Поцелуй в Зад, Поцелуева

Айылаане сложно ненавидеть людей. Такое чувство, как ненависть, можно испытывать лишь к тем, кто тебе близок, разве не так? Поэтому она точно не ненавидит Дашу Поцелуеву, которая оставила на её лице огромный синяк и неприятное чувство внутри, ведь ей плевать, да? Плевать, бить лежачую нормально, такие у Поцелуевой, кажется, принципы. Они с Дашей вообще не общаются, лишь переглядываются и раздражённо отводят взгляды, потому что они друг другу не нравятся. Не нравятся же, так? Айылаана кусает губы, когда понимает, что, возможно, Поцелуева сильнее. Это бесит до ужаса, потому что Макарова выглядит больше, массивнее. Так почему её так повалили? Она раздражённо моет за собой тарелку, потому что так правильно. Неправильно срач за собой оставлять и считать, что за тобой кто-то обязательно уберёт. Айылаана все думает о Даше и понимает, что что-то не так, когда у них очередная стычка. — Я, блять, хотела этот йогурт съесть! Макарова озлобленно смотрит на Поцелуеву, которая поедает натуральный йогурт слишком довольно. Айылаана подходит к ней и хватает за ворот пижамы, а Даша лишь закатывает глаза и показательно облизывает губы: — Ты хотела, а я съела. Всё, якуточка, не злись, а. Мелочи. Макарова же даже из-за таких мелочей взрывается, как и сама Поцелуева, это всем известно. Она недовольно рычит, пока проходящая мимо Маша Романова фыркает: — Да пососитесь уже, а! Ваше сексуальное напряжение… Карина, которая спешит за своей, как всем кажется, девушкой, обнимает её и бормочет с глуповатой улыбкой: — Маша-а, лучше заткнись, а то сейчас в тебя полетит ложка! Долиашвили утаскивает Романову и Айылаана её потом поблагодарит, потому что ну правда! Нехуй говорить очевидный бред. — Ну че, бодаться будешь, или как? Даша улыбается и подаётся вперёд, смотрит на неё с таким огнём в глазах, будто уже знает, что в схватке победит. Это раздражает до безумия. — Ты сейчас меня в зад поцелуешь, Поцелуева. Макарова поднимает её со стула, тот со скрипом отодвигается, а чертова упаковка из-под Активии падает на стол. Даша смеётся: — Прям так? Что, недоеб? Ты бы попросила, Оел, и я бы сжалилась. Все-таки мы одноклассницы, так? Помогаем друг другу, все дела… По понятиям живём. Это бесит. Бесит до скрежета зубов, потому что это цирк поганый и фарс, потому что нихуя нет у них понятий, только нерушимые и глупые принципы, которые выросли в них и засели ядовитыми шипами. Айылаана руку заносит для удара, но её перехватывают и резко валят спиной на пол. Даша локтем давит на шею Макаровой и той бы испугаться… Но не это. Не, блять, это. Она не извращенка. Оел не извращенка, блять, но стоит Поцелуевой показать, что та сильнее, стоит сжать руки Макаровой над головой, стоит надавить свободной на глотку, как внизу живота тяжелеет, а белье становится таким мокрым, что стыдно. — Ну что, якуточка, может перестанешь? Мы тут на равных условиях, уяснила? Даша поднимается и протягивает руку, мол вставай, но Айылаана испытывает омерзение и ненависть. Она поднимается резко с пола и, даже не отряхнувшись, идёт в ванную. Поцелуева кричит со смехом: — Может когда-то я и поцелую тебя в зад, Оел! Уже в ванной, закрыв за собой дверь, чтобы никто не зашёл, Макарова стягивает с себя штаны вместе с трусами и понимает, что мокрая. До ужаса мокрая от того, что её душили и от того, что она впервые за всю жизнь почувствовала себя беззащитной. — Блять, больная… Она жмурится и будто нехотя касается половых губ. Будто нехотя перед глазами чужое насмешливое лицо, на теле будто до сих пор сильные худые руки… Оел тихо стонет и прогибается в спине, ощущая, как смазка стекает по пальцам, она подмахивает навстречу своим же пальцам бедрами и умирает. От стыда и от того, как же ей хорошо. Макарова один палец вводит в себя, понимает, что узкая до жути и думает, что Даше, наверное, это бы понравилось. Понравилось бы понимать, что её никто давно не трахал. Айылаана кусает губы и едва не сносит бачок унитаза. Она усаживается на него, стянув штаны и трусы ногами, разводит их широко и проникает в себя глубже. Давит на переднюю стенку, пытается сделать лучше, приятнее, но чувство, будто не она должна это делать. «Чёртова Поцелуева. Ненавижу», — думает, забывает о том, что ненавидят только близких и ускоряет движения, пока смазка хлюпает и пока дыхание безумно сбивается. Оел никак не может кончить. Никак не выходит, хотя она вбивается