Каштанка

Тогда

Ложь — это яд. Наркотик отравляющий жизнь, разум. Попробовав однажды, остановиться невозможно, как он и говорил. Такой сладкий, на первый взгляд, но с горьким, перечёркивающим эту сладость, послевкусием. Несмотря на это к нему всё равно привыкаешь. Просто подсаживаешься, позволяя заползти на подкорку, въесться в сознание, поглотить себя. Я солгал первый раз. За ним — второй, третий, сотый. Я вру, путаюсь в своей лжи, придумываю что-то новое, отнекиваюсь, только бы заткнуть образовавшиеся дыры, и продолжаю, продолжаю, продолжаю. Клянусь сам себе — это последний раз, но не могу прекратить. Я вру отцу. Примеряю на себя маску невозможно покладистого и послушного сына, которого он так хочет видеть. Не позволяю себе оступиться, ошибиться, даже в тех моментах, в которых ошибался бесконечное количество раз до этого. Иду на любые уступки, ведусь на любые слова, делаю вообще всё, что от меня хотят. Только бы он был доволен, только бы была возможность сбежать на очередное свидание. Я не знаю как мне удаётся на протяжении почти двух месяцев остаться не пойманным. Наверное, вселенная на моей стороне. Я вру ей. Той, кто считает, что Серёжа давно в курсе дел, и каждый раз спрашивает о серьёзности его намерений, и почему до сих пор не забрал меня из этого ада. А я говорю, что ещё не время, что у него есть свой план, который на самом деле появился несколько дней назад. Без открытия ему правды, без снятия завесы. Просто так произошло. Я вру ему. Тому, на кого глазами влюблёнными смотрю, вижу такую же влюблённость, и мечтаю о совместном будущем без множества масок и фальши. О жизни бок о бок без сковывающего страха каждый раз перед встречей, что именно она может стать последней, или после, когда возвращаюсь домой и боюсь быть застуканным разгневанным отцом. Без пульсирующих в голове тревожных мыслей каждый раз, пока сижу в его гостиной, на его диване, попеременно смотря то в глаза, то на стрелки настенных часов, неумолимо приближающих час расставания. Не отпускай меня — свербит в голове, стоит только ему взглянуть на меня. По венам циркулирует, заменяя кровь на одну неозвученную фразу, пока он ладонями сжимает плечи или пальцами зарывается в волосы, губами сминая мои губы. Увези, укради, только не позволяй мне уйти — набатом отбивает в висках всякий раз, когда, натянуто улыбаясь, открывая дверь машины, и борюсь с острым приступом отчаяния, потому что уходить приходится. Раз за разом. Серёжа действительно разбирается в людях. Считывает эмоции, видит недосказанность в словах, нелогичность поступков. У всех. Кроме меня. Наверное, влюблённость и правда затуманивает разум, отключая мозг и логику. Ведь я вру, а он верит. В постоянные командировки отца, как в основную причину, по которой они до сих пор не знакомы. В мои вечные отговорки, когда подвозит не до дома или не от него забирает. Смотрит мне в глаза, целует губы, шею. Тело моё ласкает, наслаждение дарит и верит. Я знаю, что с самого первого дня должен был быть честным, откровенным. Но страх признаться, впустить в свой мирок и показать насколько его стены пропитаны кровью, болью и криками о помощи, слишком велик. Что тогда, что сейчас. Страшно, что он не примет, ведь ненавидит лжецов настолько, что просто обрывает контакты, забывает людей, которых до этого мог считать важными для себя. Вот так просто: раз — и выбросил. Как мусор, шелуху или прилипший к ботинку опавший лист, — отряхивает с подошвы и идёт дальше. Он ценит и уважает себя, своё время и не растрачивает эмоции на тех, кто их не ценит. Саша единственный, кто видит проскальзывающую в моих словах ложь. Саша странный. Смотрит настороженно в ожидании, что я чем-то себя выдам. Искренне благодарит меня каждый раз, когда возвращаю отчёты, идеально составленные сметы или навожу порядок в бумагах. Здоровается, губы в улыбке растягивает, если он рядом, но морщится, стоит Серёже исчезнуть из поля зрения и остаться нам вдвоём, всем своим видом отрицая меня как явление. Саша громко обсуждает меня за моей же спиной: за мой возраст, за нашу скрытность, прекрасно зная, что я всё слышу и скалится, будто не специально повышает тон. А Серёжа его затыкает. Обрывает на полуслове, награждая уничтожающим взглядом, от которого даже у меня мурашки по коже, пресекает агрессивные выпады в мою сторону, и поглядывает на меня, с заметными нотками сожаления в глазах. Он сомневается. Не во мне. Самое страшное — в своём единственном верном друге. Из-за меня. Ведь Саша позволяет себе кинуть колкость в мою сторону, хамство, которое не приемлет Серёжа. Извиняется передо мной за несдержанность друга, а я увожу разговор в сторону, логично замечая, что не могу нравится всем, и делаю вид, что меня это не трогает. На самом деле трогает. Саша прав, а Серёжа ослеплён. Я молча умоляю его открыть глаза и увидеть, вынудить рассказать правду, заставить. Потому что сам я поймать момент, когда «хватит», не могу. До сегодняшнего дня не мог. Я боюсь, что Серёжа оттолкнёт даже несмотря на истинность, потому что на мне его метка. Метка это дар. То, чего никогда не познает и не прочувствует на себе обычный человек. Когда все мысли, эмоции и желания усиливаются от факта её наличия. Она привязывает, обязывает, чувствовать помогает друг друга даже на расстоянии. Метка — это не просто шрам после. Это химия, полное подчинение с обеих сторон, ответственность не только за себя, но и за того, кто её поставил. Метка это стопор, позволяющий существовать даже при разрыве истинной связи, притупляя и заглушая ненормальное желание быть рядом, как и все остальные эмоции. Удивительно как в одном слове, в одном укусе, может умещаться настолько разный и противоречивый смысл. Перевожу задумчивый взгляд на стол у окна и не нахожу в себе силы подняться с кресла, чтобы подойти к нему, и взглянуть на результат. Я боюсь. Того, что он покажет то же, что и предыдущие или наоборот? Я не знаю на самом деле хочу этого или нет, и это пугает не меньше. Как я могу сомневаться и на самом деле желать обратного? Сбоку скрипит дверь и половицы паркета, смешиваясь с глухими ударами капель о подоконник, отвлекая от самокопания. Альбина заходит в комнату, скользит по мне взглядом и подходит к столу прекрасно понимая, что я этого не сделал. Затуманенным взглядом слежу за её плавными движениями. Вот она берёт тест, смотрит на результат, и по её лицу вообще ничего не понятно. Томный, тяжелый выдох, её нахмуренные брови сводятся на переносице, а я руки сжимаю в кулаки на коленках, закусывая до крови нижнюю губу. Две или одна? Если одна, что это изменит? Ничего. На остальных результат положительный. Вряд ли все четыре бракованные. Я убежден в этом особенно чётко, но зачем-то сделал ещё один. Будто он что-то поменяет. На тесте настояла Альбина замечая моё состояние, которое я списывал на усталость и стресс. Постоянная тревога, что отец заметит мой очередной побег, когда при любой возможности я покидаю стены квартиры лишь бы скорее оказаться в крепких объятиях, наплевав на завтрак, обед, а иногда и ужин, полностью поглощённый эмоциями и мыслями о нём. Тошнота, головокружения и слабость — сопутствующие симптомы при переутомлении или недоедании. Я влюбился без памяти в единственный важный и главный аромат своей жизни, и мне перестали нравиться все остальные. Даже те, от которых раньше сходил с ума. И не задумывался почему… Ведь пью таблетки. Он против презервативов. Ему нравится, когда кожа к коже. И мне, если честно, нравится тоже. Чувствовать его особенно в эти моменты. Мы будто растворяемся. Не мыслями — телами. Кожей смешиваемся, кровью. Заполняем и наполняем каждую клеточку друг друга становясь одним единым организмом. Как симбионты, дополняющие друг друга на ментальном уровне. Когда он заполняет меня собой, а после лежит, сыто втирая в мои бедра капельки своей спермы, а я в него наш общий пот под довольное фырканье, и купаюсь в этой идиллии. Словно так и должно быть, словно это усиливает нашу с ним связь — просто водить пальцами по обнажённым телам, трогать где угодно, заползая в самый укромный уголок, и плавиться. Судорожно выдыхаю, прибегая к попыткам вспомнить, а что если?.. Не мог. Серёжа следит, контролирует. Дурачась уточняет по несколько раз после приёма. Первый, когда начинает гладить бёдра и плечи, второй — когда я умоляю наконец-то сделать то, ради чего начинаются все ласки. Третий — когда пристраивается и дразнит собой. Он хочет детей, я хочу тоже, но не сейчас. Ещё слишком рано… Не в возрасте даже дело, стать родителем в семнадцать не такая пугающая перспектива, как может казаться на первый взгляд. Отсутствие откровенности по отношению к тому, кто его заслуживает, вот что пугает на самом деле. Меньше всего мне хотелось рассказать ему правду принимая своё положение. Это ведь не честно, но у судьбы свои планы. — Аль? — немигающим взглядом впиваюсь в подрагивающие тонкие руки сестры. — Две полоски, Дави. Как и на остальных. Опускаю ладонь на низ живота, постукивая по нему кончиками пальцев. Я боюсь, потому что во мне зародилась новая жизнь. Сгусток, многоклеточный организм, зародыш. Кто-то, кто совсем скоро подарит мне свою первую улыбку, порадует первыми шагами, криками от прорезающихся зубок. А я буду целовать его слюнявый маленький ротик, растирать покрытые слезами щёчки, гладить крохотное тельце и радоваться. Не его боли. Тому, что он растёт. Когда-нибудь он назовёт меня «папой», вкладывая в эти пять букв смысл всей своей пока ещё крохотной жизни, делая меня невозможно счастливым. Мой мир. Наша с ним вселенная. Я принял решение, которое должен был принять уже очень давно. Если не с первой встречи, то со второй, признаться Серёже, что я — омега, который нуждается в помощи. В его помощи. Не утаивать замалчивая очевидное, а попросить сразу, не откладывая в долгий ящик. Я боюсь, потому что с момента полученного от него ответа на сообщение, в котором я снимаю с себя маску смелого, мужественного и сильного омеги, которого он так полюбил, прошло пол часа, а я до сих пор не могу найти в себе силы чтобы напечатать ответ. Боюсь, потому что перевожу очередной взгляд на выведенный текст, вижу проскальзывающее негодование, и отчётливо слышу, с каким бы недовольством он говорил про «тупую шутку», и какими бы глазами смотрел на самого главного лжеца в его жизни. Я боюсь, потому что то сокровенное, что скрывал от него, он воспринимает как шутку. Боюсь, что он может вернуться из поездки, но не ко мне. Ещё хуже если ко мне, и ненавидя будет находиться рядом только из-за ребёнка, полностью повторяя судьбу своих родителей. Так я не хочу. Я всем сердцем желаю, чтобы у нашего ребенка были любящие и искренние друг перед другом родители. Только бы Серёжа дал возможности рассказать не в переписке, а в живую, воочию, прочувствовав весь мой ужас от происходящего. Ощутил бы дикий страх и поверил, что эта ложь была простой попыткой защитить самого себя. — Я скажу ему. И поставлю точку, потому что на мне и во мне его отпечаток. Он скоро станет отцом. Мы станем родителями. И я буду всевозможными силами и способами вымаливать у Серёжи прощение за то, что столько времени ему лгал, если это потребуется. Он обязательно поймёт. — Конечно, — Альбина кивает. Бесшумно преодолевает расстояние от стола до кресла, присаживаясь рядом. Тянет в мою сторону тест с двумя яркими полосками одной рукой, второй расправляя на своих коленях подол сарафана. — Это же ваш ребёнок. — Ты не поняла, — сглатываю нервный ком под горлом, придавая голосу железную уверенность. — Я хочу рассказать отцу. Аля напрягается в сомнении, смотрит на меня, а я достаю из-под подушки обнаруженный вчера на полках библиотеки кодекс: по прописанным в нём законам я — собственность своего альфы. Звучит абсурдно, обидно, но я искренне рад, что принадлежу ему с момента первой встречи. Если бы я только знал об этом с самого начала, всё вообще могло быть иначе. — Там всё прописано, — протягиваю в сторону ничего не понимающей сестры книгу, кивая на вставленные закладки. — Я скажу ему сегодня. После ужина. Скажу, потому что статья двадцать пять пункт семь: при закреплении истинности омега переходит под полное попечительство и охрану альфы, который его принимает и закрепляет за собой. Пункт восемь — любой вмешавшийся в этот союз: родители с обеих сторон, опекуны или иные родственники, наказываются лишением свободы на срок до семи лет колонии строго режима. Пункт девять — если на омеге присутствует метка истинного альфы, при отсутствии закрепления на запахах, омега переходит под покровительство альфы независимо от возраста и желания первого. Пункт десять — забеременевший омега переходит под опеку своего альфы независимо от желания второй стороны, родителей, опекунов или иных родственников. Под сноску о возможности оспаривания решения и подачи апелляции в суд, попадает только последний пункт: если выясняется, что беременность возникает в ходе изнасилования. Все остальные обжалованию не подлежат. И это как глоток свежего воздуха. — Папа ненавидит меня за то, кто я есть, — Аля кивает, настороженно заглядывая в глаза и поглаживает кончиками пальцев страницы. — От новости, что я забеременел в шестнадцать — придёт в ярость, и я покажу ему эти пункты, после которых он оставит меня в покое. Я ведь его позор. Из-за своего статуса, теперь и из-за беременности. Я больше не хочу бояться, быть жертвой и жить взаперти. Альбина переключается с меня на кодекс. Поджав губы, переворачивает страницу за страницей, молчит и морщит кончик носа. Пробегается глазами несколько раз по выделенным статьям, после возвращается взглядом ко мне: то в глаза посмотрит, то на живот, то на шею. А я понимаю её немой вопрос, оттягиваю высокий ворот свитера, выворачивая шею. — Больно было, Дави? — Не помню, — жму плечами, укладывая ладонь поверх свежей метки. Под подушечками мягкое покалывание, фантомными вспышками-воспоминаниями. В момент, когда зубы вонзались в шею, я думал только об удовольствии лопнувшем внизу живота. Таком ярком, остром, затмевающем даже боль от прокушенной плоти. Если бы Серёжа сказал, что хочет сделать, наверное, я бы что-то почувствовал, морально готовясь к этому. Но Серёжа не спрашивал. Он поддался эмоциям, страсти, инстинктам, и сделал то, что должен был сделать альфа. Злился ли я? Первые пару секунд. Потому что это моё тело, моя жизнь, моя судьба. Но расслабился, стоило в ухо услышать слова извинения за несдержанность, а по сознанию прокатиться чувству приятной истомы — в тот момент я почувствовал, что по-настоящему нужен. Полностью. Без остатка. Он заявил на меня свои права. И сейчас я знаю, что не только мысленно, не только на уровне связи альфы и омеги, но и на законодательном уровне. И это моё спасение, это поможет закончить бесконечные метания. Мой шанс быть счастливым рядом с тем, с кем я хочу быть. — Он поставил мне её в нашу последнюю встречу, — на сиплое «ага», продолжаю так же тихо. — После этого мы договорились, что когда Серёжа вернётся из поездки, расскажем о нас папе, и он меня заберёт. Ещё одна из причин, по которой я рассказал ему правду. Так или иначе это необходимо было сделать во избежании ложных надежд на уютные «семейные» посиделки и обсуждение планов на наше совместное будущее, за чашкой горячего чая. Результаты тестов — толчок, которого раньше не хватало. — А когда он вернётся? — Через два дня. Тяжелые семь дней разлуки, наконец-то, подходят к концу. Никогда не думал, что самым страшным ощущением для меня окажется его отсутствие. До того, как Серёжа появился в моей жизни чувства ненужности и тоски были настолько привычны, и сейчас… Когда он показал, что такое забота, цель и смысл жизни, я просто не понимаю для чего существовал раньше. Я отвык быть белой вороной для всех, пустым местом, бесполезным существом, просто никем. С ним я — личность, человек. Я — это важное для него. — Может стоит дождаться, когда он вернётся, и вместе об этом сообщите? Если папа выгонит тебя из дома, как только узнает… Он же может, Дави, куда ты пойдёшь? — Если честно, я на это и надеюсь… — идеальный расклад. Я сообщаю — он выставляет за дверь и стирает из памяти. — Поживу в хостеле, до возвращения Серёжи. Душой уверен – если скажу, что отец выгнал из дома, Серёжа приедет раньше, чем через два дня. — У тебя есть деньги? — Я помогал ему и его другу с документами, — Альбина удивлённо хмыкает. — У них свой бизнес, вот и предложили мне поработать на них. Я слежу за отчётами, бюджетом, да и не только. За это они платят мне зарплату, даже карту банковскую завели, на Серёжино имя правда, но пароль и сама карта у меня. Я не снимал деньги, не было необходимости, за это время накопилась неплохая сумма, но недостаточная, чтобы забрать и тебя с собой. Потом… Потом, если он будет против, я поднакоплю ещё и сниму тебе квартиру, хорошо? Я тебя тоже заберу отсюда, Аль. Альбина несколько раз придушенно всхлипывает и наклоняется ближе, утыкаясь носом мне в шею. Подушечками пробегается по основанию запястья к внутренней стороне ладони, сплетаясь руками в замок. Натянуто улыбаюсь, покрепче стискивая её пальцы в своих, уводя задумчивый взгляд в сторону