Потерянное время

Открыть глаза было неимоверно трудно, и желание сделать это уменьшалось с каждой секундой нахождения в жарком и охваченном огнём сознании. И появившаяся небольшая связанность мыслей и ощущений готовилась потеряться вновь, потому что так и не поднявшиеся веки словно упрашивали повторно предаться такому спасительному, хоть и мятежному сну, который всё же наступал, всё откладывая момент тяжелейшего сейчас действия. Вновь прекращались все чувства, так и не открывались глаза, и лихорадка, охватившая всё тело, больше не могла столь ярко восприниматься, пока беспокойно задремавший разум не осознавал её. Но снова наступали моменты просветления, и попытки разомкнуть веки безуспешно повторялись по-новому, в то время как вокруг так очаровательно пахло. И стоило только в чуть прояснившемся иногда уме проскочить спутанным мыслям об этом, как желание противостоять сну пропадало совсем. Открывать глаза больше нисколько не требовалось, не надо было перебарывать себя и свои возможности для этого отныне бесполезного усилия, не нужно было волноваться о боли во всём своём существе. Ведь хотелось только дышать и задыхаться этим запахом, его вдыхая всё больше и больше, пересохшим языком едва умоляя его источник не уходить и не покидать этого места, в котором снова так хотелось заснуть, будучи укрытым этим пахучим и превосходнейшим шлейфом. В него хотелось зарыться, в нём хотелось утонуть, скрюченными неподатливыми пальцами постаравшись впиться во что-то, что издавало этот аромат, в котором так хотелось находиться. И приходилось стонать и скулить, сбивчивыми бормотаниями, отнимавшими последние силы, на краю сознания между сном и явью просить остаться рядом и чувствовать, как после этого запах становился сильнее и ярче. Что-то вокруг переменялось, и тело словно чем-то сковывали, лицо часто покрывая чем-то влажным и небольшим. И значит, можно было больше не стараться, глаза спокойно оставлять закрытыми и спать-спать-спать, среди агонии муки и болезни пребывать в нежнейшей неге, покуда всё вокруг так пахло, покуда можно было не стремиться вернуться в реальный мир. Но с каждым новым пробуждением сознания раскалённость в теле стихала, хоть горячий свинец так и оставался в голове, переполнив её до предела и сделав непослушной и временами будто набитой роем пчёл. Но даже жужжание их многочисленных крылышек уже не могло заглушить звуков, что доносились откуда-то извне, особенно в те моменты, когда возобновлялась старые призывы к источнику запаха не уходить. -Я здесь, Бровастичек, здесь. Я никуда от тебя не уйду, Санджи. Ну чего ты боишься таких глупостей? Я тут с тобой и буду рядом навсегда, никогда я тебя не покину. Как же я могу оставить свою лисью Поварёшку одну? Ты же и так слишком долго без меня был, слишком уж много времени, Санджи, - звучало где-то поблизости и прямо совсем ужасно рядом, когда это еле-еле удавалось понять и какое-то странное чувство того, что это уже было, вспыхивало в уме. Но, наверное, это были мгновения предыдущих уговоров, которые столь сильно смешались в памяти, что казалось, будто такие же неопределённые и размытые слова уже когда-то произносились, помогая выбраться из пелены забытья и нескончаемого страшного сна. Сна, в котором его то и дело покидали, оставляя один на один с тут же накидывающейся на него кошмарной болью. -Отчего ты так сильно заскулил, Завиток? Стало хуже? Мой бедный болеющий лисёнок, скоро всё пройдёт, скоро ты поправишься, Чоппер очень старается и даже позволяет мне оставаться здесь. Он говорит, что раз метка прижилась, то моё присутствие тебе поможет… Ты же моя молчащая обо всём Завитушка, мой любитель хранить всё в себе, - как-то приглушённо и горько снова раздалось над ухом, но сон уже накидывал свои оковы на сознание, что