Танталовы дети

Гулять в парке сентябрьским вечером было сомнительным выходом, но единственным возможным, который видела Даша. Несмотря на то, что днем погода баловала москвичей разгулявшимся «бабьим летом», вечера все же были уже довольно прохладными и без верхней одежды выходить на улицу было чревато. Лаврова, весь день державшая в голове мысль об отборе в состав на ежегодный концерт, посвященный годовщине революции, совершенно забыла об этом. Она застегнула олимпийку под самое горло и взяла мать под руку, уводя ее от общежития подальше, будто их кто-то мог подслушать. Хотя, все, что стоило скрывать, уже оказалось раскрыто перед Дашиными подругами. — Даша, прекрати меня волочить за собой! Я же не вещь какая-то! — справедливо возмутилась Регина Николаевна, когда они стояли у самой калитки, ведущей на территорию общежития танцоров ансамбля. Дочь остановилась, покорно отпустила ее, но взглядом умоляла уйти подальше отсюда. Поправив плащ темно-красного цвета — Лаврова-старшая никогда не изменяла своему любимому цвету — и повесив сумку на плечо, она самостоятельно вышла, а следом за ней последовала Даша. Между матерью и дочерью чувствовалось не просто напряжение, а что-то больше похожее на…разочарование? Смотря на маму, Даша все больше убеждалась в том, что она не планировала рассказывать об этом ей, старалась сохранить эту часть своей жизни в тайне. Но почему? Даша переваривала внутри себя новость о другом браке мамы, распавшемся еще до ее рождения, буквально вбивая себе этот факт в голову, но ничего, кроме жалости к матери не чувствовала. Этот художник явно был не самым приятным человеком, иначе бы они с мамой не развелись. И тогда бы Дашки не было. Была бы другая девочка, с рождения жившая в Москве, совершенно иной жизнью, с которой могло не случиться всего того, что случилось бы с Дашей. От этой внезапной мысли она даже остановилась, позабыв о том, что маме нужно было показать дорогу до парка. Ощущение присутствия рядом призрачной бабочки, в свое время махнувшей крылом и изменившей их жизни, заставило Дашу покрыться мурашками. Она спрятала руки в рукавах куртки и запустила нос под воротник, как всегда делала в попытках согреться. Регина Николаевна стояла напротив. Взгляд ее зеленых глаз — точно таких же, как у самой Даши — был как всегда ласковым и сочувствующим. Иначе она попросту не умела смотреть на единственную дочь. Даже в моменты недопонимания, когда они становились по разные стороны баррикад, Регина все равно мысленно была на одной стороне с дочерью. Воспротивиться ее мнению она могла только по одной причине: Регина Лаврова, как и всякая мать, которой было дело до ребенка, хотела уберечь ее от очевидных ошибок. В особенности от тех, которые совершила сама. — Почему ты врала мне? — с места в карьер прыгнула Даша. В огне непонимания, охватившем ее еще в комнате, почти не осталось места для ярости. Но ей немного, но все же хотелось позлиться на мать. Даже такой вопрос, в котором должно читаться обвинение, Даша не смогла задать именно так. В тоне ее голоса было только тихое недоумение. Все же она не до конца поняла и приняла то, что произошло. Регина, осознав это, захотела грустно усмехнуться, но лицо ее осталось каменным. Как и учила ее когда-то Августа Леонтьевна, бабушка ее любимого Володи, в моменты тяжести и отчаяния она должна была носить каменную маску, дабы никто не смог сделать ей больно. Но что делать, если она сама причиняла боль дочери и самой себе своим же молчанием? Она держалась спокойно, даже холодно, но внутри у нее все дрожало. Действительно. Почему она не говорила о Льве Дашке? Она бы никогда не узнала о том, что он — ее настоящий отец, но отчего-то Регина молчала, выстраивая вокруг Даши другую реальность, отличавшуюся от настоящей. Может, потому что сама Регина пыталась сбежать от воспоминаний о Барском и их браке? Они обе чувствовали, как вопросы, зачастую обращенные сами к себе, скоро разорвут их изнутри. Но они все еще молчали. Даша молчала потому, что ждала ответа на первый из своих вопросов, а Регина никак не могла отпустить тот факт, что идеальный мир, существовавший все эти восемнадцать лет, рушился. — Что ты молчишь? — не выдержала Даша. Голос треснул. — «Барская — это псевдоним» — твои слова! Не помнишь уже? — Не кричи на меня, — властно произнесла мать. Она мельком осмотрелась: людей в парке почти не было, за исключением пенсионера с книгой на одной из дальних лавочек и мужчины с большой рыжей собакой на поводке, послушно курсировавшей по кругу. — Даша, послушай меня: ты имеешь право злиться… — Конечно, имею! — взвилась дочь. Ее руки автоматически потянулись к карману джинс, где обычно была пачка сигарет и зажигалка, но вовремя опомнилась и закашлялась, заводя руки за спину. Мама, папа и дедушка никогда не одобряли курения, но все трое любили посмолить. Девушка мирилась с этой несправедливостью и ждала момента, когда в глазах родственников станет достаточно взрослой для этого. Регина сглотнула. Ей по-прежнему хотелось избежать этого разговора, хотя она и понимала, что это совершенно невозможно. Смахнув рукой с ближайшей скамейки опавшие листья, она приземлилась на нее и указала на место рядом. Даша отрицательно помотала головой и осталась стоять напротив, возвышаясь над матерью. — Что там произошло? — нахмурилась Лаврова-младшая. — Если бы вы разошлись тихо-мирно, ты бы рассказала мне об этом. Рано или поздно. Мать достала из сумки сигареты и закурила. У Даши во рту тут же образовалась густая и теплая слюна. Она скрестила руки на груди, а ногой уперлась в стенку урны рядом и стала раскачиваться из стороны в сторону. — Ты права. К сожалению, мой первый брак был ошибкой и я хотела вычеркнуть этого человека из своей памяти, — тоскливо произнесла Регина Николаевна. — И, согласись, ни тебе, ни тем более папе с дедушкой это необязательно было знать. — Почему? — такая позиция раздражала Дашу. Она всю жизнь считала, что знает о маме все, а эта тайна, неожиданно всплывшая, портила ей всю картину. Любящая семья, где ни у кого нет секретов друг от друга — это вечный оплот Даши. В моменты отчаяния, когда она считала, что у нее более нет ничего и жить незачем, она всегда вспоминала о семье, считавшейся образцовой в глазах общества и, что удивительно, бывшей такой на самом деле. Выходит, они, Лавровы — лишь одни из тысяч и не было в них ничего особенного. — Даш, ты же не маленькая девочка и должна все понимать, — продолжала курить Регина, смотря на дочь так, что это она чувствовала себя внизу, хотя было наоборот. — Это — мое прошлое, о котором я хотела забыть раз и навсегда. Вы с папой и дедом — мое настоящее и будущее, которым я живу и дышу. Даже по прошествии многих лет этот человек все еще мне неприятен и я не хочу о нем ничего слышать. «Он», «этот человек»… Даша тяжело