Танталовы дети

Ленинградское солнце постепенно входило в зенит, а, значит, скоро в бухгалтерии «Ленфильма» должно было разверзнуться жерло вулкана. Август выдался в этом году жарким, что было в новинку для жителей северной столицы, которые тщетно пытались спастись от обжигавших их тела даже сквозь блузки и рубашки лучей с помощью вентиляторов и распахнутых настежь окон. Регина покосилась на ярко-красный аппарат, стоявший по левую руку от нее. Работа с кипой документов, высившейся на противоположном краю письменного стола, никак не шла как раз из-за того, что женщина нервничала и не могла отвлечься от мыслей о дочери, которая сегодня утром покинула их уютную квартиру на Кемской и поехала навстречу своей детской мечте. Поезд, на котором ехала Даша, вот-вот должен был прибыть на Ленинградский вокзал в Москве, откуда ей предстояло добраться до квартиры Веры Ипполитовны Араловой, с которой Регина все эти годы не теряла связь и часто навещала. Вере Ипполитовне уже было за семьдесят, но по ее внешнему виду об этом ни один незнакомец не догадался бы: она регулярно красила волосы, не оставляя ни единого седого волоска, вне дома носила рубашки и строгие брючные костюмы. Она была, что называется, живчиком и, казалось, зачастую забывала, сколько ей лет на самом деле. Предпенсионные годы Аралова доработала в театре на должности художника по костюмам, а после выхода на, несомненно, заслуженный отдых осталась в качестве внештатного консультанта, помогая восходящим звёздам закулисья находить удачные решения. Регина, как и Даша, любила приезжать в Москву к Вере Ипполитовне. В такие дни она будто возвращалась в то время, когда известный модельер старательно лепила из нее новую подиумную звезду, а сама Регина не без удовольствия окунулась в новую жизнь и слушала ее, раскрыв рот. Тогда они часто засиживались у хорошей знакомой Араловой — Лилии Юрьевны Брик, которая спустя много лет решила судьбу трехлетней Даши Лавровой, которую мать взяла с собой в один из визитов к наставнице. Девочка с раннего детства отличалась непоседливостью, поэтому, едва маленькие ножки в мягких туфельках переступили порог квартиры Араловой, о спокойствии можно было забыть. Даша тут же ринулась на кухню, где ее тут же начали одаривать гостинцами и расспрашивать обо всем на свете. Естественно, ребенок выложил сразу все как на духу, радуясь, что ею интересовались — пусть даже и из вежливости. — Я уже в садик хожу, — с гордость рассказывала маленькая Даша. — Нас там учат петь и плясать. Мне сказали, что я хорошо пляшу! Многие близкие к Лиле Брик люди говорили о ее необычном таланте — она умела видеть в людях таланты. Неважно, какие это были таланты; она с ходу могла сказать, кто был посредственностью, а кто имел все шансы на успех. Именно после того, как Даша, совершенно не стесняясь некой неловкости, исполнила пару движений с улыбкой до ушей. — Хорошо вас там учат! — сказала Лилия Юрьевна, а после, посерьезнев, обратилась к Регине: — Отдай девочку на танцы. Талант ведь пропадает! И через пару лет, когда детские ансамбли открывали свои двери перед юными воспитанниками, выбор семьи Лавровых пал на «Юного ленинградца». Сначала Регина и Володя отнеслись к этому как к способу занять чересчур активного ребенка каким-то полезным делом, но к восьмому классу стало ясно, что сцена — это давно избранная Дашей профессия. К тому же, там, как и в любом творческом объединении подобного уровня, были простые условия: работаешь на совесть — получаешь возможность посмотреть родную страну и зарубежье, а летом отдыхаешь во Всесоюзной детской здравнице — «Артеке». Это был не обычный детский танцевальный кружок, а место, где детям давалось хореографическое или театральное образование — в зависимости от выбранного направления — поэтому родители юных талантов могли не беспокоиться за их будущее после ухода со сцены. Когда стало известно о намерениях Даши строить карьеру в этом направлении, Володя, как ни странно, обрадовался больше всех, хотя ему подобные профессии не очень нравились. Регина припомнила ему, как он обиделся на нее, когда она подумывала над возвращением на подиум, но тому было будто бы все равно: дочка для Владимира Лаврова была центром всей его жизни, как и я для его отца, Петра. Тот, можно