Новое тату

      — Тогда на плече. А вот насчет того, что это будет… Например, ворон?       Рокэ свел брови. Идея показалась до такой степени избитой, что стало как-то даже обидно, если не оскорбительно.       — Хм. Думаешь?..       Ричард словно прочел его мысли, мягко рассмеялся.       — Считаешь, банальщина? Ты одновременно и прав, и нет. Сегодня что угодно может быть банальным, от абстракций до портретов и классических полотен. Но я не гонюсь за оригинальностью. Не в этом дело.       — А в чем? — заинтересовался Рокэ. Ему, как и большинству критиков, работы Ричарда как раз казались очень даже оригинальными.       — В искренности, — серьезно ответил Окделл.       Рокэ не сдержал улыбку. Что-то в словах Ричарда зацепило, подкупило. В конце концов, все знали, что на родовом гербе Алва, пока аристократия еще существовала, как класс, красовался ворон.       — Ты мастер, тебе виднее. Так что делай, как сочтешь нужным.       Ричард устроил Рокэ на кресле, напоминающем по сложности ракету-трансформер. Уложил его локоть на специальный подлокотник.       — Ты же никогда не бил тату?       — Нет.       — Это больно. Я работаю без обезболивания, по тысяче разных причин, включая качество рисунка и личную философию. Тебя это не смущает?       — Я не боюсь боли, — отрезал Рокэ чуть резче, чем планировал.       — Прости, я не думал тебя задеть, — легко отозвался Ричард. — Дело не в страхе — в дискомфорте. Многие его не любят, хочется красиво и сразу.       — Я не так наивен и понимаю, что такое татуировка, — уверил Алва.       — Ну и отлично. Тогда с богом.       Было больно. По-настоящему, а главное — долго. Нет, боль не была нестерпимой — скорее, какой-то… неизбежной. От жужжащей машинки, от бьющей в живое тело иглы было не увернуться, не скрыться. И боль нарастала.       Ричард работал в технике фрихенд, лишь наметив специальными маркерами некие одному ему понятные границы и штрихи будущего рисунка, так что смотреть особо было не на что, потому Рокэ закрыл глаза, откинувшись в кресле, и попытался занять себя мыслями о делах. Не получалось. Он действительно не боялся боли — ни физической, ни моральной, да и в целом отличался безупречной выдержкой. Но эта выматывающая, раздражающая, навязчивая боль не давала отрешиться от нее, не позволяла уйти в свои мысли.       — Сколько примерно времени делается татуировка? — спросил он, просто чтобы отвлечься от жужжания пыточного инструмента в руках Окделла.       — По-разному, — тут же отозвался Ричард, словно был не против поболтать. — Зависит от того, кто сколько выдержит. Я могу работать до семи часов, после рука уже не будет такой верной. Это тоже индивидуально, у каждого мастера по-своему. Знаю тех, кто, увлекшись, способен работать сутками. Но и тех, кто больше четырех-пяти часов принципиально не бьют.       — А сколько обычно терпят клиенты? — заинтересовался Рокэ.       — О, кто как. Тут разлет огромный, кто-то и все семь часов сидит, кто-то выдерживает два-три, а кто-то — час, и то на пределе.       — И как быть в таких случаях?       — Да как обычно: час бьем, пару недель заживаем и продолжаем, — ответил Ричард. — Мы так одному парню били рукав — вместо привычных пяти-семи сеансов вышло чуть ли не двадцать.       — А тебе самому… Ну, ты готов с такими работать?       Ричард на секунду поднял взгляд, отведя иглу.       — А почему нет? Человек не виноват, что тяжело переносит боль. У всех разная чувствительность. К тому же для того парня это был важный этап борьбы с пережитым насилием.       — О… Вот как. — Рокэ помолчал. — Тебе это важно, да?       — Помогать? Конечно, — улыбнулся Ричард, стирая кровь с кожи Рокэ и вновь принимаясь за рисунок. — Мне повезло быть любимым сыном и братом. Не всем так везет, и это несправедливо.       Рокэ почему-то смутился — словно коснулся чего-то очень личного. Перевел тему:       — А есть какие-то менее болезненные места и какие-то совсем ужасные?       — Ужасные? — Ричард тихо рассмеялся. — Забавное слово. Одно из самых ужасных мест — ключицы. Невыносимо просто для большинства. Ну и вообще все места, где рядом кость. Многие еще с трудом переносят тату на внутренней стороне бедра — там не то чтобы очень болезненное место, скорее психологически тяжело, и кожа тонкая, нежная, легко раздражается. Даже от протирания специальным мылом и постоянного стирания крови там бывают натертости. Один из клиентов просил его самым настоящим образом привязать, чтобы не дернулся случайно и не вышел жуткий партак, именно при работе на внутренней стороне бедра.       Рокэ прикусил изнутри щеку, пытаясь удержать лицо. В паху взорвался огненный шар, в горле пересохло.       Он помолчал и, лишь совладев с голосом, спросил:       — Привязать? А так вообще делается?       — Ну, кресло позволяет, хотя, конечно, это все-таки экзотика, — подтвердил Окделл.       — Ключицы, места возле кости, — повторил Рокэ, просто чтобы не думать про руки Ричарда на внутренней стороне бедра. — А еще?       — Шея, хотя и не в такой степени. Ну и слизистые, конечно. И гениталии. Впрочем, такое бывало все-таки крайне редко, обычно я не берусь за подобные заказы. А, и никогда не наношу тату на лицо.       Алва прикрыл глаза. Ну вот, отвлекся, называется. Мало того, что он лежал на кресле, к которому Ричард, оказывается, кого-то привязывал, и говорил с Ричардом о боли, слизистых и гениталиях. Теперь к его мучениям прибавилась еще и эрекция. Просто отлично.       — Ты хорошо держишься, — похвалил вдруг Ричард.       — М?..       — Кожа достаточно тонкая, но ты даже не морщишься. Привык держать все в себе?       — О… Как-то не думал об этом, — растерялся Рокэ.       — Знаешь, у меня на днях был здоровенный байкер, из таких, которые на себе мотоцикл легко унесут. Так он плакал, матерился и звал маму, — хмыкнул Ричард.       — Шутишь?       — Нет, серьезно. Не все считают своим долгом быть безупречными. — Ричард вновь на миг оторвался от рисунка, поднял взгляд, встретился глазами с Рокэ. — Я представляю, как воспитывают сегодня сыновей, да и дочерей, в семьях вроде наших — твоей и моей. Но у меня в студии людям можно быть собой, я отношусь к этому исключительно положительно.