Танталовы дети

Ночь — густая, темная, совсем не по-майски холодная — нависла над городом. Уличные фонари хоть и горели, но от них не чувствовалось того тепла, той поддержки, в которых так нуждалась Даша. Она шла по мостовой, держа в одной руке туфли, а другой нервно растирала левое плечо, ключицы и шею, пытаясь согреться в неприветливой и темной ночи Таллинна. Босые стопы собирали всю грязь и пыль, которые накопились на дороге за день. Мелкий мусор слегка царапал кожу, но девушка плакала так горько и отчаянно, что шла, не разбирая дороги и не ощущая боли. Поцарапать ноги после того, что с ней сделали, теперь казалось чем-то даже приятным: за это никто не осудит. Порезы можно выставить на всеобщее обозрение и еще возмутиться, дескать, грязный город, мусор у вас тут везде валяется. А то, что сделал с ней тот, кому она впервые доверилась… Теперь это будет ее крестом на всю жизнь. Пока до Голгофы не дойдет, не сможет снять его с себя. Жизнь ее, до той ночи казавшаяся такой насыщенной и сочной, теперь была растоптана. Ей шестнадцать, она приехала с танцевальным коллективом на гастроли, сбежала из гостиницы с малознакомым человеком, который, предварительно навешав ей качественной лапши на уши, привел к себе домой и воспользовался ее наивной чувственностью. Все заповеди честной комсомолки она нарушила без оглядки. Теперь жизнь ее померкла и потеряла всякий смысл. Саму себя Дарья Лаврова видела как раненую волчицу, вынужденную бежать в самую чащу леса, искать малозаметную нору и прятаться, зализывая раны. Самое страшное, что Даша не знала, сколько ей нужно будет сидеть в той норе и боялась, что теперь остаток своего жалкого, грязного, совершенно ненужного просветленному социалистическому обществу, существования ей придется провести где-то в его недрах, куда никто не заглядывает не из-за страха, а из обычной брезгливости. Если только она не замолчит. Ровно в этот ночной час ей нужно стиснуть зубы, доползти до номера, смыть с себя этот позор. Потом лечь в кровать, а наутро жить, как ни в чем не бывало. Лаврова почувствовала, как ветер, дувший в лицо, усилился, температура на улице упала еще ниже, а плач, непроизвольно вырывавшийся из ее горла, стал громче, заглушая даже плескавшееся где-то рядом Балтийское море. Почему? Почему у людей на лбу не написано, кто хороший, а кто — негодяй отпетый? Тогда бы не было тех боли и страданий, которые вызваны обманом; не было бы возможности искусно врать, заманивая юных и еще свято веривших в людскую честность, девушек в свои сети. Лишнее доказательство того, что Библия и сам Иисус Христос — жестокая сказка, выдуманная тысячи лет назад. Если бы Господь Бог существовал, он бы все это придумал и оградил людей от подобных испытаний. Ведь он же за добро и правду, так ведь? Ветер продолжал усиливаться и вскоре Даша поняла, что оказалась в эпицентре шторма. Ее уже пошатывало и пришлось выставить руки вперед, чтобы пройти. В ушах свистело, а тело стало еще холоднее, чем было до этого. С каждой секундой ходить становилось все больнее и больнее. Даша пыталась открыть глаза, но ничего, кроме черноты она перед собой не видела. Вдруг она почувствовала, как ее ноги оторвались от земли. Ощущение невесомости напугало ее, отчего девушка закричала и стала размахивать руками и ногами, пытаясь вернуться на землю и продолжить свой грешный путь. — Даша! Даш, ты чего? Лаврова распахнула глаза и содрогнулась: над ней нависла не менее испуганная Катя в ночной рубашке. Карие глаза девушки в синеве осеннего утра казались еще больше и еще чернее, чем при свете дня. — Чего?.. — бездумно повторила она последнее, что услышала из уст соседки, Даша. Она стала поправлять одеяло, попутно осознав, что стоило все-таки открыть окно на ночь: придавленная одеялом и ночным кошмаром, она теперь была вся в поту, отчего тут же захотелось помыться. — Это я тебя спрашиваю, — недовольно сказала Катя, возвращаясь на свое спальное место. — Я от твоего крика проснулась. — Прости… — это слово вырвалось машинально, почти бездумно из ее уст. А что еще Даша могла сказать подруге, которую так рано лишила сна? Катя молча забралась под одеяло, отвернулась лицом к стене и почти моментально уснула. Холмик ее одеяла мерно двигался вверх-вниз, как маятник. Даша невольно засмотрелась на эту умиротворенную картину. Хорошо было ей: Катя либо не познала тех ужасов, что и она, либо свои скелеты прятала мастерски. Даша хотела верить в первый вариант. Она приподнялась на локтях и взглянула на будильник. Стрелки показывали половину шестого утра. Еще час — и им нужно будет вставать, бежать занимать очередь в ванную, толкаться на кухне, а после и в метро. Лаврова нахмурилась, представляя себе эти картинки живо и ярко, после чего откинула одеяло и поставила ноги на пол. Кошмары, с которыми она отчаянно боролась, вернулись спустя почти год и она хорошо знала, что после этого не сможет больше уснуть. Единственным верным вариантом ей казалось встать раньше всех, сделать все утренние дела неспешно, как бы смакуя полную свою свободу от мнения и чувств других обитателей общежития. А после… После она бы не стала ждать Катю и отправилась на работу раньше всех. Худрук точно бы оценила это. Даша вновь взглянула на мирно спящую соседку. Пока еще ставки не так уж и высоки, чтобы идти на подлость или выслуживаться перед власть имущими, но думала ли также Катя? Советское культурное сообщество культурным являлось только по названию. На деле же все были готовы друг другу глотки перегрызть и при малейшей возможности старались показать себя с наилучшей стороны а конкурентов утопить. Катя пока что казалась Даше человеком настолько эмоциональным, что быть уверенной ни в чем на ее счет она не могла. Сегодня думает так, а завтра по-другому — почти идеальный кандидат для «гэбэшников», чьим любимым развлечением было кошмарить интеллигенцию, мотавшуюся туда-сюда за границу, и заставлять доносить на коллег по цеху. Когда-то давно Даша стала случайной свидетельницей разговора мамы с давней подругой, бывавшей в Ленинграде наездами. Рыжеволосая тетя Таша и по характеру была настоящим огоньком: не растерявшая с возрастом озорной искры в глазах, вечно хохотавшая и плотно налегавшая на грузинское вино, которым ее угощала Регина Николаевна. При том выглядела она не хуже мамы — платья у нее были яркими, пошитыми по последней моде. Всегда на высоченных каблуках, шея и уши никогда не пустовали без украшений. Зимой от нее вкусно пахло дорогим мехом, морозом и «Красной Москвой», а летом — табаком, шелком и лаком для волос. В один из таких визитов тетя Таша с мамой сильно разомлели под действием вина и тогда-то Даша и подслушала разговор о некой Марине, которую службы госбезопасности так застращали, что бедняжка скоропостижно скончалась. — Так она что, на нас доносы «гэбэшникам» писала? — удивлялась тетя Таша, опрокидывая очередной бокал темно-красной жидкости. — Ее заставили, — тут же напомнила мама. — Ты же помнишь Маринку, она бы по своей воле никогда… — То-то я думала, что она из Парижа какая-то зашуганная вернулась. Как будто не в капстране побывала, а в дурке. А за что ее эти-то взяли? — За Ротшильда. Это был единственный разговор на эту тему. Потом мама заметила, что Даша притихла и даже старалась не дышать, чтобы ее не прогнали из комнаты, но Регина Николаевна увидела это и прогнала дочь. А после того приезда тети Таши они о Марине не разговаривали и со временем все забылось. Но спустя годы Лаврова вспомнила о судьбе несчастной манекенщицы, которая, по всей видимости, завела роман с французом по фамилии Ротшильд, а КГБ ее за это заставили докладывать на всех работников Дома моделей. Даше хотелось ездить в заграничные командировки, но страх оказаться на месте Марины был еще сильнее. А что уж говорить о ее коллегах по ансамблю… История не нова и в каждом околокультурном кругу найдется тот, кто станет доносчиком по собственной неосторожности. Даша протерла глаза и, наконец, встала с постели. Пусть думают что хотят, но ей больше не заснуть сегодня, а слоняться по общежитию или валяться в кровати было бессмысленно. Она открыла дверцы шкафа, достала оттуда махровое полотенце, зубную щетку, порошок и отправилась прочь из комнаты. Под маленькой круглой лейкой, из которой шпарила горяченная вода — почти кипяток — думалось очень комфортно. Одна беда: долго так стоять было нельзя, иначе могли возникнуть проблемы у остальных жильцов. Даша все чаще думала о том, почему отказалась остановиться у Веры Ипполитовны, но сразу вспоминала, что надзор ей не нужен. Да и маме так проще: дочь ей сама звонит, когда может, рассказывает, что хочет и нервы не треплет. А мимо Араловой лишняя информация бы точно не пролетела. Лаврова несколько раз провернула вентиль, измазанный краской красного цвета, и в душевой стало очень тихо. Только капли воды мерно капали на светло-зеленую плитку. Даша спешно обтерлась полотенцем и, натянув обратно домашние штаны и футболку, сунула ноги в резиновые тапки и подошла к небольшому зеркалу над умывальником. По ощущениям девушки прошло минут десять с момента ее появления в ванной, но стекло уже успело запотеть и пришлось провести по нему рукой. В отражении на Дашу смотрела девушка с лицом, которое сложно было назвать эталоном красоты. И хоть уродиной она себя никогда не считала, но замечала общую угловатость черт. Она не походила внешне ни на принцессу из сказки, ни на «femme fatale», образцом которой, бесспорно, являлась ее мать. В Даше было что-то совсем иное. Она будто была нарисована каким-нибудь свободолюбивым модернистом, который изо всех сил пытался быть непохожим на своих коллег по цеху. Волосы от влажности выглядели несколько неопрятно: слиплись в толстые мокрые пряди, а более мелкие волоски на макушке встрепенулись, будто ее ударило током. Даша провела по ним рукой, ощущая, как нежно они щекотали ладонь. В стекле, забрызганном маленькими белыми пятнами зубной пасты, она выглядела будто даже на своем месте. Острота и резкость ее черт, как внешних, так и внутренних, будто были созданы для чего-то такого. Простого, не обремененного ничем, кроме базовых потребностей. Даша скривилась. Ну уж нет, пусть она и не красавица, но уровень ее все же повыше какого-то там общежития будет. Может быть, спустя годы, вполне себе миловидные и пухлощекие девушки будут думать о том, как бы им заиметь те слегка несуразные штрихи в портрете Дарьи Лавровой — звезды всесоюзного и мирового масштаба. — Сколько можно уже вертеться?.. Стоило Даше выйти, как тут же столкнулась с Королевым, который, судя по всему, достаточно долго ждал, когда душевая освободится. Правда, едва он заметил Дашу, как недовольство на лице тут же исчезло, а место его заняло удивление. — Доброе утро, — поспешила она разрядить обстановку. — Привет… А ты чего так рано встала? — нахмурился Рома, а Даша только пожала плечами. — Не спится больше. Ей стоило поинтересоваться, почему сосед по этажу тоже находился столь рано не в кровати, но почему-то этот вопрос не возник в ее голове. Вместо этого девушка пропустила парня в клетчатой рубашке поверх майки, с зеленым полотенцем на плече в душевую, а сама отправилась на кухню. В вечернее время кухня в общежитии работников ансамбля «Березка» было чем-то вроде танцплощадки в доме культуры: в одной небольшой комнатке могло находиться человек десять-пятнадцать одновременно. Под свист чайников и шипение кастрюль они сплетничали, выясняли отношения и таким образом в одной пространственно-временной плоскости могли решаться судьбы множества человек, в том числе тех, кто на кухне не присутствовал. В шестом часу утра на кухне не было еще никого, но Даша уже выучила, что это вопрос времени — не больше получаса осталось до момента всеобщего пробуждения. У нее было совсем немного времени, чтобы насладиться завтраком в тишине. Лаврова поставила кипятить воду для чая, достала из холодильника сыр, вытряхнула из пакета остатки хлеба. Аппетита не было совершенно: Даша заставляла себя делать бутерброд через тошноту, прицепившуюся к ней со сна. Ей было не просто тошно — Даша была зла. Злилась она на неясные ей обстоятельства, из-за которых она вновь стала видеть сны, мучившие ее пару лет назад. К окончанию школы Лаврова уверилась, что событие, которое сломало старую Дашу и зародило новую, оставило ее в покое. Лето было, что удивительно спокойным: хоть Даша и нервничала из-за вступительных испытаний и переезда в Москву, но случайные воспоминания не вызывали больше никаких эмоций. Она даже не плакала из-за них. И вот, спустя столько месяцев холодная таллинская ночь вновь настигла ее, оставив за собой шлейф недоумения. — Не спи — замерзнешь! — хлопнул ее по плечу Королев. Даша очнулась от мыслей и поняла, что все это время стояла над разделочной доской, держала в руках нож и пялилась на ярко-желтый кубик сыра. Девушка ничего не ответила соседу, положила два ломтика на кусок ржаного хлеба. Затем налила в кружку кипяток, поставила ее на стол и села на шаткую табуретку. — Тебе заварки налить или так, водички попьешь? — сказал в привычной своей насмешливой манере парень, указывая на крохотный чайник рядом с собой. — Спасибо, себе оставь, — голос Даши балансировал между бездной злости, вызванной собственной беспомощностью, и напускным равнодушием. — Вкусно? — Манифик! Даша заедала тошноту, плотно обосновавшуюся в горле. Ей казалось, что хлебом и сыром она протолкнет тот склизкий ком в глотке внутрь и избавится от неприятного ощущения. Поэтому и ела она жадно, набивая себе рот. Видела бы ее мама, с детства учившая Дашу есть ножом и вилкой. — Слушай, тебе не надоело выделываться? — вдруг произнес Королев. Он прожевал свой завтрак и даже чуть отодвинул тарелку с недоеденным бутербродом — у него был с колбасой — чтобы положить руки. — Вся такая из себя холодная, неприступная графиня! Оторопевшая Даша торопливо прожевала бутерброд и запила кипятком. — Какая есть, Ром. Не нравится — не общайся. — Я бы ни за что не сказал тебе этого, если бы не видел, что ты на самом деле нормальная, — продолжил он уже не так раздраженно. Даше захотелось рассмеяться ему в лицо, плюясь недожеванными хлебными крошками. — Просто почему-то хочешь казаться другой. — А ты не такой же? — спросила Даша. — Весельчак, балагур, дамский угодник, а как добился — сразу другой становишься! Давний разговор с Соней Вернер отложился у Даши на подкорке и ждал удобного случая, чтобы проявиться, как изображение на пленке. Она и сама не слишком верила в чистые и светлые намерения Королева, но рассказ Сони только подтвердил ее предположения и связываться с ним ей не хотелось. А Рома же как будто чувствовал, что она раскрыла его и не пытался оправдаться перед ней, выстроить образ, не соответствовавший действительности. С одной стороны, это было честно, а с другой не способствовало развитию их дружеских отношений. — Соня… — разочарованно произнес Рома, громко отхлебнув чай из кружки. — Бдительная наша. — Дело не только в ней, — ответила Лаврова, чувствуя неясную легкость после слов Ромы. Обсуждать дальше эту тему ей перехотелось. — Не копайся во мне. Если уж и делаешь это, то делай молча. Даша встала из-за стола. Она закинула посуду в глубокую квадратную раковину и открыла воду. На тарелку и чашку брызнула сильная струя ледяной воды, ударилась о сифон с остатками гречневой каши (найти бы этого неряху и заставить убирать!) и чуть обрызгала девушку. Лаврова быстро ополоснула посуду, чувствуя, как с каждой секундой ее пальцы все больше немели от холода и вытерла ее вафельным полотенцем. Краем уха она расслышала тихий скрип открывавшихся дверей, выражавших крайнюю неохоту обитателей этажа вставать так рано на работу. На их фоне Даша казалась еще более странной, чем она была в глазах Ромы Королева. Возвращаясь в комнату, Даша несколько раз порывалась вернуться на кухню или хотя бы обернуться. После разговора с Ромой она резко вспомнила о Кате, которой он понравился в первую же минуту после знакомства. Насколько помнила Лаврова, они остаток лета много общались, но Катя не уходила ночевать из комнаты куда-либо, а на все вопросы и подколы не обращала внимания. Неужели чувственная и пылкая Солнцева не поддалась на чары местного обольстителя? А ведь у него были все шансы… Если это и так, то Даша даже была рада за подругу. Она не понаслышке знала, чем заканчивается такая сказочная любовь с первого взгляда.

***

Пустой зал, умытый еще теплым осенним солнышком — невиданная для многих танцоров роскошь. За нее они готовы даже убивать. Привыкшие к постоянной коллективной работе, и на репетициях, и на концертах, им хотелось хоть иногда побыть одному, отточить те позиции и движения, которые у них «западали». Отсутствие аккомпанемента, зычных комментариев худрука и строго отлаженного стука туфель коллег придавало Даше какой-то невиданной бодрости. Разминаясь при пустом зале, она чувствовала себя полностью готовой. В тишине она ощущала прилив спокойствия, заранее продуманная разминка переставала быть чем-то досаждающим своей обязательностью. По обе стороны от нее был лишь воздух: чуть пыльный, тяжеловатый, но пропитанный ее любимым ароматом красных концертных туфель. С утра находиться в зале было приятнее всего, поскольку в воздухе еще не витало аромата человеческого пота. Лаврова растягивала мышцы. Она клала то одну, то другую ногу на верхнюю перекладину станка, наклонялась, ударяясь лбом о колено, а затем начинала свою любимую пытку над своим же телом — притягивала ногу к себе так, чтобы колено заезжало за ухо. Она уже давно не была ребенком, которого через слезы и боль нужно было «растягивать» и в процессе упражнения чувствовала лишь легкое покалывание, сигнализирующее о том, что она перестаралась. Но Даша придавала ему совершенно иное значение: если ей начинало колоть ногу, она только внутренне радовалась и сразу начинаа тянуть ее еще дальше, чтобы покалывание превратилось в боль, хоть она и знала, что как таковой боли со своим опытом никогда не ощутит. Поставив правую ногу на пол, Даша смахнула с лица непослушную челку, которую она закалывала по бокам на время репетиций и выступлений. Из-за одного неловкого движения заколка слетела и Лаврова устроила себе небольшую передышку, пока, щурясь, смотрела в окно и на ощупь закалывала левую часть челки обратно. У нее опять было мало времени. В общежитии было мало времени на завтрак и беспрепятственный душ; здесь счет ее свободного времени шел на минуты. Из-за этого Лаврова немного злилась на саму себя и желание вставать еще раньше только укреплялось в ее душе. Только Даша знала, что это желание за один день пройдет все стадии своей жизни: несколько часов назад оно зародилось, сейчас оно росло и ей казалось, что она и правда сможет этим заняться, но уже к вечеру пройдет катарсис и на следующее утро Даша еле очнется от трескотни будильника и Кати. Если, конечно, кошмары не войдут в ее жизнь как обязательный атрибут. В молчаливом зале в голову Лавровой лезли всякие мысли. Прежде всего, они касались семьи, которая, что странно, уже столько времени справлялась без нее в Ленинграде. С отцом все было ясно: еще в августе он улетел в Германию, исправно писал оттуда и уверял, что к октябрю окажется дома. С мамой и дедушкой Даша регулярно созванивалась и если в конце лета они оба казались немного запуганными ее переездом, то теперь, видя, что девушка обосновалась в столице, спокойно беседовали с ней о том, что она пропускала в Ленинграде. Не то, чтобы это задевало Дашу, но она до сих пор не могла поверить в то, что с ней происходило. Всего за какой-то месяц жизнь повернулась на сто восемьдесят градусов, а какая-то часть ее разума все еще жила в родительской квартире в Ленинграде и отказывалась верить во все эти перемены. При мыслях о семье, ей в голову сразу же лезли мысли о ее танцевальной карьере. Первых гастролей она очень ждала, хотя и понимала, что не стоило возлагать на них больших надежд. Капстраны она повидает нескоро, в лучшем случае — в следующем году. Но Лаврова верила в другое: ей хотелось попасть на телеэкраны. Ведь это уже невероятное достижение, а откуда будут вещать, из Парижа или из Тулы — это никому, в общем-то, не интересно. Она очень живо и ярко представляла себе, как родители будут выискивать ее лицо в сложном хореографическом орнаменте, а когда найдут, их охватит настоящее, чистое счастье. А если бы она еще и солировала… Но, увы, сейчас самым важным шагом для Даши было принять тот факт, что она в главном ансамбле страны никто и звать ее никак. Пока. Она прошла хорошую школу в Ленинграде и хоть начинать с нуля было сложно, но Лаврова была полна оптимизма, ведь ее уже заметили и взяли в состав. — Если вы думаете, что ваша разминка меня впечатляет, то вы ошибаетесь, — раздался властный голос откуда-то сверху. Даша вскинула голову и заметила на лестнице статную темноволосую женщину, пристально наблюдавшую за ней. Светлое платье ниже колена смотрелось на ней дорого и лишь подчеркивало особый статус, который Надежда Светлова имела в этих стенах и не только. — Признаюсь честно, я и не хотела никого впечатлять, — проговорила Даша, чувствуя укол досады где-то в сердце. Она не надеялась на подобное стечение обстоятельств, но иногда фантазировала на эту тему. — Так получилось. — Вы оправдываетесь? — вдруг усмехнулась Светлова. — Право, не стоит. Песочить вас за ваши амбиции — не мое дело. Несмотря на то, как быстро поменялся тон ее голоса, Лаврова все еще чувствовала себя немного неловко. Она повернула голову в сторону, где стояли ее туфли и взгляд ее метался между носками, ремешками и каблуками. Пальцы крепко сжимали верхнюю часть станках, а лопатки уже начинали поднывать из-за него. — Вы Лаврова, верно? Из «Юного ленинградца»? — Надежда села на стул, стоявший рядом с длинной зеркальной панелью и сложила руки на коленях. Только сейчас Даша заметила, что при ней не было ничего, даже сумки. — Все так, Надежда Сергеевна, — Даша еле сдержала тут же поползнувшую по лицу улыбку. — Заметила вас на вступительных. Я вообще замечаю людей, которые прошли качественную школу — с ними интересно работать и есть шанс вырастить танцора для первого состава. У Даши сердце на минуту перестало биться и очередной вдох застрял где-то в горле. Боль в спине и сжатых крепче некуда пальцах она уже не чувствовала. В животе она вдруг почувствовала то, о чем все девчонки говорили как о признаке влюбленности: словно ворох бабочек у нее отыскался в животе и когда они выпорхнули из недр ее тела, то крыльях их, бьющиеся друг о друга, заставляли девушку чувствовать себя еще более неловко, но в то же время радоваться обстоятельствам. — Мне очень приятны ваши слова, Надежда Сергеевна. И я хочу оправдать ваши надежды… — Я не говорила, что возлагаю на вас надежды, Дарья. Я сказала, что вижу возможность, шанс, которым должны воспользоваться вы. Светлова, улыбнувшись, встала со стула. Она направилась к лестнице, с которой спустилась и Даша следила за женщиной до тех пор, пока дверь за ней не закрылась. Только после этого Лаврова отошла от станка и сразу ощутила, как тело благодарит ее за это. Послевкусие во рту осталось странное, будто Даша съела килограмм очень кислых конфет. Зубы разъедало, как от соды, а на языке осталось что-то липкое, кислое, но при этом ароматно пахнувшее фруктами. Машинально пригладив челку, Даша рывком сняла с себя черные балетки, уже повидавшие виды, и стала натягивать на ноги туфли. Наверху послышались голоса «первых ласточек» и Даше услышала, как сердце недовольно скривилось в ожидании косых взглядов и перешептываний, которые, несомненно, будут ее преследовать после того, как другие увидят ее так рано в зале. — У тебя сегодня такое красивое платье! — Конечно, мне его дед из загранкомандировки привез. У нас такого не шьют. В зал спустилась Света с очередной своей подружкой. Их она меняла как перчатки и Даша даже не пыталась запомнить их имен. Важнова постоянно поправляла светлый пучок и гордо вышагивала вниз по лестнице, попутно рассказывая об очередной дефицитной обновке. Когдв они спустились, Света замолкла. — Смотри-ка, Люд, у нас тут ранняя пташка появилась, — произнесла блондинка, подходя к Лавровой. Выражение ее лица не сулило ничего хорошего. — С каких это пор ты повадилась сюда раньше всех приходить? — С недавних, — в тон ей ответила Даша. Общение со Светой не доставляло ей удовольствия, разве что поиздеваться над ней, сохраняя заданные Важновой правила игры. — Без году неделя здесь, а уже выкаблучивается, — презрительно сказала Света. — И было бы чем… Ноги кривые, да и лицо… — За собой следи, кукла размалеванная! — зло прошипела Лаврова. Все таки сбрасывать Свету со счетов не стоило; она как будто знала, о чем Лаврова думала только лишь несколько часов назад. — Я так и знала, что ты не ляжешь спать дальше, — послышался из-за спины Важновой родной голос Кати. Она спешила к подруге, громко стуча массивными каблуками. Заметив искрометную беседу двоих заклятых приятельниц, она тут же встала между ними. Света, недовольно хмыкнув, отошла от них на противоположную сторону к своей подружке Люде. Даже повернувшись к ним спиной, Даша ощущала, как гадкие слова, которыми они перебрасывались меж собой, долетали до нее и оставались на спине невидимыми кляксами. Ее снова затошнило. — Мы сегодня с Ромой вместе на репетицию приехали, — внезапно заявила Солнцева, повернувшись вместе с Дашей к окну. — У него, правда, она попозже, но он сказал, что не против поехать вместе со мной пораньше… — Кать, не связывайся ты с ним, — личность Королева и так вызывала у Даши не самые светлые чувства, а когда Катя вновь начала говорить о нем, ее передернуло. — Ты же понимаешь, что он не создан для семьи, любви, верности и что там еще есть? — Опять ты свою шарманку завела! Ты с ним не общаешься так много, как я и ты его не знаешь даже толком. — Тут и знать нечего. Это такой тип мужчин, которым только одно нужно. И неважно, насколько ты умная, добрая и красивая, потому что они просто не могут быть долго с одной и той же девушкой. Солнцева как-то истерично хохотнула, сложила руки на станке перед собой, перенесла вес с одной ноги на другую. — Слушай, а может он просто тебе тоже нравится? — Катя повернула голову к Даше и хитро прищурилась. — Вот ты и рассказываешь мне про него всякие небылицы. — Не говори чушь. Мне такие парни, как он, вообще не нравятся, — отмахнулась Лаврова. — А, ну конечно, как я могла забыть! — картинно хлопнула себя по лбу Солнцева. — У нас же Стасик есть! Даша задохнулась от возмущения. Пока она собиралась с мыслями и подбирала слова явно радовавшейся произведенному эффекту подруге, в зал вернулась Светлова вместе с крепким коренастым старичком, державшим в руках роскошный аккордеон в изумрудном цвете — аккомпаниатор. — Доброе утро, уважаемые коллеги. Прежде, чем мы начнем репетицию, я должна вам напомнить, что впереди у нас один из главнейших государственных праздников — годовщина революции. Поэтому с сегодняшнего дня мы начнем с вами разучивать новую хореографию и формировать состав на праздничный концерт. По рядам пронесся легкий, едва слышимый шелест. Все таки громко обсуждать объявление при худруке никто не осмеливался. Даша сразу вспомнила недавний разговор с Надеждой Сергеевной и тот самый пресловутый шанс замаячил перед ней, приветливо улыбаясь и зовя за собой.

***

Игорь уже в десятый раз поменял затекшую правую руку на левую. Он сидел в университетской аудитории и голова у него от объема информации уже гудела. Поэтому он подпирал ее руками, каждая из которых не выдерживала долго и сильно затекала. Юдин не знал, сколько еще он должен был сидеть и слушать бубнеж преподавателя по уголовному праву. Самое обидное, что сначала он пытался что-то писать и запоминать, но уже спустя половину лекции Игорь перестал успевать за ним и, почувствовав, как голова стала тяжелой, решил отдохнуть до звонка. Обиду он чувствовал потому, что осознавал губительность своей лени, ведь он обещал Рите взять все от учебы на юрфаке и забрать ее из нищеты. По итогу его постигла судьба обычного студента: стипендии ни на что не хватало, вечерами и даже ночами Игорь работал и откладывал деньги на переезд. Он разделял непонимание сестры, ведь накоплением он занимался уже год, но жили они по-прежнему в одной крохотной комнатушке с матерью-алкоголичкой. — Ты на дворец копишь или на что? Сними уже хоть какую-нибудь однушку, я не могу больше с этими полудурками тут жить! — справедливо возмущалась Рита, а Игорь, часто захаживавший в тот самый Банный переулок, где обитали все московские арендодатели, ужасался от цен на приличные квартиры. Он-то, в отличие от сестры, понимал, что однокомнатной квартиры на отшибе им не хватит. Ему нужно было место, где была школа, чтобы пристроить Риту, недалеко от метро, да и сама жилплощадь должна иметь как минимум две комнаты. Да и оплатить жилье нужно было минимум на полгода вперед, а это уже совсем не сто-сто тридцать рублей, которые предлагают за небольшие «двушки». — Сама же потом взвоешь, что тебе в однушке плохо живется, — только и говорил ей на это брат. Игорь брался за все: помогал однокурсникам писать курсовые работы и рефераты, подрабатывал грузчиком в нескольких гастрономах, но нужная сумма накапливалась с трудом. Все чаще парень думал, что следующий его шаг — пойти по «воровской», ведь там крутились большие деньги, за которые, правда, можно было поплатиться жизнью. Впрочем, Игорь уповал на свои юридические познания и всякий раз думал, что если уж жизнь и столкнет его с этой стороной большого мира, то живым он выберется. Игорь выпрямился и помассировал виски, пытаясь прийти в себя. Краем глаза он заметил сидящего близ него друга, с которым они общались с самого первого курса — Эдика Воронцова. Эдик был из семьи потомственных юристов и корни их правоохранительной династии уходили еще во времена царя Гороха. При этом жили Воронцовы не на широкую ногу, а сам Эдик, несмотря на то, что некоторые преподаватели знали его родителей, бабушек и дедушек и был на особом счету в университете, блатом не пользовался. Игорь как раз таки понимал его, ведь, скорее всего, семья требовала с него отличной учебы. Сам Эдик был отнюдь не заучкой, а душой компании: с пышными черными кудрями, черноглазый и смешливый, мог рассмешить любого своим остроумием. Сначала Воронцов казался каким-то сверхъестественным существом, а только потом Игорь осознал — Эдик просто был предрасположен к юридической науке. Схватывал все на лету, мог сдать экзамен на пятерку при минимальной подготовке и ответить на самый заковыристый вопрос уверенно, в то время как Игорь… Игорь и сам уже не понимал, что занесло его в юриспруденцию. То ли мнимая власть, которой веяло от этой профессии, то ли еще что-то… только к концу первого курса Игорь решил, что хотел бы развиваться в области защиты и стать членом Коллегии адвокатов. Ведь защищать ему приходилось единственного человека, которого он искренне любил с самого его рождения. Устало вздохнув, Игорь взял ручку и попытался вслушаться в содержание лекции. Но пространные мысли вытесняли рассуждения преподавателя об особой части Уголовного кодекса РСФСР, утвержденного в начале шестидесятых и использовавшегося в судопроизводстве до сих пор. В последнее время у Игоря теплилось желание только работать и обеспечивать сестру. Последний раз он проводил время с друзьями в день заселения Дашки Лавровой в общежитие, что уж говорить о романтике… Ему ведь даже некуда привести девушку, а все его предыдущие пассии, очарованные его пшеничными мягкими кудрями и залихватской улыбкой, сами приводили его к себе и склоняли к приятному времяпрепровождению. Из всех девчонок в его окружении он видел возможность отношений только с новой подружкой Даши, обаятельной и воздушной Натой, приехавшей откуда-то из глубинки в Ленинградской области. Художница, провалившаяся на вступительных, но свято верившая в свой успех в столице — очаровать такую Игорю было проще простого, но взявшаяся из неоткуда серьезность мешала ему заняться Натой вплотную. Перед его глазами встал образ Волынской. Высокая, с пышными светлыми волосами и очень мягким, добрым лицом. Да, нос чуть картошкой, неширокие голубые глаза, но в них был такой чистый, поистине ангельский свет, что даже прикоснуться к ней было немного неловко. Такую, как Ната, нужно было охранять от мира, как это делал ее старший брат. При упоминании Стаса, Игорь ухмыльнулся: может, это вовсе не влюбленность в «гения чистой красоты», а банальный перенос их с Ритой отношений на чужого человека? Игорь потер глаза. От количества мыслей, лихорадочно носящихся по его черепной коробке, голова заболела еще больше. От мучительной смерти Игоря спас только долгожданный звонок.

***

Ната задумчиво водила карандашом по плотному листу бумаги. Она знала, что хотела нарисовать, аккуратно штриховала нужные зоны и получала настоящее удовольствие от процесса. Задумка Веры Ипполитовны сделать из нее модного абстракциониста выглядела недурно, но руки Наты пока еще не привыкли к ломаным линиям, а термины из «Взаимодействия цвета» Джозефа Альберса, которым любезно поделилась Аралова, казались языком инопланетян. Всякий раз, когда она брала в руки бумагу и карандаш, пальцы сами выводили уже привычные портретные линии. В комнате общежития валялись листы с портретами всех ее новых друзей, портретами брата и отца, написанными по памяти. Пока Вера Ипполитовна вышла из гостиной, Ната дорисовывала портрет Игоря, который начала писать еще ночью. Соседка убежала на очередные танцы и никто не мешал Нате углубиться в свои чувства и отдаться искусству всей, без остатка. Она сильно нажимала на карандаш, прорисовывая крепкую мужественную тень, падавшую от широкого лица Юдина. Затем легко подрисовала растрепанные волоски на макушке, чтобы придать естественности образцу. Прорисовывая лицо этого человека, Ната неожиданно для себя чувствовала что-то очень похожее на стыд. При личной встрече она не стеснялась смотреть Игорю в глаза, но при создании портрета она ощущала себя гимназисткой из царских времен, не видевшей мужчин, окромя отца, братьев да священника. Что же в нем было такого, в Игоре Юдине, помимо внешней привлекательности? С ним было весело, но нелегко. Волынская и сама не понимала этих чувств, но от Игоря будто бы исходил флер грусти, тщательно прикрытой модными тряпками, красивой внешностью и шутками, от которых немного попахивало сальцем. Грустный клоун — так однажды она случайно назвала Игоря, когда только начала писать его портрет. У нее до сих пор не было серьезных отношений с парнем. Одноклассников и ребят со двора в родном городе Ната сторонилась: им всем было интересно только позажиматься в углах местного дома культуры, угнать отцовский «Москвич» и повыеживаться на нем перед девчонками, а, по возможности, и затащить в машину. Стас оберегал сестру от таких наглых и бескультурных людей, да и сама она не чувствовала ни к кому из них чего-то такого же возвышенного, как это было здесь, в Москве. Все парни, с которыми она познакомилась здесь, начиная от одногруппников и заканчивая самим Игорем, были ей под стать: умные, воодушевленные, разделявшие ее интересы. С ними было интересно, прежде всего, общаться, а потом уже думать о более глубоких и интимных чувствах. — Так, что тут у нас? — послышался сзади голос Веры Ипполитовны. Ната испуганно дернулась и хотела было спрятать рисунок, но было слишком поздно. Аралова, увидев листок, устало вздохнула и села на стул рядом. — Почему ты не делаешь то, что я тебе сказала? Волынская устыдилась. Ей было поручено заняться книгой, попробовать перерисовать что-то оттуда и модернизировать, но руки сами выводили лицо Юдина на бумаге. А ведь Дашка просила за нее перед таким важным человеком… — У меня ничего не получается. Я как будто чужая в этом вашем…абстракционизме! — сказала Ната, откладывая бумагу и карандаш. — А в кривеньком академизме ты не чужая? — с усмешкой спросила Аралова, наблюдая, как и без того румяные щеки Наты становятся еще розовее, как летний закат. — Ну там я хотя бы что-то понимаю… — несмело протянула она, попутно забивая всколыхнувшуюся обиду поглубже в себя. Вера вдруг протянула руку и забрала портрет Игоря. Ната с трепетом стала наблюдать за ее реакцией. Она не выражала никаких эмоций, лишь с интересом оглядывала работу. — А можешь нарисовать человека без лица, но в полный рост? — внезапно спросила Вера Ипполитовна, откладывая бумагу. Ната, обрадовавшаяся, что преподавательница отложила нотации в долгий ящик, кивнула. — Мне женщину или мужчину рисовать? — спросила она, чувствуя неловкость. — Женщину. Мне нужен женский образ без лица, но с телом, облаченным в какой-нибудь… — она закинула взгляд к потолку. — В какой-нибудь модный, современный наряд. Но это уже на твое усмотрение. В глазах Веры Ипполитовны промелькнул странный азарт. Но Ната не стала акцентировать на этом внимание. Новая задачка была куда более привычная для нее, поэтому она с удовольствием принялась за ее выполнение. Вера Ипполитовна тем временем продолжала разглядывать портрет Игоря Юдина и пыталась до конца понять, что же ей надо от этой девушки. Изначальное решение пустить Нату по пути абстракционизма теперь казалось Араловой поспешным и примитивным. С годами глаз немного замылился и ей показалось, что линии, которыми Волынская прорисовывала человеческие лица, гораздо более уместно смотрелись бы в другом художественном направлении. Но теперь ей в голову стрельнула совершенно иная мысль, которая теперь казалась женщине более подходящей для такого человека, как Ната. Ей не терпелось увидеть результат того, над чем девушка так усердно корпела. Невольно Вера допустила мысль, что там вполне могло оказаться что-то грандиозное, ведь ее ученица не ставила себе рамок. Ее фантазию можно было пустить в более практичное русло, тем самым осчастливив миллионы простых советских женщин. — Ну, что-то получилось… Честно говоря, не знаю, насколько это… хорошо? — протянула Ната и повернула лист. Аралова тут же взяла его и приблизила, чтобы рассмотреть все детали. Грандиозности не случилось — от этого Вере стало на секунду больно. Но опыт подсказывал ей, что девушке нужно дать время раскрыться. Перед ней на листе бумаги была изображена худенькая девушка без лица и волос, акцент был смещен на фигуристое тело и изящные ноги, обутые в классические лодочки. Тело модели было одето в длинное узкое платье с длинным рукавом. Платье даже на черно-белом рисунке создавало впечатление достаточно тяжелого предмета одежды. Пышный верх с жабо, объемные рукава и накладные плечи — платье было помпезным, в духе времени. Но не вызывало у Веры восторга. Тем не менее, назвать работу плохой она тоже не могла. — Вера Ипполитовна, а вам это зачем? — осторожно поинтересовалась Ната, пододвигаясь ближе. Вера еще несколько секунд поводила взглядом по эскизу, даже пальцем поводила по изображению платья. Она чувствовала, что находилась сейчас на развилке и интуиция, которой она руководствовалась с самого начала своей карьеры модельера в вопросе создания и утверждения новых моделей одежды, уговаривала Веру рискнуть. — Ната, а ты хочешь в Париж? — подняла голову Аралова. Девушка обмякла. — В Париж? — недоуменно вскинула брови она. — Вот с этим? — Может быть, и с этим, — она скептически еще раз оглядела работу. — Хотя, признаюсь честно, я бы это не надела, но дело времени и вкуса… — Но это же не абстракционизм, — заметила Волынская. — А вы же хотели… — Ната, ты художник. И далеко не безнадежный. Ты должна слушать свое сердце, потому что только оно подскажет тебе, что лучше, — она приложила руку к грудине девушки, где стучало ее взволнованное сердце. — Я — твой проводник. И я ошиблась. Да и ты, прямо скажем, не горела желанием заниматься абстрактной живописью. Повисло неловкое молчание. Ната молчала, потому что была согласна с Верой Ипполитовной, а Аралова молчала, потому что прокручивала в голове дальнейшие варианты развития Волынской. — И что вы хотите этим сказать? — тихо спросила Ната. — Что будет, если я скажу, что хочу в этот ваш Париж? Вера оглянулась назад, в глубину прихожей, где стоял телефон, а рядом с ним — справочная книжка со всеми нужными ей номерами. Что ж, они рискнули, теперь нужно было довести дело до конца. Ната смотрела на нее испытующе, ощущая, что жизнь ее сейчас поворачивает куда-то в сторону, на которую она бы и в жизни никогда не посмотрела. Неизвестность одновременно и пугала, и звала за собой, манила чем-то очень сладким и новым. — Если ты скажешь, что хочешь в Париж, ты попадешь в него. Конечно, все будет зависеть от тебя, но я могу… — Вера запнулась, подбирая слова. — Показать тебе дорогу до него. Уходила Ната уже глубоким вечером, когда вокруг стемнело и даже уличные фонари повсюду включили. Тем не менее, Ната была спокойна, поскольку метро еще работало. Пока она спускалась вниз, ее немного потряхивало и дрожь эту она никак не могла унять. Ей казалось, что теперь существовало две Наты Волынских: первая по-прежнему собиралась перепоступить на следующий год в художественное училище и стать модным художником, собирать большие залы на своих выставках и делиться творчеством с массами. А другая Ната шла куда-то в сторону Центрального Дома моделей, где ее ждало место художника-модельера, способного повлиять на моду во всей стране. И душа ее металась между этими двумя личностями и никак не могла собраться воедино. Счастлива ли была Ната? Она не знала. Ей нравилось, что она не пухнет с голоду, имеет возможность учиться у прославленного художника-модельера и у нее в руках был шанс воплотить свою мечту в жизнь. Но о таком повороте она никогда не думала и оттого он казался ей совершенно нереальным, не созданным для нее. Когда она вышла из подъезда, до обомлела. Нос к носу она столкнулась с человеком с портрета. Человеком, о котором думала последние дни. — Ты что здесь делаешь? — удивленно спросила Ната, подозрительно оглядывая парня. Тот, не говоря ничего, достал из-за спины небольшой букет белых хризантем, перевязанных белой же лентой. — Это…это зачем? — отстранилась она от него, не понимая, что происходит. — Ты одна здесь, всегда очень поздно возвращаешься в общагу. Ну и решил, что надо проводить тебя, шефство взять, что ли… а с пустыми руками неприлично как-то. В общем, вот, тебе. — он продолжал тянуть букет к ней и Нате не оставалось ничего, кроме как принять его. Вера Ипполитовна, следящая за ученицей из окна, чувствовала себя расстроенной. Еще одна талантливая девушка могла погубить себя и свой талант и из-за кого? Из-за мужчины. Вера хотела бы выйти, забрать эту нежную и пушистую Нату к себе, разрешить переночевать или даже переселить к себе — кто ей запретит? — однако не могла. Ей оставалось только биться в стекло и верить, что в этот раз все обойдется.