сказать, вырастил Дашу: Регина работала, как и все советские граждане, пять дней в неделю и имела два выходных, а Володя и вовсе мог не появляться дома месяцами. Столь сильно желавший внуков Петр был вне себя от счастья, когда ему позвонили из родильного дома и сообщили о рождении внучки. Он часто сидел с ней, когда она болела, водил гулять и укладывал спать, если Регина задерживалась на работе. И потому в момент принятия столь важного решения Регина была единственным человеком, кто до последнего пытался переубедить дочь. Ей, как человеку, который долгие годы был на виду почти у всего мира, было попросту страшно: она как никто другой знала, чем может обернуться всенародная слава. Сама же она сразу после того, как вышла замуж за Володю и уехала в Ленинград, не пыталась вернуться в мир высокой моды. Ее вполне устраивало место главбуха на киностудии «Ленфильм», как и много лет назад, когда ее прислали от института на практику в «Мосфильм». И высшее образование наконец-то пригодилось. В глубине души она знала, что виновата сама, но до последнего женщине хотелось верить, что это все не всерьез. Решение Даши работать в «Березке» она приняла со скрипом, но и препятствий не чинила, ведь сделанного не воротишь. И вот теперь ее девочка ехала в Москву совсем одна. Хоть они и ездили туда довольно часто, но теперь-то Даша была сама по себе. Регина понимала, что дочь найдет дорогу до дома Веры Ипполитовны, но на душе было неспокойно. Трель телефона она услышала не сразу. Лишь спустя несколько секунд Регина поняла, что сквозь воспоминания пробивался настойчивый, противный звук. Трубку она схватила жадно, будто хотела ее съесть: — Алло! — с тревогой в голосе произнесла она. — Я уже в Москве. Здесь так шумно! — с места в карьер начала явно восторженная новым местом жительства Даша. — Как будто в Ленинграде не так, — не удержалась от смешка мать. Даша прыснула со смеху. — В Москве совсем по-другому, мам! Я уже была у Веры Ипполитовны, положила вещи и тебе звонить побежала. Хорошо, что тут недалеко междугородний телефон есть, — теперь стало ясно, почему Дашка тараторила — видимо, на обстоятельный разговор с матерью у нее не хватало денег. — Хорошо, родная. Звони мне почаще, пожалуйста. Или письма пиши, — Регина закусила алую губу, чувствуя, что готовится расплакаться от пронзившей ее сердце тоски по ребенку, который уже не был ребенком в полном смысле этого слова. — Конечно! Как только пройду вступительный в «Березку» — сразу позвоню, — заверила Даша маму. — Ну все, у меня деньги заканчиваются. Пока, мамуль! — Пока… Регина не знала, успела ли Даша услышать ее слова. Но важно было то, что все прошло так, как и должно. А, значит, теперь можно было спокойно работать.

***

По прибытии в Москву у Даши и вправду сначала заложило уши: звуков было очень много и все они были бесцеремонно громкими. Ната со Стасом, который помог девушкам с чемоданами, и вовсе были сражены наповал. — Такое ощущение, что все восемь миллионов населения Москвы пришли сюда пошуметь, — высказался Стас, шедший позади сестры и Даши. Ната пребывала в состоянии шока и жадно пожирала глазами каждый столб, каждую плиточку и каждое здание, находящееся в окрестностях вокзала. — А мне нравится, когда вокруг много людей, — возразила Ната. — Столько лиц можно зарисовать! Стас только покачал головой и что-то беззвучно пробормотал себе под нос. Сестра закусила губу и вновь повернулась к Лавровой, которая явно знала, куда им следовало идти. Вскоре они оказались у здания самого Ленинградского вокзала и взоры их устремились на дорогу, по которой проезжал общественный и частный транспорт, и на длинный, с многоярусной башенкой Казанский вокзал. Ослепительно-голубое, чистое небо казалось совершенно нереальным — в Ленинграде такое редко увидишь. Смотря на него, хотелось улыбаться, а в груди стремительно разгоралась надежда на то, что в этом сумасшедшем городе обязательно найдется местечко и для них. — Куда вы сейчас? — обеспокоенно спросила Даша брата и сестру. — Так сразу в училище! — простодушно заявила Ната. — Сейчас ведь еще идут вступительные экзамены. Сдам — и сразу в общежитие. Даша перевела взгляд на Стаса. Его младшая сестра была слишком «гладким», как выражался дедушка Петр, человеком. Ни