вздохнула. Что ж, этот Лев Барский был и вправду не лучшим мужем, раз мама так о нем отзывалась. Она пристально наблюдала за матерью, замолчавшей и явно больше не желавшей об этом говорить. Сидела на простой дощатой скамье зеленого цвета как на золотом троне, выпрямившись и закинув одну ногу в черной лодочке на другую. Лебединая шея периодически вытягивалась, когда она элегантно выпускала изо рта клуб белого дыма. Глаза Даши скользнули вниз. Рука, в которой крепко была зажата сигарета, подрагивала и золотое кольцо с рубином постоянно искрило в закатном зареве. Как бы то ни было, но мама была права. Даше не стоило осуждать ее за то, в чем была сама виновата. Гастроли в Таллинне, ночные прогулки втайне от строгого сопровождения юных танцовщиц из Ленинграда — все это было окутано мутной дымкой в сознании девушки и продираться сквозь нее ей не хотелось. Даше было тяжело признаться в том, что только переехав в Москву, она по-настоящему смогла зажить новой жизнью, в которой не было места воспоминаниям о той ночи. Пару раз те события отражались в ее снах, но не более того. Даша, как и ее мама, смогла отпустить прошлое только с переездом. От осознания этого факт ей сделалось стыдно. — Прости… — выдавила она из себя и тут же упала на скамейку рядом. Коротко стриженная голова дочери оказалась на плече матери и та улыбнулась, запуская свободную руку в волосы Даши. — Для меня это было неожиданно. — Конечно же, я и не сержусь на тебя поэтому, — мягко ответила дочери Регина Николаевна, выбрасывая бычок в урну рядом. — Просто… Я злюсь на тебя не потому, что ты не сказала мне про бывшего мужа, а потому что ты врала про псевдоним и все такое прочее, — Даша выпрямилась и взглянула на мать серьезно, положив руку на ее колени, обтянутые юбкой-карандашом. Она все еще пребывала в замешательстве, но извиниться перед матерью считала долгом. Регина опустила взгляд на их руки, сплетенные вместе. Ощущая холод рук дочери, она все никак не могла избавиться от мысли, что у Льва были точно такие же руки. Даже в летний зной он казался весь выточенным изо льда и ладони, которыми он требовательно обхватывал ее тело, только это подтверждали. — Холодные руки — горячее сердце, — полушутливо говорил бывший муж и укутывал слепо влюбленную в него Красную Королеву всея Советского Союза в пелену своей ледяной страсти. Регина Николаевна высвободила руки и осторожно коснулась ими темных волос Даши, заправляя жесткие пряди за уши. Не повезло девочке, мягких каштановых локонов матери ей не досталось; с детства Регина мучилась, пытаясь расчесать дочь. К каким бы средствам не прибегала мать, волосы Даши оставались ломкими и жесткими, постоянно путались и оставались на расческе. Прямо как у Левы. Образ бывшего мужа, столь подло поступившего с ними, витал где-то рядом, рассекая по осенней Москве. Как сложилась его судьба? Жив ли он до сих пор или уже давно гниет в могиле? Регина отчасти стыдилась таких мыслей: ей не пристало думать так много о человеке, желавшем убить собственную дочь еще в утробе матери. Но всякий раз, когда она подолгу вглядывалась в лицо Даши, она не могла не вспомнить Льва Барского, уж так много всего она унаследовала от него. — Расскажи мне о нем, — тихо сказала дочь, положив руку на колено матери. Та молча задохнулась в своем возмущении, даже не дышала несколько секунд. И руку Даши с колена убрала. — Это был… — она не смогла договорить, потому что горло стянуло спазмом, а дорога перед глазами раздвоилась, поставив Регину перед выбором: что же сказать дочери? Поругать Льва, на чем свет стоял или же рассказать о тех замечательных моментах, которыми были полны первые годы их брака? Ей очень хотелось высказать о нем все, что накопилось за эти годы, но вот незадача — перед ней была дочь Льва, а не он сам. Разве заслужила она слушать такое о родном отце, пусть и не должна узнать об этом никогда? Лицо дочери, смурное, сосредоточенное было совсем рядом с ней и ей казалось, что она находилась на грани терпения. Вскоре мог прогреметь взрыв, а ей нужно было только успеть предотвратить его. — Это был очень талантливый в своем роде человек, — она не собиралась отказываться от своего отрицательного к нему отношения, но вываливать на дочь все грязные подробности их семейной жизни было бы также глупо. — Но, в то же время, очень слабый. Мне сначала было его очень жаль, а потом его слабости стали влиять на наши отношения и… Я ушла от него, вот и все. Вот и все. Даша сидела, чуть сгорбившись, а Регина даже не обращала на это внимание, хотя всю жизнь хлопала дочери по спине и требовала выпрямиться. — Ты бросила слабого и жалкого человека, — голос Даши звучал…никак. Он был бесцветным, поскольку она еще не понимала, какие должна испытывать чувства. С одной стороны, она бы никогда в жизни не связалась со слабым мужчиной, даже если бы он был очень талантлив, но с другой, если бы это даже с ней произошло, она точно не знала, смогла бы уйти от него или нет. Даша старательно отваживала от Кати ее сомнительного кавалера, регулировала личную жизнь Наты и Игоря — пусть и исподтишка, не слишком-то вмешиваясь в это дело. Пусть ей и не хотелось это признавать, но, если бы она полюбила подобного человека, то, скорее всего, потонула бы вместе с ним, отчаянно пытаясь сделать его сильнее. — Знаешь, иногда слабости могут очень сильно повлиять на семейную жизнь. В плохом смысле, — менторским тоном произнесла Регина. — Ты — человек, Даш, а не нефтяная качалка; вечно доставать его откуда-то из недр не сможешь. Тем более, если он сам себя в эти недра закапывает, да еще и тебя со временем туда же тащить начинает. Дочь усмехнулась этим словам, но, скорее рефлекторно. Сравнение с орудием по добыче нефти показалось ей каким-то неестественным и она не смогла сразу усвоить его смысл. Она сидела, положив по-прежнему голову на плечо матери, а та нежно копошилась в ее коротких волосах и больше ничего не говорила. Регина Николаевна не повторяла дважды никому и ничего; она привыкла, что ее слова долетают до адресата быстро и также быстро красивая скорлупа с них слетает, оставляя в его голове лишь голый тезис. Даша подражала матери и никогда не просила повторить что-то, если не сразу поняла. Вместо этого она уходила в себя, закрывала дверь на семь замков и подолгу прокручивала сказанное ей, как пластинку в граммофоне. Не тянуть за собой того, кто не хочет тянуться — с этим все было понятно. Даше было проще не допустить появления такого человека в своей жизни, не приближать его к себе, чтобы потом не оказаться в дураках. Но вот личность Льва Барского, не к ночи помянутого, будоражила ее разум. Ей казалось, что когда она увидит этого человека, то ей откроется какая-то тайна. Не страшная, не великая, а самая простая и бытовая, но все же тайна. Тайна прошлой жизни ее матери.

***

Родной дом встретил Свету звоном женского голоса и шуршанием фантиков на кухне. Звуки уюта для всех, но для Светы это было скорее предзнаменованием очередной ссоры. На усталость, отзывавшуюся ноющей болью в ногах, она давно перестала обращать внимание и довольно резво, почти бесшумно добралась до своей комнаты, где оставила сумку с вещами. Квартира Важновых на Котельнической набережной вмещала в себя не только семью из четырех человек — мать, отца, деда и саму Свету — но и огромное количество книг на разных языках, старую резную мебель, происхождение которой уходило корнями чуть ли не в царские времена, репродукции известных полотен. Недавно купленный японский магнитофон — небольшое достижение отца — одновременно дополнял общую атмосферу сытой жизни и в то же время казался чужеродным, слишком современным предметом. Включали они его нечасто и Света сравнивала себя с этим магнитофоном: вроде бы своя, родная дочь и внучка, а вроде бы и не такая уж и любимая, как Аня. Старшая сестра Светы уже давно жила отдельно. С детства ее воспитывали совсем не как девчонку — отец мечтал о сыне и, не получив желаемого, решил воспитывать в соответствующем ключе дочь — и это дало свои плоды: вместо танцев и музыки Анна Олеговна ходила вместе с мальчишками в кружок авиамоделирования, постоянно донимала отца и деда вопросами о строении служебной «Волги» и, в конечном итоге, обошла многих одноклассников на экзамене по математике, открыв себе дорогу на мехмат МГУ. Мама, изначально противившаяся увлечению старшей дочери, приняла это только когда младшая, Света пошла у нее на поводу и стала заниматься в танцевальном кружке, а дальнейшие успехи Ани на техническом поприще превратили ее нейтралитет в искренний восторг и гордость. Татьяна Владимировна вообще воспитывала дочерей так, чтобы не только она, но и весь круг их общения гордился ими и даже завидовал. В погоне за общественным одобрением, Татьяна Важнова ослепла и перестала замечать, как младшая из ее дочерей пылает необъяснимой ненавистью к старшей. Света не привечала сестру в родительском доме и каждый визит Ани заканчивался ссорой, а все потому, что она видела в Ане того человека, которым сама хотела быть. И дело было вовсе не во внешнем успехе, не в том, что Анна каталась по заграничным странам на всякие научные конференции, не в том, что выходила скоро замуж за милого аспиранта Сашку с густой каштановой шевелюрой и влюбленными глазами. Дело было в том, что старшая сестра жила свободной от желаний матери жизнью. Пока Света кусала губы и пыталась не разреветься возле станка от боли, Аня увлеченно решала свои математические задачки и это не приносило ей ни капли страданий. Света ездила на гастроли, отдыхала в «Артеке», но все это не имело никакого значения, потому что Аня хоть и сидела в Москве, но ей это нравилось и никто не смел ее упрекнуть в безделии и бесталанности. — Ой, вот и Светланка пришла, — Аня улыбнулась ей и Света автоматически повторила этот жест, останавливаясь у стены возле прохода. — Есть будешь? — Не хочу, — ответила Света, упираясь взглядом в пол, застеленный светлой плиткой. Холодная и шершавая — босые ноги на ней приятно гудели, будто возвращаясь к жизни. — Ну и правильно, тебе поменьше есть надо, а то ни в один костюм не влезешь! — подала голос мать. Она цинично развернула очередную конфету и кинула скомканный фантик в общую груду, накопившуюся за неизвестное время чаепития. Света сглотнула слюну. Бесконтрольное и от того безмерно приятное поедание сладкого закончилось в тот же день, когда ее впервые привели на занятие в танцевальный коллектив. С годами она выучила один простой тезис: «сладкое — зло» и вбивала его себе в голову с таким остервенением, с каким, наверное, только гвозди в гробы забивали. Чем старше она становилась, тем проще ей было себя держать в руках, но теперь сладости были не целью, а еще одним признаком жизни, отвоевать которую у Светы не хватило сил. — Мам! У Светы никогда не было проблем с весом, — вступилась за сестру Аня. Она посмотрела на младшую сестру таким взглядом, будто извинялась за поведение мамы. Она вообще часто так смотрела на нее, а Света изображала показательное равнодушие. — Не было, потому что я за ней следила всегда, — Татьяна Владимировна сказала, как отрезала. Света смотрела на мать так, словно ее здесь и не было. Татьяна испытывала невероятное удовольствие от таких показательных выступлений, целью которых было донести до окружающих, что если бы не она, самая внимательная мать в мире, то не было бы у Светы ни ведущих партий, ни гастролей в Прибалтике. И вообще бы она выросла бесхарактерной соплей, ничего не сумевшей добиться в жизни. Света чувствовала себя дрессированной обезьянкой, но с мнением матери была согласна. Если в свое время она не смогла поступить так, как поступила ее старшая сестра, значит, у нее были все шансы вырасти той самой «бесхарактерной соплей». — Да я и не люблю сладкое, — попыталась сгладить обстановку Света. Хоть она и ссорилась частенько с сестрой, испытывая при этом хоть какое-то удовлетворение, но сегодня день был и без того нервный. — Спасибо маме за это. Она отошла от стены и двинулась к холодильнику. Открыв дверцу и встретившись с тусклым желтоватым светом, она стала изучать ассортимент продуктов и в глазах ее плескалась надежда увидеть хоть что-то полезное. Хоть что-то, за что потом ее не сожрет с потрохами мать. — Я салатик себе настругаю, — она облегченно вздохнула, достав с нижней полки помидор и огурец. Даже спиной она почувствовала одобрительный взгляд матери. — Как в ансамбле дела? — вопрос Татьяны Владимировны был простым, но в нем чувствовалось самое высокое ожидание, какое только могло быть. Света, уже взявшая нож и тарелку, на секунду замедлилась, обдумывая ответ, а потом стала неторопливо резать овощи. Она старалась выглядеть невозмутимой, будто бы не было нервов из-за возможного попадания или непопадания в состав танцоров на концерт в честь годовщины Революции. — Все хорошо, — сказала Света, а мысленно она уже нанесла себе с десяток ножевых ранений за дребезжащий от волнения голос. — Я делаю все, чтобы как можно скорее попасть в основной состав. — Скоро годовщина «Октября». Вы дадите концерт в честь праздника? Томатный сок брызнул на разделочную доску. Света взяла одну из половинок и решительно разрубила ее на две дольки. — Думаю, да. Нам пока не говорили об этом, — девушка не обернулась к матери, продолжая заниматься готовкой. Ей не хотелось бы упасть в глазах матери, если бы старания ее оказались напрасны и ее не включили в состав на грядущий концерт. Пусть она знает только обрывки правды, переиначенные в угоду самой Свете. — Месяц остался, а они еще не утвердили программу? Чем только в Минкульте занимаются… — тихо проговорила Татьяна Владимировна, допивая чай из фарфоровой чашки. Несмотря на на резко снизившийся тон голоса, в нем читалось явное раздражение. — Мамуль, там виднее, когда и что утверждать, — ласково сказала Аня. Каждый раз, когда Света слышала этот ее приторно-добрый голос, ее начинало разбирать изнутри на мельчайшие частицы, как при высокой температуре. Света порезала огурец, свалила в ту же миску, где лежали помидоры, брызнула подсолнечного масла и соли. Взяв вилку из ящика, она уселась на стул посередине, между матерью и сестрой и тут же начала хрустеть свежими овощами. — Выпрямись! — хлопок по спине не заставил себя долго ждать. Он был несильным и Света тут же выпрямила спину. Она зло тыкала вилкой в самое дно тарелки, набирая как можно больше овощей на нее. К глазам подкатывались слезы усталости и нужно было чем-то занять себя, чтобы не разрыдаться при матери. Это только могло спровоцировать ее на дальнейшие упреки. — Мам, ты не видишь? Света устала, дай поесть спокойно человеку. Услышав голос сестры, Света стала уплетать салат еще яростнее и быстрее. Как же Анька достала со своей чрезмерной заботой и попыткой как-то исправить их отношения даже при помощи таких мелочей! — За ней глаз да глаз нужен, иначе совсем скатится… — Вообще-то говорить о человеке в третьем лице при нем — неприлично! Вилка стукнулась о дно тарелки. Скуластое, узкое лицо Светы пылало подступающей и совершенно ничем не сдерживавшейся агрессией. — Мам, ты хоть раз в жизни пахала по восемь часов в зале? Хоть раз в жизни ехала с чертовой горы домой на этом гребаном метро? — голос ее был надтреснут от обиды. — Дай отдохнуть уже, мне и без тебя хватает всяких… — Чего? — задохнулась от возмущения Татьяна Владимировна. — Я мать твоя, а не «всякая» какая-то там! Устала она, бедненькая, поглядите-ка! Женщина сжала в кулаке ворох фантиков, встала со стула и двинулась к мусорному ведру, стоявшему под раковиной. — Раз так тяжело тебе, так съезжай в общежитие! Посмотрим, сколько ты без мамкиной стряпни и папкиных денег протянешь! — Это деньги деда! Не смейте их присваивать! — Света вконец потеряла самообладание. От ссоры оказалось никуда не деться. — И квартира тоже деда, а вы в ней — приживалы! — Ах вот как?! Так и ты, выходит, здесь приживалка, раз с нами живешь! — Прекратите сейчас же! — Аня вскочила со стула, как будто ей вот-вот нужно было начать разнимать родственниц. — Зачем вы считаете, где чьи деньги? Это омерзительно! — А ты-то что подскочила? Благодетельница великая! — Света обдала сестру жаром своего крика. — «Мам, не мешай ей», «мам, дай поесть ей»… Ты тут вообще каким боком? Сиди и конфеты свои жри, раз пришла! Воцарилось недолгое молчание. Аня беззвучно открывала и закрывала рот, периодически поглядывая на мать и пытаясь считать ее реакцию, но та стояла возле кухонного гарнитура, уперевшись руками в столешницу и буравила младшую дочь взглядом. — Твоя сестра, в отличие от тебя, в люди выбилась, замуж скоро выходит за приличного человека. А ты без меня никто. Если б не пихала тебя всюду, кем бы ты была? — Татьяна говорила холодно и самоуверенно. От этого Свете было еще больнее. А кем бы она была, если бы не амбиции матери и равнодушие отца? — Счастливым человеком, — сказала тихо Света, смотря на мать снизу вверх. Она уже не пыталась убедить ее в своей правоте. Света вообще уже ничего не пыталась сделать в отношениях с матерью и сестрой. Она знала, что ей уже никогда не исполнить это желание. — А сейчас ты несчастлива? Ну иди тогда, поживи другую жизнь. Без блата, с клопами под матрасом. Может, там ты будешь счастлива. С этими словами Татьяна Владимировна вернулась на стул, на котором сидела до скандала. Аня же нервно теребила край своего пиджака и смотрела на сестру и мать так, словно это она рассорилась с ними. Впрочем, самые громкие скандалы в доме Важновых происходили именно с ее приездом. — Я, наверное, поеду. Саша сегодня должен вернуться с конференции, а у меня и ужина-то нет… — сказала она тихо, бочком подбираясь к двери. — Пойдем, провожу тебя, — устало сказала мать. Когда они обе скрылись в прихожей, Света тоже поднялась со стула и направилась в свою спальню. Слезы уже не душили ее, она напротив чувствовала себя опустошенно. В голове у нее было только одно желание — попасть в состав на ближайший концерт и доказать матери, что она чего-то стоит. Может, это и есть ключ к ее счастью?

***

Куда же податься Регине, если она так не хотела прощаться с Москвой? В свое время этот город дал ей убежище: скрыл от страхов, помог забыть прошлое и создать новую себя. Такую, какой Зоя Колесникова даже не мечтала стать. Регина Николаевна успела позвонить Вере Ипполитовне и та согласилась принять ее у себя на ночь. Женщины мало разговаривали в последнее время по душам, как это было многие годы назад. И их разделяло не только расстояние: иногда Регина испытывала вину перед Араловой. Та поверила в нее, дала возможность вознестись над остальными, но, увы, не научила, как держаться на этой высоте. Впрочем, должна ли была? С годами Регина осознала, что Вера ее идеализировала. И вину чувствовала за то, что разрушила этот идеальный образ в голове человека, который не был пустым фантазером, но умел видеть таланты и красоту, превращать их в изюминку на подиуме. С каждым днем закаты приходили все раньше и раньше. Выйдя с территории общежития, Регина, на чьей душе все еще лежал тяжелый камень, решила отправиться туда, куда звало ее сердце. Туда, где она также должна была бывать чаще и куда стоило успеть до наступления полной темноты. Шофер в такси оказался молчаливым, что не могло не радовать женщину. Всю дорогу она сидела на заднем сидении, уперевшись лбом в стекло и смотрела на бесконечные развилки, пешеходные переходы, слушала, как жужжал мотор автомобиля. Она могла бы поехать и на метро, но за годы жизни в обеих столицах она совершенно отвыкла от него и побоялась потеряться. Дорога предстояла дальняя и по мере приближения к пункту назначения Регина все больше волновалась. — Такая барышня красивая, а приехали черт знает куда! — это единственное, что сказал таксист, когда остановился возле небольшого дома на севере Москвы. Выкрашенный светло-желтой краской, которая местами уже потрескалась или даже отвалилась, обнажив серый кирпич, из которого и был выстроен дом, длинный и невысокий, с давно не крашенными самодельными лавочками возле подъездных дверей и клумбами из покрышек. Даже находясь на небольшом расстоянии от клумб, Регина смогла заметить, что земля в них была светло-серая и до ужаса сухая, а огненные бархатцы доживали свои последние дни бесславно и грустно. На лавочках уже никого не было: местные старушки уже ушли смотреть вечерние телепрограммы. В окнах на всех этажах горел разнообразный свет, несмотря на то, что еще было достаточно светло. Лаврова подняла глаза вверх и стала искать нужное окно, не зная, что хотела бы там увидеть. — Вам так интересно, куда я приехала и как при том выгляжу? — она смерила шофера строгим взглядом. — Здесь тоже живут хорошие люди. Тот ничего не ответил ей. Расплатившись, Регина осторожно дернула ручку входной двери. Та поддалась и, попытавшись вглядеться в тьму подъезда, женщина решительно двинулась вперед. Лифт не работал и Регина неспешно стала подниматься вверх по лестнице. Всякий раз, когда она оказывалась между пролетами, зарево заката ярко освещало ей путь и успокаивало женщину. Позади нее нет никаких криминальных элементов, только гулкая пустота и запах кислых щей. Но по мере приближения к заветной двери, давным-давно выкрашенной темно-коричневой краской и теперь облупившейся, сердце ее начинало стучать все сильнее. Встречаться с Валей для Регины означало не просто увидеться со старой подругой, самостоятельно выкинувшей свою жизнь в мусорку. Видя, в каких условиях жила Валентина, бывшая когда-то звездой советской моды, она чувствовала себя виноватой. Она пыталась вразумить подругу, когда та только разошлась со своим любовником и на фоне этого начала пить даже на работе. Валя была в большом отчаянии, но Регина также отчаянно верила, что это лишь тяжелый период, который они смогут преодолеть. У Вали на тот момент уже был сын, рожденный от Ленчика, и молодой человек, к чести сказать, от него не отказывался и помогал материально. — Ага, нужны мне и Игорю его барские подачки! Мальчишке отец нужен, а не откуп! — возмущалась Валя и продолжала пить. Потом Регина уехала вслед за Володей в Ленинград и уже не могла быть с подругой так часто, как во время жизни в Москве, но бросить себя и свое неожиданное счастье на алтарь помощи человеку, сознательно убивавшего себя, тоже не желала. Они пытались переписываться, но через пару лет переписка угасла. О рождении дочери у Вали Регина узнала от Таши, приехавшей погостить. Риту Регина помнила немного смутно. Кажется, она была совсем не похожа на мать: волосы темнее, черты лица грубее. Лишь светло-голубые глаза выдавали ее происхождение. Девочка часто сидела на кухне в окружении соседей по коммунальной квартире и молча ждала, когда мать-пьяница угомонится. Рита для Регины была еще одним напоминанием о том, что она должна была сделать для Вали что-то большее, чем словесная поддержка в те годы, когда она еще не лишилась достоинства окончательно. Три коротких звонка — на приклеенной к двери бумажке, где значилась фамилия Юдиных, был написан именно этот способ. К двери долго никто не подходил и Регина уже решила просто постучаться, чтоб кто-то из соседей Вали открыл ей дверь, но тут в замке что-то заскрежетало и дверь отворилась. Она сразу узнала Риту Юдину в той девочке, что стояла перед ней. Несмотря на то, что она подросла с их последней встречи, вечно грустные голубые глаза выдавали личность подростка. Она была одета в простую черную футболку и спортивные штаны. На колене виднелось белое пятнышко от краски. Русые волосы были обрезаны до плеч и убраны на голове пластмассовым голубым ободком, мутно поблескивавшем в свете лампочки в прихожей. Ей шел тринадцатый год, но выглядела она немного старше своего возраста. Через футболку уже можно было заметить женские очертания, рост у нее был средний, но, кажется, она имела все шансы вырасти в настоящую модель. И Регина надеялась, что не в такую, какой была ее мама. — Вы к кому? — голос у Риты тоже был уже не по-детски писклявый, а какой-то совсем взрослый: тихий, но в то же время хорошо поставленный. — Рита, здравствуй, — Регина была немного удивлена тому, что девочка ее не помнила. С последнего ее визита прошло пару лет, но Рита уже не была ребенком и могла помнить людей, приходивших к ним давно. — Ты разве меня не помнишь? Девочка нахмурилась, но тут же лицо ее вновь разгладилось. Она по-прежнему держалась за дверную ручку, готовясь в любой момент закрыть дверь, но все же этого не делала. Ее задумчивость казалась глубокой и вытащить ее оттуда нужно было как можно скорее. — Я Регина. Мамина подруга, — сказала Лаврова, пытаясь заглянуть в ее глаза. — Пустишь меня? — Проходите. Рита отпустила ручку и отошла вглубь прихожей. Когда Регина оказалась в квартире, то почувствовала, как сердце ее сжалось. Когда-то и она жила в таком «таборе»: очереди в душ, вечно орущие соседи, в числе которых были и сами Колесниковы, голопопые дети, бегавшие по коридору и мешавшиеся под ногами. Регина готова была поручиться, что на кухне какая-то соседка жарила рыбу, поскольку запах в коммунальной квартире стоял специфический. Женщина осматривалась по сторонам и ее не покидало щемящее чувство, что она попала в далекое прошлое. В комнате Юдиных как всегда царил хаос. Повсюду стояли пустые бутылки, приветливо звеневшие при малейшем прикосновении, на столе застиранная скатерть, поверх которой лежит газета. На газете тарелка с вареной в «мундире» картошкой, консервной банкой, в которой лежала вилка, и пучок зелени. На вид, зелень была не первой свежести. Кроме Вали, что-то судорожно искавшей по ящикам, здесь никого не было. Когда Рита увидела мать в таком состоянии, то ее слегка заторможенное состояние как рукой сняло. — Мам, ты что делаешь? — воскликнула она, подскочив к матери. — Деньги где? — Валя повернулась к дочери и схватила ее за худенькие плечи, отчего она дернулась. — Говори, куда вы с Игорем их спрятали? — Какие еще деньги, мам? Нет у нас ничего, ты все на бухло сливаешь! — слезливо кричала Рита, пытаясь вырваться из рук матери. — Я все сливаю? — От удивления Валентина завизжала еще громче. — Ах ты, дрянь неблагодарная! С этими словами она ударила дочь по щеке. Девочка, что неудивительно, устояла. Видимо, уже привыкла к таким оплеухам. — Руки от ребенка убери! — Регина встала перед Ритой, загораживая девочку. Она стояла, отвернувшись от матери и держа ладонь возле щеки, на которую пришелся удар. — Ох ты ж… Надо же, кто снизошел до нас! — Валя всплеснула руками, будто ничуть не удивилась неожиданному приезду подруги. Юдина-старшая чуть пригнулась и посмотрела на дочь, спрятавшуюся за Регину. — Не ту ты защищаешь, Регинка! Она мне всю жизнь испортила, — женщина ткнула пальцем в сторону Риты. — Я ж только на…пятом месяце узнала, что беременна. Какой там аборт, да? Вот и ращу ее, все для нее, а она, сучка, матери денежкой помочь не хоче… Договорить Валя не смогла, потому что Регина решила вернуть за Риту долг и наградила подругу сочной пощечиной. Рита за спиной ойкнула и закрыла лицо руками. Регина ухватила Валю за воротник халата и усадила на стул возле себя. — Немедленно извинись перед дочерью. Она не виновата в том, что ее мать — дура беспросветная, лишившая ее нормального детства. Регина редко выходила из себя. Она привыкла держать маску хладнокровия, как ее и учила Августа Леонтьевна, но когда она увидела, в каких условиях жила Рита, она вдруг увидела юную себя на ее месте. Как сейчас Регина помнила ту жизнь: комната у них была всегда мрачная, даже в самые светлые и теплые дни; они с матерью вставали ни свет, ни заря и по бездорожью плелись мыть подъезды, лишь бы заработать хоть какую-то копейку, которую потом нужно было старательно припрятать подальше от отца. Фронтовик, герой — он лишился ноги во время войны и теперь мог разве что чинить обувь всем желающим, но даже этим он занимался из-под палки, все свободное время проводя в постели или за бутылкой. Иногда он совмещал оба занятия. Если Дарья Тихоновна не уследила и муж таки отыскал спрятанные деньги, потратил их на алкоголь, то стоило ждать беды. В тот же вечер в комнате Колесниковых стояли дикие крики, словно кого-то убивали. В один из таких дней убила уже Зоя. Лаврова перевела взгляд на девочку. Рита казалась ей довольно смышленым ребенком, при этом замкнутым и почти никому не доверяющим. В какой-то степени она была даже умнее Зои Колесниковой, ведь не строила иллюзий насчет алкоголизма матери. В этом Регина и видела опасность, от которой хотела уберечь девочку. — Буду я еще перед ней выкаблучиваться! — Валя не сдавалась. Она легко вырвалась из хватки Регины и упала на близстоящий стул. Рукавом цветастого халата она вытерла нос. — Чтоб я перед этой соплячкой извинялась? Это она пусть извинится, что матери денег не дает. Я же знаю, что они есть! — Нет у нас ничего, я же сказала! — выглянула из-за спины Регины Маргарита. Ее лицо чуть покраснело и в глазах Лаврова заметила еще больше тоски, чем прежде. — Ага, как же… — презрительно усмехнулась Валя. Рита смолчала и по ее лицу Регина увидела, что и не хотела-то она сильно сопротивляться словам матери. Ни один мускул на лице девочки не дрогнул. Она только смотрела на мать с укоризной, а спустя пару секунд и вовсе вышла за дверь. Подруги остались вдвоем. Лаврова продолжала стоять рядом со стулом, на котором сидела Валентина, закутанная в халат с воротником, одна часть которого была вывернута наружу — как раз та, за которую в порыве злости схватилась Регина. Юдина шмыгала носом, приглаживала растрепанные волосы и на нее даже не смотрела. Лицо ее было скуксившимся, будто вместо взрослой женщины сидел ребенок, которому не разрешили взять конфету до обеда. — И че ты стоишь? — недовольно произнесла Валя, продолжая гипнотизировать взглядом банку с консервами на столе. — Садись уже, коль пришла. Регина отодвинула стул напротив и мягко опустилась на него. Стул шатался и материал, из которого он был выполнен, казался непрочным. Женщина одной рукой вцепилась в сиденье, на котором лежала серая вязанная салфетка. Сейчас она могла отчетливо рассмотреть Валю и увидеть, как изменили ее годы такой низкой, недостойной жизни. — Опять морали читать будешь? — Валя казалась гораздо прозорливее, чем была даже в лучшие свои годы. Она щурила голубые глаза и уголки ее небольшого рта опускались вниз, выражая пренебрежение. — Не буду, — спокойно отозвалась Регина, не сводя с нее взгляда. — Я пыталась помочь тебе много лет назад, но ты сама выбрала для себя судьбу. — Выбрала судьбу? — Валентина хрипло засмеялась, отчего Регине стало совсем неуютно в этой комнате. Она отлично чувствовала, как от подруги разило алкоголем и запахом немытого тела. — Как я могла выбрать это, Регин? Валя обвела руками комнату. Глаза ее теперь не щурились, как у заспанной кошки, а были широко раскрыты и в них плескалось искреннее недоумение. Лаврова покрепче вцепилась в сиденье, а в горле пересохло. — Ты выбрала такую жизнь, Валя. Никто не заставлял тебя пить, бить ребенка… — Она сама нарвалась! — грубо прервала ее Валентина, хлопнув ладонью по столу. — И вообще… Я Ритку терпеть не могу, поняла? — За что ты так с ней? — в голосе Регины были слышны слезы, хотя она старательно сдерживала их поток. Ей действительно хотелось расплакаться из-за судьбы Риты. Все то немногое время, что они провели сегодня вместе, она видела в Рите Юдиной себя. И больше всего не хотела бы повторения своей судьбы для этой девочки. Она заслуживала другого исхода. — Разве Рита виновата в том, что ты пропила все свое имущество? Виновата ли она в том, что ты родила ее от какого-то своего собутыльника, потому что просто не успела на аборт? — Регина перечисляла эти факты, а внутри ее трясло. Ей казалось, что вот-вот зубы застучат от той лихорадки, что распирала ее тело изнутри. — Нет, Валя, она ни в чем не виновата. Ты — мать и вся ответственность лежит на тебе. — А они с Игорем мои дети. И их ответственность — помогать мне. Валя в очередной раз доказывала свою неисправимость. Регине сводила челюсть ее непробивная уверенность в собственной правоте. Она не понимала, что на самом деле чувствовала в этот момент Юдина, но по мере разговора ей казалось, что Валя просто отпиралась от очевидного. Она заперлась внутри себя и отказалась пускать какие-либо новые мысли в свою голову. Может, потому что боялась однажды понять, что действительно не права? — Знаешь, если так хочешь, можешь Ритку к себе забирать. Раз она тебе понравилась, — вдруг совершенно равнодушно предложила Валя, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку стула. Та пискляво скрипнула под ней. — Что? — Регина не поверила своим ушам. Тон голоса Вали был таким, будто бы она хотела продать ненужную вещь. — Валь, ты совсем умом повредилась. — Вот видишь, она и тебе тоже не нужна, — с победным взглядом Валя вновь выпрямилась и сложила руки на столе перед собой. — Так что не лезь в чужой монастырь со своим уставом. Лучше у себя разберись. Регина поджала губы. Ее взгляд скользил по комнате, по Вале. Ее сердце чувствовало, что Валя, желая доказать свою правоту, пойдет до конца. — А у меня все в порядке, — с долей высокомерия сообщила Регина, качнув головой. — Правда? И Даша знает правду о своем папаше? — Валя изогнула бровь и ухмыльнулась, вновь начав раскачиваться на стуле, который так и норовил развалиться под ней. На ее лице не было ни страха, ни сомнения. Но страх и сомнение сидели в душе Регины. Они с Валей дошли до той точки, от которой Регина пару часов назад успешно сбежала. Руки ее, скрытые за скатертью, мелко затряслись и она тут же сжала в них сумку, стараясь успокоиться. Маска спокойствия на лице, подчеркнутая макияжем, начала трескаться, хотя Лаврова все еще отчаянно ее спасала. — Конечно же знает. Ее отец — Володя, — Регина пыталась показать, будто и сама верит в эту ложь. — Володя? Это который в командировках по пять лет мотался всегда? — Валя указала в сторону окна, в котором виделось темное небо. — Это с которым ты спала один раз в жизни, а потом просто динамила его всякий раз, когда он приезжал к тебе? А что, удобный вариант! Он же у тебя «гэбэшник», вот ты себя с дочуркой к нему и пристроила. А говорят, у нас самые лучшие разведчики… — Тише! — шикнула на нее Регина, опасливо поглядывая на дверь. — Ты хочешь, чтобы нас подслушали? — А тебе есть, чего бояться? — на секунду Регина увидела в этой женщину ту Валю, которая всему учила ее в первое время пребывания в ЦДМО. Взгляд просветлел, она будто даже образумилась на минуту. — Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности из-за твоего языка, — сказала Регина, хотя чувствовала, будто оправдывалась перед Валей и оттого как будто стояла на ступени ниже нее. — А может, это ты боишься неприятностей? Потому что никакой Володя не отец твоей Дашке. Барская она потому что, да? Регину с каждой секундой начинало трясти все больше и больше. Но уже не от осознания правоты Вали, а от воспоминаний о том дне, который стал для Лавровой переломным. Когда ее розовые очки разбились стеклами внутрь, когда вся прежняя жизнь перестала иметь какой-либо смысл. Когда Даша была маленькой, Регина часто думала о том, сможет ли сохранить обстоятельства ее появления на свет в тайне. Иногда она даже порывалась сама рассказать Даше правду, но не могла переступить эту черту, когда видела, с какой любовью нянчится с «внучкой» отец Володи и с каким почтением он стал относится к Регине после рождения Даши. Она получила все, о чем мечтала, находясь в браке с Левой, и ломать счастливую стабильную жизнь было бы глупо. Годы шли и Даша, будучи похожей на Леву в детстве, с возрастом становилась больше похожа на саму Регину. Видя это, женщина вконец успокоилась и выкинула раз и навсегда из головы мысль об открытии правды дочери. В конце концов, мог ли считаться отцом человек, который требовал убить ее еще в утробе? — Отец — это не тот, кто родил, а кто воспитал, — голос Регины чуть треснул от переизбытка эмоций, бушевавших внутри нее. — Лев требовал от меня сделать аборт, а Володя принял и полюбил Дашку. И она никогда и ни от кого не узнает про настоящего отца, слышишь меня? Последние слова Регина произнесла почти шепотом, нагнувшись к Вале поближе. Юдина слушала Регину и лицо ее выражало невероятную обиду. Она также, как и в начале их встречи дула губы, в глазах плескалась зависть. Она завидовала, но не тому, как Регина «пристроилась» к хорошему мужчине с дочерью, а тому, что ее любили. И ребенка ее, чужого полюбили как родного. А она не могла до сих пор понять, как относилась к своим детям, любила ли их? — У тебя дети все родные, а ты к ним с такой злостью… — с презрением добавила Регина, вставая со стула. Так она показывала, что разговаривать ей с Валей больше не о чем. — Они-то тебя любят. — А кого им еще любить? Может, отцов своих, которые их бросили? — выплюнула Юдина. — Я, Регинка, их кормила, поила, одевала и обувала! Они мне по гроб жизни обязаны! — До свидания, Валь. Тратить свои силы на переубеждение человека, замершего и не желавшего слушать других, было бессмысленно. Валентина ничего не сказала в ответ на прощание подруги, а только хмыкнула. Закрыв за собой дверь, Регина увидела Риту, стоявшую возле стены напротив и уронившую взгляд куда-то себе под ноги. — Подслушивала? — без тени злости, с легкой полуулыбкой спросила девочку Регина. Она понимала, что подглядывать и подслушивать — это способ выживания в такой среде и не обвиняла ее ни в чем. — Если бы вы даже предложили мне поехать с вами в Ленинград, я бы не поехала, — Рита подняла глаза на Регину и уперлась спиной в стену. — И почему же? — ответ на свой вопрос Регина уже знала. Когда-то Зойка Колесникова отказывалась уезжать в Москву, желая построить свое счастье в Вологде, пусть и рядом с отцом-пьяницей. Она не верила в то, что будет счастлива в большом городе, хоть вскоре ей и пришлось все-таки проверить это на собственном опыте. Рита же была еще слишком маленькой, чтобы решаться на такие перемены. Пусть и жила она не в лучших условиях, но она была ребенком, который боялся перемен. Боялся, что за дверью коммунальной квартиры, где она уже привыкла ко всем возможным в ней неприятностям, окажутся неприятности покрупнее, с которыми она не сможет справится. Ей нужно было рядом сильное плечо, которые бы могло ее воспитать и научить жить нормальную жизнь. Идея забирать чужого ребенка к себе была изначально обречена на провал. Несмотря на безграничную любовь к жене, Володя бы не принял Риту, а уж Петр Николаевич тем более. — У меня есть Игорь. Он мне родной и все делает для меня, — Рита отвечала необычайно спокойным голосом. Регине он даже казался каким-то гипнотическим: она успокаивалась, слушая девочку. Рита оттолкнулась от стены и подошла к Лавровой совсем близко, оглядываясь по сторонам. — И он скоро заберет меня отсюда, — шепотом произнесла она. — Игорь деньги зарабатывает на квартиру нам, а мама их пропить хочет. — Вот оно что… — протянула Регина, обернувшись в сторону двери их комнаты, дабы проверить, не подслушивала ли их Валя. Повернувшись обратно к девочке, она наклонилась к ней поближе. — И что, много заработал уже? — Не могу сказать, — увильнула от ответа Рита. — Игорь сам деньги считает и прячет от матери. — И тебе не показывает? — изумилась Регина. — Мне они без надобности. Это на большое дело. А на себя я оттуда и копейки не возьму. Регина выпрямилась и не спускала взгляда с девочки. Слова Риты, ее жесты и тон голоса только подтверждали первое впечатление Регины от нее. Рита была гораздо взрослее своих сверстников. И очень жаль, что ей в двенадцать лет приходилось мыслить как в двадцать. — Знаешь, Рита, ты очень умная девочка. Правда, — Регина не могла сдержать улыбки, глядя на нее. Пусть хоть какая-то нежность будет в мрачной жизни Риты. — Я знаю, — безэмоционально ответила ей Юдина-младшая. — Когда нормально жить захочешь, придется поумнеть. — А если мама не отпустит тебя жить с братом? — прищурилась Регина. — Ты ведь еще маленькая… — Игорь все уладит. Наша мама за бутылку все отдаст. Регина усмехнулась, чувствуя как к глазам подступали слезы. В отличие от Вали, ее дочь манила к себе, с ней хотелось подолгу разговаривать. А еще ее очень сильно хотелось все-таки забрать с собой, но Регина понимала, что это невозможно. Она стояла и пристально смотрела на Риту, борясь с непонятным чувством вины, которое она у нее вызывала. Хоть Рита и отказалась от гипотетического шанса уехать в Ленинград, но в душе ей бы этого хотелось — так думала Регина. Рита цеплялась за лучшую жизнь, она, в отличие от Зои, стремилась убежать отсюда, но также она не видела себя в ней в без брата. И, что удивительно, она отдавала ему себя на откуп: как Игорь решит, так она и будет жить. Противиться его воле она и не думала. Может, потому что Игорь заменял ей всех: и мать, и отца? Рита все равно оставалась ребенком, которому не нужны были все те проблемы, которые ей приходилось решать сейчас. А Игорь мог ее избавить от этого и дать то, чего у Риты не было — обычное, человеческое детство. — Как так можно? Решать судьбу дочери за бутылку водки? — пролепетала вконец разбитая этим визитом Регина, на что Рита лишь ухмыльнулась. — Это хорошая цена, Регина Николаевна. Мы с Игорем на эту водку уже смотреть не можем, а деньги нам самим нужны.