так встрепенулось и перепугалось, предавшись обманчивым воспоминаниям. Морфей властвовал безраздельно. Но даже он был бессилен, когда после множества прояснений ума, попыток утопиться в таком манящем запахе и вжаться в его источник, что что-то ласково и кротко бормотал, веки, напоминавшие по своей тяжести каменные заслонки со скрепившими их металлическими прутьями ресниц, всё же задрожали настолько, что стали чуть приоткрываться, вынуждая вернуться в мир вокруг и замученно заскулить, ведь остывающий в голове свинец так неприятно ощущался. -Потерпи ещё немного, малыш, боль утихнет, Чоппер старается. И всё будет хорошо, всё потом будет прекрасно, только, прошу, ещё чуть-чуть потерпи, совсем немного, лучший папочка, - сонно и жёвано, словно владелец голоса сам проигрывал сну, безвольно отдаваясь в его объятия, как и прежде прозвучало прямо около самого уха, заставляя чуть пошевелится, чтобы посмотреть на того, кто это говорит. И едва распахнувший свои ресницы Санджи, пытаясь вглядеться в существо перед собой, немного поерзал в его руках, тяжёлой головой отодвигаясь слегка подальше и стараясь сфокусировать взгляд. Что-то зелёное и до ужаса знакомое виднелось перед глазами, некое привычное лицо находилось прямо перед носом, и именно владелец этого бормочущего лица сжимал его в своей хватке, при новых неразборчивых словах в дремоте посильнее притягивая к себе заключённое в его руках тело. -Легче… Будет легче, Бровастик-лисёночек, чуть подождать ещё, и я подожду вместе с тобой… С тобой, - окончательно сдаваясь в плен сну, который будто раньше не мог одолеть его очень долго и сильно вымотал бессонным состоянием, спутано проговорилось напоследок, когда сделавший глубокий вдох хозяин обворожительного запаха, что сам словно был пленён чем-то подобным, был всё же рассмотрен и опознан. -З-зоро? – сухим и будто покрытым рытвинами пустыни горлом, чудом смог вымолвить Санджи, ощущая, как собственный голос словно царапает его глотку, принуждая умолкнуть и хранить молчание, к тому же раз говорить было не с кем. Ибо замученный тигр с чёрными кругами под глазами отнюдь не выглядел в эту минуту как тот, кто может проснуться от малейшего шороха. Нисколько не был похож сейчас на человека с чутким сном Ророноа старший, но хриплый звук собственного имени, что раздался скорее в прекрасном сновидении, а не в зримом и ощутимом мире, вмиг побудил его открыть свой хищный глаз, сон вынуждая с криками поражения сбегать с поля боя. -Зоро? - в удивлении видя перед собой всё же сумевшего проснуться тигра, снова со скрежетом прошептал лис, пока ему казалось, что из-за произносимых слов по его горлу текут кровавые реки из этих самых растревоженных и пересушенных пустынных расщелин. Но еле-еле думающий сейчас о чём-либо кок, вопреки боли и немощи связок, неосознанно повторял имя мечника, в то время как сам мечник, мину удивления и неверия переменив на радостное и ликующее облегчение, тянул губы в тёплой улыбке, этими самыми губами спеша при этом прикоснуться ко лбу напротив. -Я сейчас же позову Чоппера. Сейчас всё будет, помощь придёт, - негромко и до странного приглушённо произнёс Зоро, словно он боялся звучать хоть на чуточку громче, будто он понимал то, что любые шумы сейчас усиливаются во множество раз в голове. И совсем непонятно, и даже скорее сумасшедше для кока, мечник постарался приподняться на койке вместе с ним, стараясь ни на дюйм не отстранить от себя переставшее быть таким горячим тело. -Чоппер! Бровастик проснулся! Он даже узнаёт лица! – шепотом кричал Ророноа старший, заставляя нечто за столом дернуться и распрямиться, изумлённо помотав своей рогатой головой, будто в полном непонимании происходящего и поисках того, что издавало звук. -Проснулся? Проснулся?! Прости, Санджи, Зоро дурак