о каких испытаниях судьбы она не думала. Только вот непонятно: было ли это зашкаливающей самоуверенностью или же обычной провинциальностью? — У нас есть деньги на гостиницу, — произнес Стас. Лаврова неловко пожала плечами. — Мне жаль, что я не могу вас пригласить к себе, — расстроенно протянула она. — Не волнуйся. Мы знали, куда едем, — ободряюще улыбнулся ей Стас. И все равно Даша теперь ощущала себя в их обществе чужой. Ей хотелось помочь тем, кого в большом городе ожидало явно больше трудностей, чем ее. Она аккуратно выудила из рук Стаса свой чемодан и оглянулась в сторону подземного перехода. — Вы знаете, куда надо ехать? — Карту купим, — парень посмотрел в сторону газетного киоска неподалеку. Он смотрел на нее так, будто уже хотел отвязаться от излишне сострадательной девчонки, а эта самая девчонка все больше чувствовала что-то похожее на сожаление. — Дашка, ты чего? — вскинула брови в удивленном жесте Ната. Она открыла маленькую сумочку, перекинутую через плечо, и достала оттуда сложенный в несколько раз листок бумаги. — Держи на память. Не знаю, сведет ли нас жизнь еще, но пусть у тебя будет… Даша поставила чемодан на землю и развернула листок. На нем был ее портрет: девушка, задумчиво подперев щеку, смотрела на мелькающие за окном пригородные пейзажи. Рисунок был выполнен несколько хаотично, одним лишь обгрызенным простым карандашом, но такая графичность ей даже нравилась. В углу листка была подпись: «Н. Волынская». — Спасибо, — улыбнулась Даша. — Надеюсь, у тебя все получится. — Я тоже надеюсь… В Москве так красиво. Не хочу обратно, в Бокситогорск, — неожиданно откровенно заявила девушка. — Не волнуйся, сестренка, не убежит от тебя никуда твоя Москва, — ободряюще положил руку ей на плечо брат. — Не поступишь в свое художественное — пойдешь на учителя рисования, в педагогический. Туда-то тебя точно возьмут! Ната обреченно вздохнула. Видно, такой вариант ей был совсем не по нраву, но исключать его было нельзя, иначе со столь полюбившейся столицей придется на долгие годы попрощаться. Если не навсегда. — Надо верить в лучшее, Стас! — сказала она, сбрасывая его руку со своего плеча, словно в знак протеста. Но тот, казалось, верил как раз в то, что сестра его пойдет учиться на педагога, а не в училище, о котором та даже говорила с придыханием. Даша ощущала нечто двойственное по отношению к Стасу: он был излишне упрямым и даже узколобым, как показалось Лавровой. Сам, как выяснилось, сразу после армии пошел работать в местный отдел милиции и считал за профессии только что-то очень приземленное и понятное, как та же учительница или милиционер. Художники, танцоры, актеры — все это для Стаса Волынского было лишь баловством, но никак не делом всей жизни. И если Ната уже привыкла игнорировать или сводить к шутке поведение брата, то Дашу это неимоверно раздражало. В то же время он поддерживал сестру и был явно за то, что бы она осталась в Москве. «Хоть на что-то твоего ума хватило!» — мысленно съязвила Даша, но наяву продолжила смотреть на них со смесью тоски и ожидания. — Кстати, раз ты сегодня решила со всем расправиться, могу дать тебе свой номер телефона. Позвони, как что-то прояснится, — вдруг предложила Даша и протянула руку в требовательном жесте. Ната покорно дала ей карандаш и блокнот, которые лежал в ее потертом ридикюле. Лаврова спешно черкнула номер телефона Веры, вырвала с характерным звуком листок и вручила новой знакомой. Сразу после этого они спустились в подземный переход, где Даша, старательно напрягая память, подсказала Волынским, куда им двигаться дальше. Одухотворенная Ната пришла в еще больший восторг, оказавшись на «Комсомольской». Правда, в этот раз Даша пропускала эти возгласы мимо ушей. Сквозь них она пыталась вспомнить свой маршрут до дома Веры Ипполитовны. В конце концов, благодаря указателям, они вышли на платформу и здесь выяснилось, что им предстояло сесть в разные составы. Дашин состав уже подъезжал, в то время как на другом пути люди еще только ждали свой транспорт. Суетливо обнявшись на прощании, Даша вскочила в вагон и плюхнулась на жесткое сидение, обитое коричневым дермантином. В носу до сих пор стоял сладкий, будто сделанный из леденцов и шоколада, парфюм Наты — не пожалела перед поездкой в Москву — и странный, похожий на эвкалиптовое масло аромат от темно-зеленой футболки Стаса. Они были такими разными, но при этом явно не могли жить друг без друга. Даша не завидовала: ей нравилось быть единственной радостью у своих родителей. Все самое лучшее — а самого лучшего отцу по долгу службы доставалось много — отдавали ей. О братьях и сестрах родители не думали: как-то Дашенька случайно нашла в ящике медицинскую книжку мамы, в которой стоял диагноз «бесплодие». Все, что она смогла найти в энциклопедии, говорило о неспособности матери рожать дальше. С возрастом Даша только утверждалась в собственной правоте: родители осыпали ее вниманием и другими дарами, потому что ее появление на свет стало настоящим чудом для четы Лавровых. И это стало своеобразным гарантом спокойной жизни для девушки. Чувства обделенности или одиночества ей были совсем незнакомы. В метро было холодно, да так, что когда Даша вышла из подземного перехода, она почувствовала, как тело ее отогревалось на августовском солнышке. Потерев руками предплечья, Лаврова двинулась по перекрестку в потоке горожан. В окнах близстоящих домов прыгали хрустальные отблески и виднелись кусочки ярко-зеленого фонарика светофора. Разноперые москвичи рассыпались в разные стороны, едва они достигли тротуара, выложенного светло-серой плиткой. Теплый пыльный ветер колыхал ее челку, а олимпийский медвежонок на белой футболке приветливо смотрел на город, громадной стеной выстроившийся по бокам его хозяйки. Завернув за угол, в скрытый в тени почти вековых деревьев с пушистыми изумрудными кронами двор, Даша внимательно стала рассматривать таблички с номерами подъездов длинной светло-голубой многоэтажки. Идеально ровные белые балконы, казалось, парили в воздухе. На площадке напротив смеялись и бегали дети, а их мамы и бабушки сидели поодаль на лавочках. — Саша, иди кушать! — услышав это, Даша испуганно дернулась и подняла глаза на угловатые «облака». На одном из них стояла дама в темном халате и кухонным полотенцем на плече. Лаврова улыбнулась и повернула к двери шестого подъезда. Когда-то и ее мама так звала с балкона на обед. Тогда все, что ее волновало — это выйти после обеда обратно на улицу. Толкнув дверь, она зашла в подъезд, освещенный неестественно-желтым светом. Узкие прямоугольные окна между лестничных пролетов были словно глотки свежего воздуха для ее глаз, изрядно уставших к пятому этажу от искусственного освещения. Наконец, ее путешествие подошло к концу и вскоре ее, уставшую и оголодавшую, приняла обрадованная ее приезду Вера Ипполитовна Аралова. — Наконец-то! Мама твоя в Ленинграде уже, наверное, с ума сходит. Клади чемодан и беги скорее, звони ей! — с места в карьер начала Аралова и всучила девушке несколько монет. Та даже не успела сказать, что у нее они есть — просто убрала в карман и решила, что отдаст, когда вернется из пункта междугородних переговоров. Бегать ей уже порядком надоело и поэтому наличие пункта недалеко от многоэтажки порадовало девушку. После разговора с матерью уставшая Даша почти что приползла обратно и села за стол, стоявший в просторной гостиной Веры Ипполитовны. Вскоре перед ними появились две изящные чашки чая с золотистой каемкой, от которых исходил легкий, эфемерный пар. В высокой вазочке с цветочным орнаментом поблескивали обсыпанные сахаром мармеладные конфеты. Даша выбрала одну, темно-красную и откусила маленький кусочек, после чего положила ее на салфетку. — Да ты ешь, не стесняйся. У тебя никогда ничего не откладывалось, — заботливо произнесла Аралова, видя, с какой щепетильностью она относилась к сладкому. — Обеда нет, уж извини, но на ужин что-нибудь сообразим! — Я лучше поберегусь перед вступительным, — возразила Даша, сделав глоток. — И, признаться честно, отсутствие обеда меня не очень сильно волнует. С ужином я вам помогу. Чай имел горьковатый привкус — не иначе, как мята, которую Вера Ипполитовна всегда добавляла в чай. Для нее это всегда был настоящий ритуал и в детстве Даша даже придумала себе, что Вера — настоящая фея, которая к их приезду всегда готовила удивительные зелья. На кухне Араловой всегда можно было найти самые разные травы для чая: не только мята, но и мелисса, чабрец, ромашка — все в засушенном или замороженном виде. — Мама