тебе подарить, и мы вместе с мамой решили, что это хороший подарок. — честно сказала она, ножкой очерчивая ковёр. — Это не то, что хороший подарок, это самый нужный и замечательный. —бесцеремонно лезет с обнимашками, а сестра и не против, виснет на нём, обнимая за шею. Никаких тревог и беспокойства, Антону очень хорошо. — И у меня есть подарок тебе, Антон, — ласково говорит Карина, на что он вопрошающе вскидывает бровь. — мы его вместе с твоим отцом сделали, возьми. — она протягивает коробку с карандашами и альбом, заразно улыбаясь, а сердце Антона чуть ли не ухает вниз. Слезы на глазах застывают, он принимает подарок и молча обнимает Карину. Возможно, этот праздник и не настолько плох в этом году. Антон кидает взгляд на отца, который всё это время молчал, он выглядел угрюмо, но на лице всё равно была лёгкая улыбка. Парень посчитал нужным поблагодарить и его, отчего кивнул ему и сказал почти губами благодарность. Но, этого хватило Борису, что бы он улыбнулся.***
На улице было темно, фонари еле горели, иногда мигая чересчур много. Дубак стоял невыносимый, но Пятифанову было по боку. Мысли клубились не покидая его с того самого дня, как он обо всём догадался. Весь мир словно посерел в миг. Это было странно и непривычно, до боли непривычно. Рома вздыхает тяжело, нащупывает в кармане кожанки пачку сигарет, новых, не тех, которые он курит обычно. Ему эти нравились намного больше, чем те, ведь всё же он жалел денег на нормальные, хотя Бяша ему много раз говорил, что если и курить, то не фуфло какое-то. Парень хмыкает от мысли о нём. Он к нему и собирался, но перекурить надо. В последние дни он часто ходил в магазин за сигаретами, долго думал, мама подметила его угрюмый вид, стала беспокоиться, не заболел ли он. Да видимо заболел, раз так печётся по поводу Антона. Рома потирает шею, достаёт сигару и наконец приподносит фильтр к губам, обхватывая чересчур сильно. Зажигалка стала работать плохо, ведь грозила тем, что скоро закончится, но Пятифан забил на это, пару раз потрясывал и всё работало исправно. Он прикрыл рукой огонёк, пока снежинки кружили вокруг, предвещая бурю чуть позднее. Наконец, поджигая сигарету, останавливается у забора и удачно облокачивается на него. Он растягивает удовольствие, прикрывает глаза. На душе дурно и гадко, но он не сильно хочет этого показывать. Вроде как он добился того, чего добивался столько лет. Взаимности. Вот она, Полина, теперь его. Но почему это ему не приносит того счастья, о котором он думал? Он грезил, мечтал, убивался блять, спать не мог спокойно, не думая о ней. Каждая вещь подаренная когда-либо ей имела для него большое значение, каждый взгляд, каждый миг проведённый с ней был раем. Почему же после того дня всё теперь так? Ромка признавался. Ещё давно. Он сказал ей, что любит её, а она его мягко отшила. Мягко. Как она умела. Такими глазами на него смотрела, точно не верила в услышанное, ещё так переспросила, словно не услышала. Парень трет глаза грубо, рвано вздыхая, пока рядом с ним появляются клубки пара. Он знал всегда, что такие как он ей не нравятся. Пятифан гоповатый, некультурный, ни разу не бравший книжки в руки, грубый и агрессивный, совсем не подходит для Полины. Но Антон... Он ей безумно подходит. И Рома признаёт это. Признал ещё тогда, когда предложил временное перемирие, так почему же он сделал так? Зачем так поступил? Почему предал
