Пять раз, когда Анри де Бурбон посещал спальню своей супруги Маргариты де Валуа, и один раз, когда Маргарита де Валуа пришла к Анри де Бурбону сама

Маргарита шаталась как пьяная. Анри и представить не мог, что она в самом деле так любит своего трусливого, лживого, непостоянного братца, что будет сидеть рядом с трупом, осыпать поцелуями его остывающие руки и лоб и рыдать горше королевы Елизаветы, что ее силой придется волочь от покойника, а Маргарита будет умолять оставить ее рядом с братом еще хоть несколько минут. Шарль не стоил ее любви и ее слез — он вообще не стоил ничьих слез и любви. Он залил кровью все, чего так или иначе коснулось его царствование, — даже свой смертный одр заплевал кровавыми ошметками собственных легких. Лувр гудел об отравлении, и Анри как никогда не чувствовал себя в безопасности. Никто не станет обвинять короля бесконечно далекой Польши, когда можно обвинить короля удивительно близкой Наварры, в особенности если он провел в непосредственной близости от Шарля все последние месяцы. За ними закрыли двери, и Маргарита повалилась с ног, словно споткнувшийся жеребенок. Анри поймал ее в объятия — ослабевшую бескрылую голубку; Маргарита опустила удивительно белокурую для ее черноволосого семейства голову ему на плечо, залепетала: — Он умер, умер мой Шарль, он умер, мой бедный, мой любимый братик. Я приношу несчастье, приношу несчастье всем, кто любит меня, всем… Твой брат-убийца, который стрелял по моим братьям, как по куропаткам, пока всех не перестрелял. Спасибо, что не велел подать к королевскому столу вместо жаркого. Хотя в каком-то смысле так оно и произошло. Качая ее в объятиях, Анри наполовину донес, наполовину довел ее до постели, отнял мокрый насквозь носовой платок и принялся расшнуровывать ее траурное платье, черное, словно оперение вороны. Оно делало Маргариту похожей на Екатерину, а его мутило от любого напоминания об их родстве. Она опустила голову ему на плечо. — Ну, ну. Герцог де Гиз пышет здоровьем и радостью жизни. — И вы тоже, — горько отозвалась Маргарита и безуспешно попыталась отпихнуть его. — Уж вам-то, Анри, лучше всех известно, какая это грязная… какая омерзительная ложь! О да, в ночь Святого Варфоломея в крови были и ее, и его бедра. А еще весь Париж и половина Франции. Он усадил ее на постель, отпихнул в сторону платье. — Возьмите меня в камеристки, Марго, — сказал, когда наконец расправился со шнуровкой ее корсета. — Давайте, подышите полной грудью, не то упадете в обморок от слез. — Камеристке полагается знать, где госпожа хранит нюхательные соли, — между всхлипами ответила она. — Будьте моей наставницей, — Анри распустил завязки ее нижней рубашки, потянул вниз за ворот, обнажая плечи и грудь, поймал губами сосок. Маргарита уперлась ладонями ему в плечи. — Оставьте меня, — взмолилась она. — Я не хочу, я горюю о мертвом брате! — Однажды я тоже горевал о мертвых братьях, — на ухо ей пробормотал Анри, куснул мочку. — Но моя удивительно живая жена сгладила те скорби. — Вы мне что, мстите? — Нет, — он опустился на колени, вслепую целуя ее руки, ее бедра сквозь ткань, толкнул Маргариту, заставляя опуститься на постель. — Погасите хотя бы свечи, — в нос прошептала она. — Будьте вы прокляты, почему бы вам не пойти к своей мадам де Сов… — Ни за что, Марго. Он почти шало рассматривал ее призывно раскинутые под рубашкой белые гладкие бедра, дрожащие от суматошного биения сердца круглые небольшие груди, такие же белые, как бедра. Он накрыл их ладонями и с наслаждением смял, прежде чем лечь на нее и взять ее, Маргарита все еще то ли пыталась оттолкнуть его, то ли привлечь ближе. Ее залитое слезами лицо выражало невыносимую внутреннюю борьбу, будто возлежать с мужем — смертный грех; нет, моя душенька, это не грех, шептал Анри ей на ухо, как может быть грехом то, что благословил сам Папа и что приносит такое наслаждение. Он чувствовал ее нежный живот, где кожа касалась кожи под задранной нижней рубашкой, горячий и мягкий, чувствовал дрожь, которую рождали в ней толчок за толчком. Он представил ее живот наполненным, разбухшим от растущего плода, ее груди тяжелыми и раздавшимися — здесь, в зловонном гнилом Париже, им никак не зачать, но в Наварре, в Наварре она непременно начнет плодоносить, потому что на благословенном юге все цветет и плодоносит — от одной этой простой мысли он кончил. Маргарита всхлипывала, отвернув лицо, то ли от горя, то ли от блаженства, тряслась, как зверек. Анри привстал на локоть, медленно целовал ее мокрые щеки, заломленные в гримасе брови. Она кусала губы, словно он причинил ей боль, а не вознес к блаженству. Его член, по-прежнему внутри нее, снова отвердел, и Анри отдался похоти: тяжелым, смачным толчкам, запахам и звукам случки. — Не надо, — хрипло просила Маргарита, но он не слушал. Мертвый Шарль останется мертвым, а у них пока торжествует жизнь.