до сих пор многое не ест, — добавила Даша. — Держать вес и фигуру у нее вошло в привычку. — Да, манекенщица — это навсегда! — рассмеялась Вера Ипполитовна. Лаврова затаила дыхание. Вера держала в доме старые журналы, на обложке многих из них была манекенщица Регина — «советская Софи Лорен», «самое красивое оружие Кремля» и в будущем мать Дарьи. Только вот последний титул она приобрела уже после того, как ушла из мира высокой моды. Даша недоумевала: как можно было променять славу и любовь всего мира на место главбуха в «Ленфильме». Ведь даже после рождения ребенка Регина Николаевна оставалась красавицей и при желании могла вернуться на подиум, продолжать покорять новые вершины. Но почему-то не сделала этого. Даше было обидно за мать, но менять что-то было слишком поздно. — Вера Ипполитовна, почему мама не вернулась назад? — она задавала этот вопрос почти в каждый свой визит в Москву. Она наперед знала ответ, но почему-то девушке чудилось, будто ей говорили не все. Возможно, сегодня ей удастся узнать что-то новое. Ведь она уже взрослая, не так ли? — Даш, ну я ведь сто раз уже тебе говорила: мама твоя встретила твоего отца и поняла, что любовь гораздо важнее денег и известности. Не понимаю, что еще ты хочешь от меня услышать? — Я бы никогда не променяла карьеру на брак! — воскликнула Даша и засунула оставшуюся конфету себе в рот, тут же запив чаем. Лихорадочно жуя сладость, она смотрела на хозяйку так, словно та как-то ее оскорбила. — Ну, знаешь ли… — тяжело вздохнула Аралова, покачав головой. — Пока не влюбишься, не поймешь, что для тебя действительно важнее. — Влюбляться вредно для здоровья, — саркастично заявила Лаврова, медленно складывая белоснежную салфетку пополам. — Пока стираешь носки и готовишь борщ, не заметишь, как потеряешь себя. Она вдруг скомкала получившийся толстый квадратик и разжала руку. Неаккуратный комок плюхнулся на скатерть, а Даша перевела взгляд на манекен, стоявший прямо напротив нее. Рядом, на комоде лежал плетёный небольшой сундучок, в котором Вера Ипполитовна держала швейные принадлежности и обрезки использованных тканей. Оглядев безголовое туловище на подставке скучающим взглядом, она тут же вспомнила о Нате. Почему-то Даше показалось, что она непременно бы загорелась идеей приодеть это бренное «тело». — Вера Ипполитовна, я в поезде с одной девчонкой познакомилась, — сообщила спустя минуту молчания Дарья. — Она в Художественное училище поступать собирается. Скажите, красиво нарисовала? С этими словами она вынула листок из кармана джинс и вручила Вере, которая тут надела очки, висевшие у нее до этого на тонкой цепочке. Она чмокнула губами, будто пробовала рисунок на вкус и отрицательно покачала головой. — Не поступит твоя подруга, — вынесла вердикт женщина, кладя бумагу на стол, при этом не отводя от нее взгляд. — Тона нет, анатомия тоже не такая уж и хорошая… А это азы! — Ее брат тоже думает, что не поступит, — разочарованно протянула Даша. — Хотя мне очень нравится. И проблем с анатомией я здесь не вижу! — Так ты ведь не художник, — снисходительно ответила Вера. — Неподготовленному глазу здесь все может понравиться. Только в комиссии-то сидят не любители, а профессионалы, которые знают всю теорию от «а» до «я»! — Жалко, что даже в искусстве есть какие-то правила! — резко заявила Лаврова, складывая листок и убирая обратно в карман. — По-моему, это не математика, где надо делать так, как придумали в далёком прошлом какие-то теоретики. Вера Ипполитовна расхохоталась. Ее прокуренный бархатистый смех раскатился по всей квартире и даже выпрыгнул в открытое окно гостиной. — Ох, Дашка, если б ты только знала, сколько лет я задаюсь этим же вопросом… — произнесла она и вдруг улыбка ее поблекла. Будто вмиг Араловой стало от чего-то неимоверно грустно и она вот-вот расплачется. Даша нахмурились и осторожно положила свою руку на ее, ощущая под своими пальцами россыпь мозолей — Вера Ипполитовна продолжала рисовать и даже иногда работала за швейной машинкой. — Вера Ипполитовна, с вами все в порядке? — Да-а-а… — сухо протянула она, уставившись на противоположную ей стену, около которой стоял тот самый манекен. — Эх, Дарья, знала бы ты, в какое чудесное время живёшь. У вас ведь все совсем по-другому, не так, как у