полный, прости и проснись снова, - скорее спя, чем бодрствуя, скомкано пробубнил Чоппер, не сумев долго держать свою голову вертикально и со звучным шлепком уронив её обратно на стол, от этого удара всё же проснувшись под возобновившиеся призывы тигра. -Сан..., - начал было громко вмиг встрепенувшийся в своём кресле доктор, что тут же понизил свой голос, принявшись медленно разворачиваться к кровати. – Санджи? Санджи! Наш большой лисёнок! Я сейчас же подойду к тебе! Прибавляя к тигриному странному шёпоту ещё и свой спешный и взволнованный, торопился приблизиться к только пришедшему в себя коку Чоппер, предупредительно стараясь действовать как можно тише, пока на всё это всё смотрели с небольшим, едва заметным и еле уловимым в выражении лица шоком. С трудом ещё мог воспринимать происходящее вокруг себя Санджи, больше кивками и слабыми поворотами головы отвечая на задаваемые ему вопросы и бесполезно пытаясь удержать всё ускользающее сознание, в котором была только одна мысль. -Нет, шума в ушах нет, - неимоверно длинную для себя фразу с усилием промямлил кок, больше не желая противиться себе и не задумываясь о последствиях, приткнулся лицом к груди придерживающего его в чуть приподнятом положении Зоро. Этот запах сейчас был очень нужен. Он был чрезвычайно необходим, и медленно прикрывая свои глаза, лис вдыхал его, от его нот ощущая, как уменьшается полная разбитость в теле, которую становилось намного легче переносить. -Зоро, - в бессильной радости произнёс снова засыпающий Санджи, уже не ведая, как ласково и мягко улыбались ему, в руках старясь держать его, как можно нежнее и бережнее, сон снова гоня прочь и лазарет делая самой пахучей комнатой на корабле, что уверенно и верно держал курс к сказочному рыбному морю. На всех парусах мчался по волнам Таузенд Санни, рассекая их килем и всё плывя вдаль к поварской мечте, пока его дети слонялись повсюду тремя маленькими тенями, из которых одна всё время бойко и решительно командовала двумя другими, не разрешая им и на минуту повесить свой нос, в то время как в лазарете уже достигали этой цели. И снилось – снилось так, будто он был там воочию или слышал в подробностях от того, кто был там точно и бесспорно – снилось коку его заветное море, что пахло солью и сильнейшим мечником. Всюду был свет солнца на поверхности, а нырнёшь под неё – мириады самых разных рыб. Все они в одном месте! Все в одной толще воды плавают неторопливо, изредка поглядывая на такого редкого тут гостя человека, что, по сторонам часто озираясь с восхищённой улыбкой, кого-то пытается позвать, ему желая показать всё это великолепие. Ведь он где-то здесь рядом, его присутствие чувствуется повсюду. И именно же с ним, как и с кем-то ещё, позабытым здесь под водой, хотелось смотреть на всё это. Кто-то ещё должен был быть сейчас прямо тут, будучи ещё одним свидетелем этого чуда и исполнения мечты. Кто-то точно должен быть рядом! Кто-то такой давно знакомый и родной. Ведь нельзя же в одиночку оказаться здесь, не может человек достичь самого сокровенного, сделав этого без того, кому так отчаянно хотелось это показать. Цель достигнута, мечта исполнена, Олл Блю перед глазами и слёзы на них. Но лишь чаще и чаще крутится в стороны голова, ищется повсюду тот, кто где-то спрятался. Хозяин этого слившегося с морской солью запаха просто обязан быть тут! Ведь вот оно Олл Блю, вот оно счастье, и о нём хочется кричать кому-то. Хочется рассказать о щемлении в груди и разделить этот неземной восторг с кем-то. Хочется! Но вот только Зоро не обнаруживается нигде. Приходится метаться повсюду, пальцем тыкая то в одну, то в другую рыбу, головой поворачивая во всех направлениях и всё надеясь показать это подводное богатство мечнику. Но никто так и не разделяет восторга, плывут мимо