в себя быстро, трёт клитор, даже воет от удовольствия тихо-тихо, чтобы никто не услышал. Рука сама ползёт к шее и сжимает её, перед глазами вновь и вновь чужие, холодные и насмешливые. Айылаана тихо стонет и зажимает между ног свою же ладонь, ощущает, как дыхание сбивается окончательно и понимает, что сошла с ума. Ну нельзя же кончать от того, что задыхаешься, так ведь? Как и нельзя испытывать мерзкое желание к не менее мерзкой однокласснице. *** Раздражение, которое Оел испытывает каждый раз, когда видит Дашу, никуда не уходит. Оно лишь растёт, как и количество времени, когда Макарова дрочит на чёртову одноклассницу. Это ощущается как помешательство, это кажется сумасшествием, потому что кончить без чужого лица в своей фантазии не выходит. Айылаана жмурится до боли и пытается забыть чёртову Поцелуеву, которая будто специально маячит перед глазами, которая насмешливо смотрит, будто понимает всё и видит. В очередной поздний вечер, когда все девочки спят, Оел понимает, что дура. Понимает, что чокнулась, потому что хочется подрочить снова. Даже в подростковом возрасте такого не было, серьёзно. Не было чёртового недотраха. Макарова осматривается, убеждается в том, что все спят и громко храпят и запускает руку под уже влажное белье. Начинает медленно ласкать клитор, разводит ноги шире под белым одеялом и кусает нижнюю губу. Айылаана за удовольствием не слышит скрип двери и не слышит аккуратных шагов. Она всхлипывает тонко и прогибается в спине, елозит бритым затылком по подушке, ощущает, как смазка пачкает все пальцы. — Ну нихуя себе, якуточка… Тихий-тихий шёпот и удивлённые глаза ночного кошмара, из-за которого внутри все переворачивается и горит. Оел тут же дёргается и убирает руку, сдвигает ноги и раздражённо шипит: — Съеби. Рядом кто-то ворочается и Макарова краснеет, боясь, что их так застанут. А Даша вдруг садится на её бедра и тянет правую руку, что ещё влажная от смазки, к себе. И совершенно развратно, смотря прямо в глаза через темноту, облизывает пальцы. Заставляет дыхание сбиться, а низу живота напрячься. — Ты больная сука, ты что… Не успевает договорить, потому что её лба касается чужой лоб, а одна рука скользит вниз, под одеяло, а затем под пижамные штаны и белье. Макарова шумно втягивает носом воздух и ощущает аккуратное прикосновение к клитору. Слышит мягкую усмешку: — Пиздец мокрая. Айылаана кусает губы и бедра сами будто разводятся. Поцелуева приподнимается, дабы удобнее было, и пальцем вниз скользит, прямо внутрь. Оел прогибается в спине и жмурится, тихо совсем стонет, на что тут же получает ладонь на губы и хриплое: — Молчи. Потому что если спалят — будет пиздец. Засмеют и заебут. Макарова только дышит быстро и неуверенно за простыни цепляется, пытается держаться и не показать, как же ей хорошо, хотя обильная смазка говорит сама за себя. Поцелуева аккуратно вводит второй палец, потому что влага позволяет, разводит их внутри, шепчет: — Узкая. Оел краснеет и мычит в ладонь Даши, а та вдруг опускает её и сжимает на пробу небольшую грудь. Футболку тянет вверх, языком по твёрдым соскам скользит: — Нравится, да? Дрожишь вся. Макарова молчит, только всхлипывает, когда движения ускоряются, когда характерное хлюпанье звучит слишком громко для звенящей тишины. Даша наблюдает за чужими эмоциями чересчур внимательно, резко вынимает пальцы, заставляя охнуть, и тут же вводит внутрь. Двигается грубее, сильнее, до хлопков кожи об кожу, а затем замечает тихо: — Любишь грубее, хорошо. Пока Оел кусает свои губы в кровь и со всей силы старается быть тихой. Она чувствует, что скоро кончит, поэтому, убирая смущение в дальний уголок своих, блять, мозгов, тянет ладонь Даши на свою шею. Поцелуева громко сглатывает и давит так, как нужно, так, как правильно. Смотрит за тем, как Айылаана широко открывает рот, чувствует, как та сжимается сильно на пальцах, будто выпускать не хочет и шепчет: — Умница. *** — Слушай, Оел, уходите с Дашей в туалет, а? Когда трахаться собираетесь. У меня итак бессонница, а вы мне даже попытаться заснуть не даёте, изверги. Романова смотрит на Макарову недовольно и та подмечает синяки под глазами. Долиашвили вновь тянет любимую на себя и Айылаана слышит тихое: — Зря сказала, а мы теперь где будем? Даша смеётся и вновь ест чужой йогурт, но Макарова больше не злится. Только цокает недовольно, а Поцелуева подмигивает: — Я тебя в задницу поцелую, не переживай.