нас. Свободнее, что ли… И дышится легче… Вера Ипполитовна будто стояла на краю пропасти, готовая свалиться туда и утонуть в собственных воспоминаниях. Нередко Даша слышала о молодости ее родителей, периоде, когда Вера Аралова была на пике своего влияния. Этот мир казался ей совсем другим, но пожить в нем хотя бы денёк, как хотели некоторые ее друзья, она не желала. Слишком хорошо знала, какие тогда царили порядки. И хоть сейчас большинство из них осталось, все равно «дышалось» им легче, как заметила Вера Ипполитовна. Остаток дня они провели, готовя ужин: Даша предложила сварить картошку и сбегала за банкой сельди. На небольшой кухне запахло солёным и острым. — Скоро на наши запахи сбегутся все соседи, — смеялась Лаврова, пытаясь рассмешить и Веру, которая будто увязла в болоте. Она улыбалась, говорила, но после их беседы за чашкой чая казалось, что ее не отпускало нечто очень важное. Даша с грохотом положила плоскую светло-желтую крышку на такую же кастрюлю и вытерла руки о домашние клетчатые штаны. Вдруг в прихожей разлилась трель телефонного звонка. — Я отвечу! — крикнула Даша, уже направляясь к двери. — Алло, слушаю вас! — Дашка, я не прошла! — на том конце провода послышались рыдания и шум проезжей части. — Они сказали, что я… — тут голос дрогнул и Ната жалобно хныкнула. — Я… бездарность! — Ну и ничего страшного! Подумаешь, трагедия! В педагогический пойдешь, нашла, из-за чего плакать… На фоне сестру «мастерски» успокаивал Стас и Даша сжала кулаки от злости, да так, что костяшки побелели. — Нат, ты не бездарность, — начала она. Слова поддержки ей давались тяжело: зачастую Даша попросту не знала, что сказать даже близкому человеку, а уж тому, кого знала всего несколько часов — тем более. Девушка придерживалась мнения, что человеку нужно побыть какое-то время наедине с собой, успокоиться, чтобы идти дальше. Пытаться что-то доказать и объяснить тому, кто бился в истерике и видел перед собой сплошную черноту — гиблое дело. Но Ната нуждалась в этих словах, потому что Лавровой не было рядом. Она не могла посидеть с ней, подержать за руку и молча выслушать все то, что этой наивной и мечтательной девочке наговорили представители столичной богемы. И это ее убивало. — Творчество — это такая вещь, что… — она запнулась. — Очень часто ты можешь быть кем-то непонятым. Сегодня они не поняли тебя, а завтра, может быть, за тобой вся Москва бегать будет! Только не надо сдаваться после первой неудачи. Я уверена, что у тебя все получится в будущем. — Как же я их всех ненавижу! — всхлипнула Волынская. — Почему они меня не поняли? Почему поняли других, а не меня? Даша закусила губу, чувствуя, что готова вот-вот расплакаться вместе с Натой. Ей совсем не хотелось пускаться в рассуждения о блате и прочих «прелестях», которые поджидали практически каждого иногороднего в столице. Ее новая знакомая была настолько воздушной и правильной, уверенной в том, что все обязательно будет хорошо, что Даше казалось преступлением сказать об этом именно сейчас, когда в глазах Волынской вся ее жизнь рухнула. — Ната, так бывает. Мне жаль, но если ты хочешь остаться в Москве, то тебе придется поехать и подать документы в педагогический институт, — только и смогла сказать Даша. — Ты ведь еще хочешь? Несколько секунд в трубке висело напряженное молчание. Потом что-то зашуршало и вновь раздался севший голос Наты: — Наверное, — она сказала это так безразлично, что Даша почувствовала, как в груди у нее засвербило. — Знаешь, если меня и туда не возьмут, тогда точно уеду домой. У каждого ведь своя судьба и не всем же в Москве жить, правда? — Возможно… — Даша проговорила это тихо, чувствуя, как вина огромной холодной волной накрыла ее. Она шмыгнула носом и вытерла его рукавом рубашки. К черту приличия. Их разговор оборвался. Ната даже не попрощалась — просто бросила трубку. Но Даша все равно стояла в прихожей и крепко прижимала своб темно-зеленую телефонную трубку к уху, которое, казалось, скоро онемеет от такой силы нажатия. Лаврова лихорадочно соображала, что это сейчас было: Ната на что-то обиделась или же ее охватила небывалая решительность и она поехала с братом в педагогический институт? А может, и то, и другое? Скорее всего. Ведь рядом с Натой Стас, а он не даст ей сорваться.