безразличные рыбы, и крик зарождается в груди. Ведь неужели после всего Олл Блю придётся смотреть в одиночестве? Разве это море не достойно ещё множества восхищённых взглядов? Разве не заслужило их?! А он сам? Разве он не заслуживает смотреть на него с кем-то ещё? Почему же всё сложилось так? Почему такая желанная мечта, и всё это искрящееся под солнечными лучами море предстаёт только перед его взором? Неужели он так и посмотрит на него лишь один, в мыслях по памяти рисуя лицо Зоро и пытаясь увидеть его сейчас таким, каким он должен быть в эти мгновения, пока его присутствие всё ощущается повсюду так и не появившимся здесь призраком? И солёные слёзы, побежавшие только сильнее, смешивались с солёной морской водой, пока местные жители с блестящей чешуёй всё так и проплывали мимо нисколько не интересного им человека с болью в груди. Олл Блю было прекрасно, и во сне не знающего этого кока оно было в точности как наяву, ведь вновь и вновь повторяющий свои рассказы Зоро чаще всего остального описывал это море, о нём говоря живее и больше, чем о Лаф Тэйле, и его желая увидеть поскорей, пока в его объятиях чуть копошились, в полнейшем смятении вырываясь из сна и покидая свою мечту, не принёсшую того, чего от неё так ждали. Тихо и молчаливо лежал в объятиях мечника кок. В своих тяжёлых и безрадостных размышлениях находился лис, что, спасшись от пожара лихорадки, ужасно медленно восстанавливался от него и снова жил в лазарете, в котором его никак не покидал Зоро, что оказывался рядом в любую минуту пробуждения и был первым из тех, с кем довелось встретиться после посещения Олл Блю. -Можешь уходить. Я и без твоего запаха теперь справлюсь, - громко фыркая носом и надеясь этим скрыть слезливость в голосе, появившуюся сейчас всего пережитого под водами волшебного моря, в негодовании буркнул Санджи, нисколько не желая, чтобы его такого расстроенного видел этот тигр. -Проваливай уже. Я хочу побыть один! - напрасно стараясь развернуться в руках мечника, продолжил свои недовольства прикрывший слезящиеся глаза кок, в то время как его ничуть не думали покидать. И тигр всё лежал и лежал рядом, наконец всё же находясь поблизости, когда в сердце что-то болезненно кольнуло, напоминая о том, как одиноко было посреди рыб и водных толщ заветного моря. С кем-нибудь до ужаса хотелось поделиться своим мгновением счастья, поведать о нём кому-то, тем более если это кто-то имеет к нему непосредственное отношение. -Они так пищали и ревели, когда им было около полутора года и они едва контролировали свои превращения. Они так ползали повсюду и всегда тянулись к моим ушам своими ручонками или лапками, смотря, кем они обратились, - не желая вспоминать про такое тоскливое для него Олл Блю из сна, проигрывая чувствам и не думая о будущем, в котором он планировал сбежать с корабля, делился своими мигами счастья тепло улыбающийся Санджи, хотя бы это надеясь разделить с Зоро, что, чуть отодвинувшись от него, заинтересованно и нежно заглядывал в его лицо. – Пушистые комочки, мягкие пищащие меховые клубочки, мои крохи… Наши дети, Зоро. Слишком долго в одиночестве жил со своими детёнышами кок, слишком много эмоций накопилось в его поющем от прекраснейшей радости сердце, что сейчас хотело спеть о своих чувствах тому, с кем так и не довелось посмотреть на Олл Блю, отправившись в Северное море навстречу другому счастью и любви. И именно о них хотелось сейчас говорить без умолку, во взгляде напротив ловя понимание собственного трепета в груди и всё же видя лицо мечника тогда, когда ему доверяют самое упоенное в жизни. -И, знаешь, они все всегда были такими разными, наши птенчики, так не похоже друг на друга себя вели. И пока Соран плакал, уткнувшись в свою метёлку, Куина смело куда-нибудь всё время торопилась и ножками своими так забавно перебирала, пока Муги просто сидел и смотрел на всё, каждый раз неудачно примостившись прямо на собственный хвостик, - достоверно замечая блеск собственных глаз во внимательном взоре напротив и ощущая, как каждое его слово ловят и ждут, с небольшим смешком продолжил Санджи, делясь смехом прошлых дней и делая их участником никогда не бывшего вместе с ними в то время тигра. – И потом, наверное, потому что ему это надоело, он просто взял и скрыл свой хвостик. Вместе с твоими зелёными тигриными ушками скрыл, Зоро! Вот просто взял и спрятал и сидел уже на ровном месте. Муги не хотел учиться садиться правильно. Он решил просто хвост-полосатик убрать! И Куина с Сораном так тогда этому удивились, всё пытались звериные части Муги найти, ощупывая его головку уже без мохнатых ушек. Веришь, маленькие такие были, а заметили, что их братик изменился. Так и заснули тогда на нём все вместе, припухнув рядком друг с дружкой и так и не отыскав ещё один хвостик, и до поры не поняв, что у Муги ещё и бровки меняются. Как твои становятся, Зоро! Много чего рассказывал так загоревшийся воспоминаниями и засиявший от них лис. Всё живее и радостней становились его слова, пока он повествовал о том, как впервые учился брать в руки кухонный нож опасливый Соран, как в восторге махала палкой Куина, наслушавшись сказок про рыцарей и пожелав также иметь свой меч, которым можно защищать, и как Муги был вынужден во всех боях на палках участвовать, после ложась прямо на землю безразличным солдатиком и засыпая, чтобы отдохнуть. -А девочка наша Куина ещё хочет заниматься, а Соран, миленький наш лисёнок, занят – он говорит, что ей еду для подкрепления сил готовит. И как быть бедной малышке? Муги-то, замученный предприимчивый малыш, уже спит, и Куина, нисколько не слушаясь, всё равно попробовала разбудить его, а он так чутко спал, что глаза сразу резко и неожиданно открыл, и она крошка, испугавшись, на дерево заскочила, обратившись тигрицей полностью и всю шерстку подняв на дыбы. Только вот Куина потом всё переживала из-за платья и обещала превращаться аккуратнее, а я переживал, что у неё юбка задирается. И я ей про то, что нельзя так леди себя вести, а принцесса не понимает, думает, что из-за порвавшегося платья такой переполох. Ведь какая разница, что у неё там под подолом, главное, что у неё в руках! Это она мне такое сказала, представляешь, Зоро, и её Соран за такое, нахмурившееся тогда солнышко, едва ли поварёшкой не ударил, но пожалел. Себя вместо неё треснул и заплакал, потому что больно. А Муги, выглядя серьёзной такой булочкой, не выдержал больше, встал и обнял своего брата. А затем их обоих Куина обнимала, успокоить пыталась и меня в общую кучу звала. И потом ко мне так шесть ручонок потянулось, Зоро! Они все ко мне заторопились, и я их обнимал, кутая своим хвостом, которым они так играться любили. Зоро, они такие ангелочки маленькие, такие три счастья на ножках, которых надо перед сном в завитки поцеловать. А какие у них пипочки носиков! Зоро, ты уже нажимал на них? Они всегда, как ни обратятся, утыкаются в меня своими маленькими носиками на мохнатых мордочках! А как они в три-четыре года ими прижимались всё время! И у них шёрстка же такая мягкая-мягкая, и её всё гладишь, пока они в тебя тыкаются, и на руки после берёшь, чтобы во все места, какие можно, поцеловать…. И часто повторялось имя мечника, и много чего спешил рассказать кок, пока его так сосредоточенно слушали с несказанно ласковой улыбкой и пристальным, задумчивым взглядом, не смея перебить ни разу, пока под дверьми лазарета сидел задумчивый ребёнок, для удобства как и в детстве убрав свой хвост, и поражаясь тому, что их папочка так свободно и беззаботно общается с этим Мхом, будто он нисколько не был врагом.