окна. — Ты, наконец-то, будешь счастлив, Дави. Ты обо мне беспокоишься, но сейчас… — горячий выдох опаляет шею, Алька глаза поднимает красные-красные, перехватывая мою левую ладонь, укладывая на ещё плоский живот вместе со своей. — Вот о ком должен думать в первую очередь. А я… — Я заберу тебя отсюда, — повторяю так же упрямо, носом утыкаясь в её макушку. — Не оставлю здесь одну. Я не лишился рук, ног и возможности мыслить. Растущий во мне ребёнок никак не притупит маниакальное желание вернуться к плану. К плану, которого станет придерживаться гораздо проще, находясь в тёплой и спокойной обстановке, не подвергаясь насилию со стороны родителя. Я ни за что не оставлю сестру один на один с чудовищем. Альбина скрывается за дверью стоит только услышать скрежет в замке. А я понимаю, что мне стоит тоже выйти из своего убежища и поздороваться, но не могу. Сижу как прирос к этому креслу, и успокоить очередной приступ тошноты с бегущей по спине волной дрожи толком не могу. Не попадаться на глаза, не отсвечивать. Раньше от меня только это и требовалось, а сейчас, с учётом изменений в моём поведении, мы даже ужинать садимся вместе. Когда-то я об этом мечтал: хоть минимально воссоздать отношения подразумевающиеся в семье, но в текущем положении отношусь к этому с ещё большей настороженностью. Каждый раз сидя за столом и чувствуя на себе пронизывающий взгляд отца, я голову свою ломаю от новой порции сомнений. Он смотрит так, будто знает всё, о чём я думаю, делаю и замышляю, только по какой-то причине молчит. Сам себя умоляю потерпеть ещё немного, проглатываю холодный взгляд, резкие движения в мою сторону и терплю. Медленно подхожу к дверям рвано вдыхая и ровно выдыхая, переводя ручку в положение вниз. — Ты не зачастил в библиотеку захаживать? — отец меряет меня холодным взглядом, стоит только выйти из комнаты и поздороваться. — Не помню, чтобы Анатолий Владимирович повышал нагрузку. Что в библиотечных книгах есть из того, чего нет в интернете, Давид? Конечно все мои вылазки не могли остаться незамеченными. Но я продумал всё до мелочей: каждый раз перед встречей с Серёжей, я на всех парах несусь в библиотеку, чтобы сдать старую и взять новую книгу, к которой не притронусь так же, как и к предыдущей. В читательский билет ставится отметка, а отец получает смс информирование. Я выхожу на улицу без разрешения не просто так. Ему важно моё образование. Важно, чтобы я поступил на бюджет и закончил с красным дипломом, устроился на хорошую работу. Это всё ради учебы и будущего. Прижать ему меня просто нечем. — Я брал пару дополнительных книг по экономике старого издания, чтобы… — Надеюсь ты не настолько туп, чтобы в открытую мне пиздеть, — отец, как обычно, перебивает. Надевает тапки и бросает через плечо, напоследок просканировав меня взглядом, направляясь в комнату. — Иначе знаешь, чем это может закончиться. Не зли меня. Хлопок двери, я разжимаю пальцы, морщась от боли в ладонях от впившихся в кожу ногтей, и протяжно выдыхаю смотря на Альбину. Она ободряюще улыбается, кивает в сторону комнаты, а сама уходит на кухню. Ужин проходит за бесконечными разговорами Альбины, тихом поддакивании отца и моей отрешённости. Ничего нового, ничего не изменилось. Для него. Отца не беспокоит мой отсутствующий взгляд, молчание и ковыряние вилкой в тарелке. Беспокоит меня. Желудок скручивает очередной волной от накатывающего спазма, стоит только запихнуть в рот кусок мяса, но я упорно делаю вид, что не меня прямо сейчас вывернет наизнанку. Обычно тошнота мучает только по утрам. Иногда днём, в редких случаях, по вечерам. Сегодня тот самый случай. Тот самый день. Вода - единственное, что как-то сглаживает острые приступы, и я насилую себя дальше: кусок мяса, два больших глотка, получается проглотить не жуя. Тело покрывается мокрой испариной, перед глазами двоится от очередной попытки желудка избавиться от содержимого. Так сильно, что начинают дрожать руки. — Можно… — сглатываю, поплывший взгляд уводя в сторону от тарелок. — Я пойду в комнату? Мне не хорошо. — Вот так, Алька, — по кухне разлетается смешок. — Ты пол вечера угробила стоя у плиты, а твой неблагодарный братец ужин в себя силком запихивает. Не жуёт даже. Ну ты глянь на него, а? — Я просто отравился, — его злостью, ненавистью, воспитанием. — