Танталовы дети

После объявления о приближающемся концерте в рядах кордебалета чувствовалось напряжение. Пусть во время репетиции и играл громкий, радостный аккордеон, все равно все ощущали, как воздух в зале загустел от обилия мыслей всех присутствовавших. Теперь каждый парень, каждая девушка из их состава думали, дышали только этим концертом. Каждое движение было не просто выверено, а сделано на пределе своих возможностей, да как можно «громче» — лишь бы только именно их руководитель ансамбля заметила и дала шанс заявить о себе перед высокопоставленной публикой. Нагулявшись по пустым коридорам, наслушавшись приглушенного звука инструментала, Роман Королев решился на небольшую дерзость. Найдя дверь в репетиционный зал, где занимались Даша и Катя, он осторожно потянул ручку двери на себя и прошмыгнул внутрь. Устройство залов в здании ансамбля было весьма выгодным для него: от двери шла небольшая лестница вниз, где и занимались танцоры. Когда Рома оказался по ту сторону, то слегка замешкался и тут же стал искать взглядом Светлову. Та, к его счастью, была занята репетицией и парень осторожно, словно пытаясь слиться с общей рабочей атмосферой, подошел к перилам. Взгляд его темных глаз тут же отыскал стоявших рядом брюнетку с короткими волосами и шатенку, чьи пористые длинные волосы были наспех завязаны в хвост. Они обе стояли к нему боком и он мог рассмотреть их лица, имевших одинаково сосредоточенный вид, только в зеркальной панели на противоположной стене, но делать этого не стал. Королев действительно не хотел быть замеченным, иначе гнева Надежды Сергеевны было не избежать. Его репетиция еще нескоро, так зачем же он бросил все и приехал сюда? Рома молчал, но все вокруг могли понять его мотив без слов. Парень согнулся и положил руки на перила. Даша была вытянута в струну, ее движения были дрожащими: чувствовалась скованность, размышление над каждым жестом, но она пыталась не показывать этого. К сожалению, это было хорошо видно и Королев мысленно посылал ей приказ расслабиться. Смотреть на такую работу было тяжело и ему казалось, что сейчас девушка работала отнюдь не на грани своих возможностей. Взгляд переметнулся к Кате. Ростом она была пониже, телосложение более хрупкое и женственное, движения куда более плавные. Рома не верил своим глазам: Солнцева была куда более эмоциональна Даши, но в ней чувствовалось спокойствие и даже наслаждение процессом. Он внимательно изучал Катю, пытаясь отыскать хоть какие-то признаки волнения, но та, казалось, именно в такие моменты умела собраться и выдать максимум. Вдруг в области сердца защемило. А если Дашка не соберется и вылетит из обоймы? Почему его вообще волновала карьера Лавровой? Рома вновь перевел взгляд на нее. Она по-прежнему старалась выглядеть невозмутимой, но легкая дрожь и неуемное желание быть идеальной все также были видны. Среднего роста, худощавая, волосы немного топорщились. Черты лица слегка грубоваты, от нее не шло тех флюидов легкости и оптимизма, какие шли от ее подруги. От Лавровой за километр несло тяжелыми раздумьями, в которых она утопала, бессонными ночами и железом, из которого был сделан замок на ее сердце. И Рому это манило. Катя была открытой книгой, причем она даже не пыталась создать хоть какую-то загадку вокруг себя. Душа ее была нараспашку, в глазах было столько теплой надежды на лучшее будущее. Она вся была соткана из любви, чувств у нее было больше, чем мозгов — с такими девушками было проще, оттого и ценил их Королев меньше. Дашу надо было добиваться, а Катя сама добивалась его. Катю было легко переделать, а Даша, кажется, сама хотела переделывать мужчин под себя. Наверное, поэтому была одна и не особо-то хотела что-то менять. Все эти качества делали Лаврову куда более желанным трофеем, чем Катя. Но один вопрос, связанный с ней, мучил парня: Даша точно не уйдет из его жизни без последствий. Он не мог точно сказать, какого рода бы они были и эта неизвестность пугала его, отталкивала от девушки. Быть может, все-таки стоило присмотреться к Кате? Оттолкнувшись от перил, Рома повернулся, схватился за ручку двери и ушел из зала, будто его и не было. Он хотел избавиться от этих мыслей, но образы Даши и Кати каждый раз возвращали их и заставляли Королева обдумывать каждую мелочь, подводили к необходимости выбора. А может быть, ему так тяжело, потому что на самом деле он уже выбрал кого-то из них? Он обошел все этажи, посидел на подоконнике и посмотрел на улицу, нежившуюся в лучах сентябрьского солнца Москву. Обычные советские граждане, коих он наблюдал с высоты, радовались столь теплой осени, но Роман уже чувствовал, как вскоре погода переменится. По крайней мере, он этого ждал. Когда на улице холодало, люди начинали ценить тепло, искать его не только в одежде, но и в людях. Королев вернулся под дверь репетиционного зала в тот момент, когда аккордеон уже стих, а внутри слышался гул уставших, охрипших голосов. В груди у него будто образовался металлический стержень и Рома с нетерпением ждал появления соседок по общежитию. Они вышли вместе, как и всегда. Отчасти Рома был разочарован, поскольку разговаривать с каждой наедине ему было куда приятнее. Едва он встретился взглядом с Катей, как та заулыбалась, заискрилась, как якутский бриллиант. Проворной змейкой она просочилась сквозь небольшую толпу танцоров в черном трико, крепко держа за руку Дашу, на которой не было лица. Королев нахмурился, но ненадолго. — Сейчас ведь ваша репетиция? — с места в карьер начала Солнцева, устраиваясь у него под боком. Взгляд ее карих глаз был заискивающим, но в то же время добрым и нежным. Этой девушке не чувствовалось никакого подвоха. Рома закивал. — У меня еще есть время. А вы где собираетесь проводить перерыв? — он взглянул на Дашу, по-прежнему стоявшую напротив него. Вид ее был отрешенным, как и тогда, на репетиции. Настроение у Ромы заметно испортилось, но он пытался не подавать виду. — Пока не знаю, — пожала плечами Катя. — Вообще нам нужно до междугороднего телефона дойти, а потом… Потом решим, наверное. Королев слушал ее вполуха, изредка также поглядывая на нее и пытаясь состроить самую заинтересованную физиономию, на которую был способен. А сам все оглядывался на Лаврову, думая лишь о том, стоило ли ему пытаться разговорить ее или оставить в покое. Девушка выглядела настолько озадаченной, что Рома не хотел вырывать ее из мыслей, боясь, что только сделает хуже. Он хорошо помнил, как год назад, когда был на ее месте, тоже боялся первого своего выступления в составе нового, легендарного коллектива и все время думал о том, как бы не случилось ничего плохого и его не вышвырнули за борт. — Дашка! Ну ты чего так грузишься? — Катя взяла инициативу в свои руки и попыталась растормошить подругу, но та только опустила глаза в пол и поправила сумку с вещами. — Да выберут тебя, разве может быть по-другому? — Мне бы твою уверенность… — голос ее немного сел и звучал еще более грустно, чем мог бы. — Подождешь меня здесь? Я быстро… Солнцева взяла у Даши сумку и проводила ее взглядом до самого поворота в сторону туалетов. Рома тоже посмотрел ей вслед, а потом вновь столкнулся с напомнившим о себе напряжением. Они с Катей остались вдвоем посередине полупустого коридора. В этих коридорах всегда было немноголюдно: большинство усердно работали на репетициях, а те, кто все же курсировал по коридорам, либо не обладали достаточным пониманием того, какое же счастье им свалилось на голову, что они могли работать в «Березке», либо имели на то весомые причины. В коллективе не могли жить без сплетен. Следили за всеми, а не только за первыми номерами, солистами и любителями выделиться. Если бы сейчас Рома Королев выкинул что-нибудь эдакое в отношении новенькой девочки из второго состава, это бы точно облетело весь ансамбль. Репутация у Королева была определенная, пусть и не ангельская, но так ему нравилось даже больше. Не скрывать своих истинных желаний за маской праведника для него было показателем честности. А честность — одно из главных качеств настоящего советского гражданина. — Тебе еще долго ждать тут? — тихо спросила его Катя и он обернулся к ней. Маленькая, хрупкая, фигуристая и смуглая — весь ее вид говорил за нее, что родом она была из приморского города, где крайне редко выпадает снег и море можно услышать не только в ракушке. Рома бывал и в Сочи, и в Крыму, видел таких коренных жительниц, продававших на пляже кукурузу, мороженое. Все они, кто помоложе, были поджарыми, стройными и от них вкусно пахло солью. Рома хотел было принюхаться, но вовремя остановил себя. Все таки ситуация сейчас была иной. Очнувшись от мыслей, он увидел прямо перед собой темные глаза Кати и осознал, что лицо его нависало над ее лицом. Рома бегло окинул взглядом ее тело, потом вновь посмотрел в глаза и ему показалось, что он как будто бы посмотрелся в зеркало. Такие же темные, похожие на два жареных ореха, глаза, в которых плескалось желание. Катя с первого же дня жизни в общежитии, как только он помог им с Дашей донести вещи до комнаты, пыталась понравиться ему: как бы случайно толкала его локтем в бок, когда что-то готовила на кухне, занимала очередь в душевую либо перед ним, либо после него и пыталась вывести на разговор во время ожидания. Мог ли он, Роман Королев, член легендарного ансамбля «Березка», попавший сюда отнюдь не по блату, а благодаря большим усилиям со своей стороны, совсем не уродец внешне, столь желанный и обсуждаемый большинством девушек коллектива отказать этой прекрасной даме в исполнении ее маленькой мечты? Рома, не задумываясь, накрыл приоткрытые от удивления губы Кати своими. Руки его тут же легли ей на четко очерченную талию, а сам он не стал терять времени зря и углубил поцелуй, действуя решительно и быстро. У них было не так много времени на все про все. Катя отвечала, но как-то вяло — сказывалось волнение. Рома часто встречал таких «правильных» девочек, которых нужно было всему учить, поэтому, хоть и был немного расстроен, не стал высказывать недовольства. Отстранившись, он провел рукой по ее щеке и легко улыбнулся. — Нам пора. — Куда?.. — спросила она, тут же пытаясь прильнуть к нему, но парень крепко держал ее за талию на небольшом расстоянии от себя. — Мне пора на репетицию, а вам с Дашей — на межгород. Забыла? — С тобой и не такое забудешь… — не упустила шанса пококетничать Катя. Рома в ответ усмехнулся, но почти равнодушно — ему это говорила каждая вторая, не считая каждой первой. — А что теперь будет, Ром? — этого вопроса он ждал и ответ на него уже давно был заготовлен. — Ты не догадываешься? Если я тебя поцеловал, значит, ты мне нравишься. Если ты мне нравишься, значит, мы должны быть вместе. — То есть, мы теперь пара? — надежда в ее голосе была так невинна и сладка, что рушить ее он права попросту не имел, поэтому кивнул. Может быть, эта авантюра, одна из многих, что проворачивал этот местный Казанова, выгорит как положено? Может, Катя на самом деле обладает чем-то большим, чем красивое тело и наивное, детское сердце? В любом случае, узнать это было бы интересно, а если Рома вновь разочаруется, то и бросить будет не так жалко. Таких, как Катя у него было много и определенный иммунитет на их фразы, до боли похожие, почти одинаковые, он успел выработать. Вот с Дашей было бы тяжело. Рома зажмурился на секунду, отгоняя мысли о Лавровой от себя. Не нужна ему эта Снежная Королева, не нужна «графиня», возомнившая о себе невесть что! Любовь между королем и королевой существовала только в сказках, а на деле же королем должен быть кто-то один. И Рома уже привык исполнять в любовных отношениях именно королевскую партию. Не знал только Рома, что была рядом с ним и другая королева. Королева, которая сама мечтала быть с ним и злившаяся, что стала свидетельницей выбора в пользую простолюдинки. Света стояла за углом, смотрела на происходящее между Катей и Ромой, и стискивала зубы от досады. Как он мог выбрать не ее? Ведь она во сто крат лучше, она — внучка дипломата и у нее всегда было все самое лучшее! А какая-то лимита забрала у нее полюбившегося парня, да и он… Кем он себя возомнил, что решил, будто может выбрать кого-то кроме нее? Важнова отвернулась и уперлась спиной в стену. Ну ничего, она еще покажет этой Кате, как забирать чужое!

***

Ната долго не могла зайти внутрь Центрального Дома Моделей. Элегантный особняк на Кузнецком мосту вливался в общий стиль зданий, но в то же время отличался от них: в витринах стояли манекены, наряженные в самую модную одежду, какую Волынская видела только по телевизору, неподалеку от входа шумела стайка девушек, чей внешний вид заставлял долго и восхищенно оглядывать их. Казалось, за дверью Нату ждал другой мир, жизнь в котором должна была быть ярче, веселее и приятнее, чем за ней. Манекенщицы, вышедшие на перекур, заметили, как Ната осматривала их и зашушукались. Девушка пристыженно отвернулась и спешно поднялась по ступенькам, отворила, наконец, дверь. Внутри было слегка душно, сильно пахло разнообразным парфюмом. Белая плитка, звонко и чисто звучавшая под каблучками, блестела и Ната даже сумела рассмотреть свои очертания в ней. Стены, выкрашенные красно-кирпичной краской, добавляли интерьеру величия, которым это место так и дышало. Волынская невольно улыбнулась, уже представив, как станет частью этой шумной, ароматной, роскошной жизни. — Кто такая? — зычный голос заставил девушку вынырнуть из мыслей. Вопрос исходил откуда-то сбоку. Она повернулась и увидела старичка с пышными седыми усами, в темно-синем халате, сидевшего за столом в углу. — Я… Я Наталья. Наталья Волынская, — растерянно проговорила девушка. — Вера Ипполитовна Аралова должна была позвонить вам. — Мне? — старичок усмехнулся. — Нет, гражданочка, мне такие важные люди не звонят. Ната сжала в руках папку со своими работами, которую попросила взять с собой Вера Ипполитовна, и съежилась. Кажется, все шло не по плану, но что делать в таком случае — она не знала. — Лилия Ильинична, тут девушка пришла, говорит, что от Веры Ипполитовны Араловой, — сообщил вахтер по телефону. Ната не слышала, что ему отвечала на это загадочная Лилия Ильинична, но взгляд, которым ее смерил старичок после этого, был холодным и оценивающим. Волынская почувствовала, что новеньким в этом мире красоты не так уж и рады. — Хорошо, хорошо… — закивал он и положил трубку. — Проходите, Наталья Волынская, на третий этаж, триста четырнадцатый кабинет. Если до этого Ната ощущала легкое волнение перед важной встречей, то после звонка вахтера начальнице девушке совсем поплохело. Пальцы одеревенели, ноги не гнулись, но Волынская пыталась не подавать виду. Только сейчас она осознала, что любое ее неверное слово в разговоре могло поставить крест на всех стараниях Веры Ипполитовны. Подвести ее Ната совсем не хотела. Когда, наконец, она поднялась на третий этаж, то еще с минуту не могла заставить себя постучаться в заветную дверь. Она потерла переносицу, глубоко вздохнула, но вздох получился рваным и громким. Девушка пыталась убедить себя в том, что нужно постучать в дверь и переступить порог, но произошедшее на входе выбило ее из колеи. — Ну что ты, из-за ерунды какой-то… — настраивала она себя на положительный лад. Дверь, одна из миллионов, которые производили мебельные фабрики по всему Союзу, казалась ей хрупкой гранью между прошлым и будущим. Будущее теперь ей представлялось не столько красивым и легким, как шифоновое платье, сколько туманным, полным извилистым троп, но все же безумно красивым. Настолько, что аж дыхание спирало от один лишь фантазий. — Войдите! — после робкого стука за дверью послышался властный голос. Отступать было уже некуда и Ната решительно (насколько это было возможно) толкнула ее. Кабинет был просторным, но солнца в нем почти не было. Тяжелые темно-красные портьеры только загромождали обстановку. Мебель типовая, кресло кожаное, а за ним — портрет генсека Черненко. На столе был письменный набор изумрудно-зеленого цвета, черно-золотые ручки мутно поблескивали в том тусклом освещении, что царило здесь. Женщина, сидевшая за столом, была похожа на злую королеву из сказки: бледная, нос выдается из всего лица, глаза густо подведены черным карандашом. Черные волосы уложены в высокую прическу и в небольших ушах висели массивные золотые серьги. Фигуру начальницы Ната толком не разглядела, но по узким плечам, обтянутым темно-лиловым пиджаком, решила, что та обладала точеным, аккуратным телосложением. — Ну здравствуйте, Наталья Ивановна, — голос ее был поставлен, как у оперной певицы, и звучал строго, непоколебимо. — Здравствуйте, — тихо ответила Ната, осторожно пробираясь вглубь кабинета. — Присаживайтесь, — она указала рукой на стул напротив. — Меня зовут Лилия Ильинична Маслакаева, я — заведующая отделом кадров Центрального Дома Моделей. — Рада нашему знакомству, — кротко улыбнулась Ната и кивнула в знак уважения. Лилия усмехнулась. Волынская все больше чувствовала себя не в своей тарелке. Сколько раз за прошедшие дни она представляла себе этот момент, но в реальности поддерживать разговор ей было очень трудно. Образ начальницы заставлял ее благоговейно склонять голову перед ней и только здравый смысл, все еще руководивший Натой, не позволял ей совсем опустить голову и молча ждать каких-то приказаний. — Значит, вы — ученица Веры Ипполитовны, — вдруг сказала Маслакаева каким-то странным, будто бы даже недовольным тоном. Ната решила пропустить это мимо ушей и кивнула в знак согласия. — Как же так вышло? Насколько мне известно, Вера Ипполитовна никогда не брала себе учеников. — Правда? Я не знала, — пробормотала Волынская. — Понимаете, у меня есть подруга, у которой мама когда-то работала здесь, вместе с Верой Ипполитовной. Я же вообще поехала сюда в художественное училище поступать, но меня не взяли и поэтому я поступила в педагогический… — Занятная история, Наталья Ивановна. Выходит, вас познакомила с Верой Ипполитовной подруга? Как ее зовут, если не секрет? — Даша Лаврова. От наивности этой девушки Лилии захотелось рассмеяться. Эта провинциальная дурочка даже не ведала, что говорила. Впрочем, Маслакаева и так знала, откуда ноги росли. Еще в тот самый день, когда ей неожиданно позвонила бывшая начальница. Регина пропала неожиданно. Годами Лиля мечтала об этом, исходила завистью к женщине, которая в одночасье забрала у нее все: расположение руководства, возможность выезжать за границу и мужчину, который долгое время выделял ее, ставил на первое место и на которого Лиля очень надеялась. Она не могла с уверенностью сказать, что любила Льва Барского, но ей с ним было хорошо. Рядом с ним она чувствовала себя особенной, неприкосновенной и этого ей было более, чем достаточно. А потом ее уютный, стабильный мирок оказался разрушен и методично втоптан в грязь каблуком новенькой «манекенки» Колесниковой, с которой главный художник-модельер ЦДМО Вера Ипполитовна Аралова носилась как с писаной торбой. И что только она нашла в этой девице с кривыми ногами, широким ртом и вечно недоумевающим выражением лица? Она же еще и ныла постоянно, дескать, устала, ногу подвернула, а Вера Ипполитовна, хоть и кричала на нее, но никогда не применяла более строгих мер наказания, а уж об увольнении непутевой новенькой и слышать ничего не желала. Она оставляла Регину репетировать чуть ли не до ночи, возилась с ней, как с собственным ребенком и в итоге эта девушка сначала стала демонстрировать самые смелые и роскошные модели одежды, потом заменила Лилю в такой важной и ответственной поездке в Париж и, наконец, на пике отхватила Левушку Барского, да еще и каким-то неведомым образом заставила жениться на себе, о чем Лиля даже думать не смела. Какова нахалка! Жизнь и карьера Лили Маслакаевой стали унылыми и однообразными. Никуда дальше Прибалтики она не выезжала, о ней все меньше и меньше говорили на важных совещаниях. Лиля чувствовала себя тенью и ей казалось, что вскоре о ее существовании все напрочь забудут. Единственным человеком, который еще продолжал относиться к ней с уважением, была Калерия Кузьминична и уж ей за милость Лиля отплатила сполна. Она с особым рвением доносила ей обо всех нарушениях трудовой дисциплины и надеялась, что когда-нибудь эта ставка сыграет в ее пользу. Ожидание затянулось, но все же, когда уже совсем пожилая Калерия Кузьминична собиралась уходить на пенсию, она замолвила словечко за Лилю перед руководством ЦДМО и вскоре из неудачливой манекенщицы Лиля превратилась в строгую Лилию Ильиничну, что яростно принялась наводить своей железной рукой порядок в коллективе. Уже в первые годы работы Лили на этой должности о ней говорили как о достойной преемнице Калерии, которая еще и посуровее той будет. Наконец-то женщина чувствовала себя на своем месте и по-настоящему могла радоваться жизни. Тем более, что за пару лет до ее назначения пропала последняя проблема Маслакаевой — Регина. Та хорошо помнила, что она сначала взяла отгул на несколько дней, а потом неожиданно пришла к Калерии с заявлением об увольнении. Новость эта облетела весь Дом моделей одежды и Лиля, как самая ответственная, побежала подслушивать разговор, но толком ничего не поняла. Барская наотрез отказывалась называть причины своего ухода и простилась со всеми мирно. Даже с Лилей они напоследок обнялись и та улыбнулась ей, говоря, что все с ней будет хорошо. Единственные люди в коллективе, с кем Регина поддерживала хорошие отношения — Таша и Валя — долго ничего не могли сказать, что же произошло с «самым красивым оружием Кремля» и почему она решила уйти в безвестие. Через какое-то время с работы ушла и Валентина, причем к ней, как к яростной нарушительнице порядка отнеслись очень даже лояльно и позволили уйти «по собственному желанию». Лишь одна Таша Ефимова продолжала работать и даже водила дружбу с Лилей после ее назначения, хотя это больше было похоже на ностальгию по прежним временам и желание зацепиться за них, дабы не чувствовать себя старой. Она-то и обмолвилась случайно о судьбе Регины в один из мартовских вечеров тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. — Ну что, как отпуск? — участливо спросила Маслакаева Ташу, которая только вышла на работу после полагавшегося ей двухнедельного отпуска. Ефимова выглядела посвежевшей, отдохнувшей и рот у нее не закрывался. — Чудно, Лилечка, просто чудно! — восторженно отзывалась она. — Знаешь, я так рада, что мои отпускные дни в этом году выпали на март. Ленинград ранней весной чудесен, а уж тем более такой! Она указала рукой на окно, в котором виднелись еще голые ветви деревьев. Тот март и впрямь был хорош: снег растаял уже в первых числах месяца, температура стояла плюсовая и многие жители города уже вовсю ходили в легких пальто и без шапок. — Ты ездила в Ленинград? По путевке, что ль? — Да какая там путевка… Регинку навестила и все. Только после этого Таша испуганно замолкла, осознав, что проговорилась. Лиля, уже ощутившая, как искра любопытства зажглась в ней, села поближе к старой подруге и всем своим видом показывала, как ей интересна эта тема. — А что, Регина не в Москве? — спросила она Ефимову, но та теперь сидела, поджав губы и явно ломалась. Лилия тяжело вздохнула. — Это тайна какая-то? — допытывалась женщина до подруги, чувствуя где-то в области сердца покалывание. Ей и впрямь казалось, что она сейчас стояла на пороге открытия жуткой тайны. — Ну как тебе сказать… — протянула Таша, доставая портсигар. Лиля тут же достала спички и подожгла сигарету в зубах подруги. Та благодарно кивнула. — Вообще-то Регина не хотела, что бы об этом кто-то знал. А я тут за метлой не уследила… — С ней что-то случилось? — нахмурилась Маслакаева. — Можно и так сказать, — продолжала тянуть интригу Таша. Она стряхнула пепел в блюдце на столе начальницы и глубоко вздохнула. — Скажи, ты с Левой Барским не… Ну ты поняла, да? Лилия отрицательно помотала головой. Барский пропал из ее жизни в тот же год, когда пропала Регина, но тогда она почему-то не срастила два этих события в одну цепочку. Неужели они уехали вместе? После их скандального развода Лиля не могла в это поверить. — Давно уже. А какое это имеет значение? — Я тебе скажу, только ты больше никому, хорошо? — Таша выглядела крайне решительно и Лиля была готова поклясться чем угодно, лишь бы выведать этот секрет. — Регинка не просто так уехала из Москвы. Она за «гэбэшника» замуж вышла и ребенка родила. Только ребенок не его. — Как это «не его»? — ахнула Лиля, хватаясь за сердце. — Ну, она мне этого не сказала, конечно, но я сама все поняла. Представляешь, говорит, дочка недоношенная родилась, семимесячная, еле как выходили. А я на девочку смотрю, а она обычная, понимаешь? — Не понимаю… — замотала головой Лиля. — Выходили и выходили, может, она уже вес набрала. Да и сколько времени-то прошло? — Два года. Ей на днях исполнилось, — продолжала Таша. — Десятого марта я приезжала, подарок привезла. На девочку смотрю, а у нее шнобель, как у Левушки Барского. И как это интересно получается… Регина неожиданно развелась с ним, молча уволилась и уехала. Если б не было причин, она бы стала так делать? В комнате повисло молчание. Лиля обдумывала все вышесказанное. Если дочку Регина родила в марте, значит, забеременеть должна была в июне. И именно в июне шестьдесят пятого года она неожиданно объявила о разводе со Львом Барским, а через несколько дней принесла заявление на увольнение. Маслакаева не знала, чему верить: домыслам Таши или общеизвестным фактам? — Все это вилами по воде, Таша, — вынесла вердикт Лиля. — Да и какая нам-то разница, чей у нее ребенок. Живет тихо в своем Ленинграде и пусть живет, а у нас тут своих дел по горло. — Да-да, все это, конечно, уже не имеет никакого значения, — цокнула языком Таша. — Знаешь, я на Регинку смотрю там, в Ленинграде, а она как будто даже счастливее, чем здесь или, например, в Париже. Как будто тяготилась работой тут, а сейчас нашла дело по душе. Маслакаева усмехнулась. Тяготилась быть в центре внимания, отбирать все, что принадлежало раньше Лиле, как же… В это бы она ни за что не поверила. С тех пор они изредка, но все же переговаривались иногда о судьбе Регины. Таша часто бывала у той в гостях и рассказывала о том, какой росла Даша, иногда даже показывала фотографии. Лиля смотрела на подраставшую девочку и все же иногда подмечала какое-то сходство с Барским, но возвращаться к давнему разговору наотрез не хотела. По отношению к ней Лиля испытывала смешанные чувства, которые сама же не могла никак охарактеризовать: с одной стороны, ей было обидно, что Регина теперь растила частичку Левы, тем самым все еще оставляя его за собой, а с другой стороны она даже радовалась тому, что Барский, кажется, об этом ребенке ничего не знал и, значит, у нее не было никаких рычагов давления на него. Регина и Лев однозначно оставались друг другу чужими людьми и о жизни друг друга ничего не знали. Теперь же Даша окончательно выросла и перебралась в Москву. Видеться с дочерью давней соперницы Лилия не имела никакого желания, но та, кажется, все равно планировала быть на слуху, оказывая помощь своей провинциальной подружке, чем-то очень смахивающей на давно покойную Марину Дунаеву. От воспоминаний о ней Лилю передернуло. — А вы ее знаете? — спросила Ната, заглядывая в глаза Лиле не то с надеждой, не то с испугом. — Когда-то я тоже работала с ее мамой и Верой Ипполитовной, — сказала Маслакаева с легкой улыбкой, которая тут же исчезла. — Но это не значит, что ты здесь будешь на каком-то особом положении, поняла? Волынская тут же закивала головой. Выражение ее лица невольно напомнило Лиле молодую Регину Колесникову, которая также смотрела на все и всех здесь с раскрытым ртом, а любое проявление недовольства в свою сторону встречала с непониманием. — Лилия Ильинична, я хотела бы уточнить… — вдруг заговорила Ната, прижимая к себе папку с эскизами так, словно это было самое драгоценное, что у нее было и отдавать этой суровой женщине не планировала. — Я же учусь сейчас в педагогическом, но планирую переводиться на вечернее отделение. Как же мне быть? — И когда ты сможешь решить вопрос с переводом? — темные глаза начальницы внимательно взглянули на нее, а тонкие пальцы сложились в замок и тихо хрустнули. Ната чувствовала себя загнанной в угол мышью. Под грудой разломанных надежд и фантазий она чувствовала себя неуютно. Кажется, в кабинете даже стало холоднее, чем было до этого. — Я постараюсь сделать это поскорее. — Когда? — повторила свой вопрос Маслакаева уже куда более требовательно. — Ты знаешь, чем тебе предстоит здесь заниматься? — Знаю. Рисовать эскизы, по которым будут шить одежду. Лилия Ильинична почти в голос рассмеялась. Ната поправила тонкий кардиган на плечах, хотя испытывала невероятное желание закутаться в него поплотнее. От этой женщины она чувствовала не только холод, но и запах леса, каких-то болот, в которых плавали ядовитые змеи. На таких же болотах родилась сама Ната, но они были так далеко от городской черты, что она почти не ощущала их присутствие в своей жизни. — Вот что, Наталья Ивановна, мы с вашей преподавательницей договаривались о половине ставки для вас, — неожиданно Лилия вновь перешла на «вы». — Вы должны понимать, что к определенному дню вы должны сдать энное количество работ. Вы уверены, что будете справляться и с учебой, и с работой в Доме моделей? Девушка сидела, опустив глаза, слушала ее речь и боролась с все возраставшим желанием бросить эту затею и убежать отсюда. Ожидания, не имевшие ничего общего с реальностью, давили на нее. В памяти тут же всплыли хихикавшие манекенщицы на улице. На что же ты повелась, Ната? На красивую обертку, под которой скрывалась невкусная, уже лежалая конфета. Дадут ли ей здесь жить и творить? Или придется бежать с горьким осознанием собственной непригодности к той жизни, о которой она так мечтала? — Знаете, Лилия Ильинична, я думаю, что если бы я не могла, то Вера Ипполитовна не просила бы за меня. Она должна была хотя бы попробовать. Должна была взять судьбу в свои руки. В тот миг Ната словно увидела себя со стороны и ощутила отвращение к той напуганной мямле, которой была все минуты их напряженного разговора. Вера Ипполитовна бы точно разочаровалась в ней, если бы увидела ее в таком состоянии, а разочаровать человека, который искренне поверил в нее, Ната очень боялась. Еще сильнее, чем Лилию Ильиничну. — Ну если Вера Ипполитовна попросила… — старая обида на бывшего худрука подкатила к горлу и Лилия вдруг вновь почувствовала себя молодой, красивой, но никому не нужной манекенщицей. Невинный ангел, сидевший напротив нее, теперь раздражал ее не только своей простодушностью, но еще и наличием покровительства Араловой. Умела же эта, без сомнения, талантливая дама выбирать себе протеже! — Только тут Веры Ипполитовны нет. Она уже сделала для тебя все, что могла. Дальше только от тебя зависит, как сложится твоя жизнь и работа здесь. — Я понимаю, — согласилась Ната. — Хорошо, что ты это понимаешь, — удовлетворенно сказала Маслакаева. Она согнулась и достала из ящика какие-то бумаги. — Я дам тебе половину ставки в экспериментальном цехе. Художественный совет, на котором ты должна вместе с остальными работниками этого цеха предоставить свои наработки, проходит в конце месяца. Но лучше не затягивать и приносить эскизы в течение месяца, поняла? — И что, по моим эскизам правда одежду на весь Союз будут шить? — голубые глаза девушки вновь мечтательно заблестели. Казалось, внутри нее горел такой огонь, что совсем потушить его будет сложно. — Будешь работать на совесть — будут шить, — ответила Лилия Ильинична, пододвигая к ней бумаги. — Возьми, это тебе. Сходишь сейчас к начальнику экспериментального цеха, это этажом ниже, обсудите с ней все вопросы. Ната взяла бумаги, мельком пытаясь понять, что в них написано. В душе теплилась надежда, что начальница экспериментального цеха будет хоть немного похожа на Веру Ипполитовну и работать под ее началом будет приятно. А с этой «кадровичкой» они больше никогда в жизни не пресекутся. — Хочешь совет, Наталья Ивановна? — когда девушка уже попрощалась и подошла к двери, ее окликнула Лилия Ильинична. Ната молча повернулась к ней. — Надейся только на себя. Блат — штука непостоянная, сегодня он есть, завтра нет. А голова всегда при тебе. Она нервно сглотнула и положила пальцы на дверную ручку, тихо щелкая ей. — Я вас услышала, Лилия Ильинична. Буду надеяться только на себя, — она попыталась прозвучать как можно более серьезно, но голос ее немного осип и она ощутила себя глупой, пугливой школьницей, которую отчитал директор, а она тряслась, как осиновый лист. Выйдя из кабинета, Ната почувствовала как с ног до головы она размораживалась. В коридоре было тепло, будто она стояла у печки. И хоть в том кабинете дышать было легче, но сейчас Нате был гораздо приятнее душный ароматный воздух галереи.

***

Вечерние посиделки сегодня не планировались, но Катя, едва не прыгавшая от счастья, упросила Дашу собраться втроем с Натой и все обсудить. Из-за предложения Ромы, на которое Даша смотрела со свойственным ей скепсисом, Катя после второй репетиции чувствовала себя так, словно весь день отдыхала. — Ах, Дашка, что бы ты сейчас мне не сказала про него, я не буду тебя слушать! Потому что это все — ер-ун-да! — веселилась Солнцева. — Да я молчу, молчу… — устало отвечала ей подруга. Ей и впрямь не хотелось ничего говорить ей, тем более, что свое мнение касательно личности Ромы Лаврова уже давно высказала. Она и так повторила свои слова не единожды. Раз уж ни на первый, ни на второй разы Катя ее не услышала, значит, происходила из той породы людей, кто удостоверяется в чужой правоте на собственном опыте. Единственное, что могла сделать для нее Даша — это оказывать помощь в уже сложившейся ситуации, но никак не пытаться изменить ее. — А что Стасик твой? — неожиданно переменила тему Катя, находившаяся все это время возле зеркала и примеряя все имевшиеся у нее платье на уже назначенное в ближайшие дни свидание с Королевым. — Ты ведь так и не рассказала, о чем вы беседовали тогда. Услышав это, Даша закатила глаза. Что ж, Кати еще надолго хватило. Даша была уверена, что она расспросит ее об этом визитере сразу после его ухода, но Солнцева многозначительно молчала. А Даша ведь и сама толком не понимала, что между ними происходило. Ей нравились такие качества Стаса, как рассудительность, спокойный нрав, даже его приземленность, пусть и сдобренная открытой насмешкой над творческими профессиями. Волынский представлял собой человека, который, казалось, никогда не уйдет в одно прекрасное утро с вещами, не объяснив причин; никогда не будет дуться из-за какой-то ерунды. В этом они с Натой были похожи: их души были открыты и они всегда проговаривали свои недовольства через рот, а не замыкались в себе и не ждали, пока накопившиеся чувства рванут из них вулканом. Даша не принимала таких молчаливых людей рядом с собой, потому что в глубине души знала: она — одна из них. — Ничего особенного, — как можно более спокойно сказала Лаврова, откидываясь на подушку и кладя руки под голову. — Посидели, поболтали. Он меня про сестру спросил. — И все? — изогнула бровь Катя. — Что-то темнишь ты, Дашка, уж слишком долго вы «болтали». — Это тебе романтика везде мерещится! А мы со Стасом просто хорошие знакомые. — Что, даже не друзья? — Солнцева откинула белое платье в черный горошек на свою кровать и уперла руки в бока, внимательно изучая лежавшую напротив подругу. — Даже не друзья, — усмехнулась Лаврова. — Знаешь, я предпочитаю узнать человека получше, прежде, чем идти с ним куда-то… далеко. А на это нужно время. — Камень в мой огород? — улыбка Кати была вызывающей. Она, кажется, почти не обиделась на ее слова и Даша просто пожала плечами, улыбаясь ей в ответ. Вдруг где-то за дверью зазвонил телефон. Даша только поднялась с кровати и стала искать тапки, как звук стих. Девушка все равно решила выйти в коридор, чтобы проверить свою догадку и когда она оказалась за дверью комнаты, то увидела Соню, стоявшую с телефонной трубкой над ухом. Вид у нее был очень сосредоточенный и она ничего не говорила. Когда Даша хлопнула дверью, Вернер повернулась в ее сторону и подозвала рукой к себе. — Это тебе, — только и сказала она Лавровой и тут же убежала. Даша взяла трубку. Ожидаемо на том конце провода зазвучал голос Наты. — Можешь, пожалуйста, выйти и встретить меня? Я на проходной. После этого Даша сбросила звонок и бегом пустилась вниз по лестнице, громко стуча босыми ногами во фланелевых тапочках. На пролете было уже достаточно холодно и в ту же минуту она пожалела, что выбежала в одной майке и спортивных штанах. Ната, стоявшая возле стола вахтера, выглядела настолько уставшей, что, казалось, вот-вот уснет прямо на входе. В руках, помимо сумочки, у нее была пачка печенья. — Не знала, какие конфеты вы с Катей любите, поэтому решила взять то, что любят все, — пояснила Ната, когда они уже поднимались наверх. — Ты пока в комнату иди, я схожу на кухню, чай приготовлю, — сказала Даша, отпуская подругу. Заваривать чай было делом долгим, поэтому уже через несколько дней жизни в общежитии Катя и Даша решили покупать не обычный чай, а плиточный. Ни у кого из них дома такого чая, конечно же, не водилось, поскольку и Дашина мама, и Катина бабушка за чай эти прессованные плиточки не считали, но, будучи юными и уже выброшенными во взрослую жизнь девчонками, выбирать не приходилось. Разломав плитку на три кусочка, Даша спешно залила их кипятком прямо в чашках, взяла три чайных ложки и отправилась в комнату. Руки немного дрожали, а походка была быстрой, поскольку, хоть и держала она чашки исключительно за ручки, все же чувствовала жар, исходивший от них. Когда Даша пришла в комнату, Ната и Катя уже о чем-то оживленно болтали. От прежней усталости Волынской не осталось и следа, а Солнцева восторженно хлопала в ладоши и улыбалась ее рассказу. — Открывайте печенье, я что-то есть уже хочу, — смешливо приказала Даша, ставя чашки на стол возле окна. Сама она прыгнула на свою кровать, где уже сидела Ната и повернулась к ней. — О чем болтаете? Еще и без меня! — Дашка, ты не поверишь!.. — Катя, кажется, хотела пересказать новость больше, чем Ната, которой эта новость и принадлежала. Но белокурая гостья выставила вперед руку, мол, сама расскажу. — Я теперь работаю на полставки в ЦДМО! — радостно сообщила подруга Ната. Даши округлила глаза и чуть не поперхнулась чаем. — В ЦДМО? Как ты туда попала? — Все благодаря Вере Ипполитовне, — продолжила рассказывать Волынская. — Кстати, хотела тебя еще раз поблагодарить за знакомство с ней. Знаешь, она в меня так поверила… Наверное, никто и никогда в меня так не верил, даже Стас. — Натка теперь будет художником-модельером! Наконец-то нормальные платья шить начнут! — Катя взяла пальцами подол одного из своих платьев и посмотрела на него, как на половую тряпку. Ната только рассмеялась. — Я пока только рядовой работник экспериментального цеха. Если мои эскизы начнут утверждать хотя бы через полгода — это будет уже успех. Это мне так Надежда Ивановна, моя начальница сказала. — А я вот уверена, что ты уже скоро будешь одевать весь Союз, — ласково улыбнулась ей Даша, беря их упаковки печенье и макая его в чай. — Ты же талантливая! Иначе бы Вера Ипполитовна за тебя не взялась. — Даш, а я сегодня еще в отделе кадров была, — вдруг голос Наты стал каким-то приглушенным, как будто ей не хотелось вспоминать об этом эпизоде своего трудоустройства. — Там мне сказали, что Вера Ипполитовна, оказывается, никогда к себе учеников не брала. Даша откусила краешек печенья и пододвинулась к стене, упираясь в нее спиной. Взгляд Наты был пристальным, как будто бы ее это сильно беспокоило. Лаврова нахмурилась. — И что? Ну не брала и не брала. Тебя же взяла, так радуйся, — она вновь обмакнула печенье, нервно оглядывая Нату и Катю. — Да ты не подумай ничего, я же не обвиняю тебя во вранье или еще в чем-то… — сразу стала волноваться Волынская. — Просто это так… необычно, что ли. — Знаешь, Нат, мне вот на твоем месте вообще бы по барабану было, брала ли она к себе учеников раньше или нет. Если взяла тебя, значит, ты особенная. — Да какая там особенная, — отмахнулась Ната. — Я там пока вообще никто и звать никак. Но я буду стараться! — За старание! — Катя придвинулась поближе к девушкам и они со смехом чокнулись кружками. Вдруг, в дверь постучали. Подруги переглянулись. По лицам всех троих было ясно, что никто больше гостей не ждал. — Лаврова, к тебе мать приехала! Открывай! — послышался голос Елены Валерьевны. Девушка встала с кровати, отложила чашку с недопитым чаем и подбежала к двери. За ней стояла как всегда недовольная, но все же по-матерински добрая и ответственная комендантша и ее мама, неожиданно приехавшая навестить дочь их Ленинграда. — Не помешала? — с улыбкой поинтересовалась Регина Николаевна, заходя в комнату и оглядывая подруг дочери. — Нет, конечно, мамуль, — она оставила поцелуй на щеке матери и обняла ее. В нос тут же ударил терпкий запах ее любимых духов, которые папа привозил ей из Парижа — такие командировки обладали для Владимира Лаврова особым смыслом и он всеми правдами и неправдами вывозил парфюм из Франции для жены. — Я только думала, что ты позвонишь перед приездом… — Прости, милая, я так по тебе соскучилась, что сорвалась в Москву совершенно спонтанно. Не могу ходить по квартире и всякий раз смотреть на запертую дверь твоей комнаты, — в голосе старшей Лавровой слышалась невероятная тоска, от которой у дочери щемило сердце и к горлу подкатывал ком. Ни одна мелодрама, ни одна трагедия в кино или литературе не могли вывести Дашу на такие эмоции, на какие могли вывести грустные глаза любимой мамы. Она прильнула к ней и крепко обняла. — Я соскучилась по тебе, мам, — пробубнила она ей в шею и женщина закивала в ответ. — Простите меня, но… Вы — Регина Барская? Даша повернулась и встретилась глазами с Катей. Она стояла возле своей кровати и взгляд у нее был недоуменный. Лаврова посмотрела на мать, ожидая ее реакции. У нее самой же внутри все враз стало холодным и склизким. Не хотелось ей, чтобы ее друзья из Москвы узнали о том, что ее мама — не рядовая манекенщица. — Приятно знать, что тебя еще помнят, — голос Регины Николаевны переливался, как колокольчик в руках первоклашки. Весь ее вид выражал искреннюю радость, перемежавшуюся с грустью, но такой светлой и ничем не запятнанной, что Даша даже на мгновение успокоилась. Правда, в ту же секунду она вновь вернулась к размышлениям о своей дальнейшей судьбе. — Как вас можно не помнить! У моей бабушки дома куча журналов лежит с вашими фотографиями! — радостно вещала Солнцева. Она повернулась к Даше и, заметив ее хмурое выражение лица, подошла к ней и потрясла за плечи. — Дашка, ты почему молчала? Ты — дочь Регины Барской! — голос ее чуть утих и стал звучать благоговейно, как будто уже через секунду Катя была готова упасть перед Региной Николаевной на колени. Не дожидаясь ответа, она повернулась к Регине. — «Самое красивое оружие Кремля»! Поверить не могу, что вижу вас вживую… Лаврова посмотрела на мать. Та всем своим видом показывала, что ей приятны слова подруги дочери. А у Даши все равно внутри росла тревога. Теперь она боялась, что об этом вскоре станет известно не только в общежитии, но и во всем ансамбле. Быть тенью собственной матери не хотелось от слова совсем и теперь ей предстояло крепко-накрепко «зашить» рты всем, кто знал о ее происхождении. — Моя мама — это моя мама. А я — это я, — менторским тоном сказала Даша. Она виновато взглянула на Регину Николаевну. — Я просто не хотела, чтобы кто-то об этом знал и сравнивал меня с мамой. — Даша — очень самостоятельная девочка. Она всегда хотела всего добиться сама. Да и потом, я ведь не великая солистка, а всего лишь демонстратор одежды, да и то — в далеком прошлом. Но желание дочери для меня превыше всего, — объяснила девушкам Лаврова-старшая. — А жалко, что вы с подиума ушли, — протянула Катя. — И еще у вас с тем художником, Барским, такая пара красивая была, про вас весь Союз шумел, даже у нас в Кисловодске про вашу свадьбу знали! Но ничего, главное ведь, что вы счастливы и что Дашка у вас есть! Шок, который испытала Даша после слов подруги, был похож на огненную волну. Будто в один момент обжигающее пламя пронеслось по ее телу, от макушки до пяток. Она непонимающе смотрела на мать, которой упоминание этого человека тоже, судя по всему, нанесло если не удар, то толчок. Как будто Регина вновь проваливалась в прошлое, о котором рассказывать дочери не хотела и ограничивалась сказками про звучный псевдоним. — Пойдем погуляем, мам, у нас возле общежития хороший парк есть, — не дожидаясь ответа, Даша накинула сверху олимпийку и за руку вытащила мать из комнаты, торопясь услышать ответы на все свои вопросы.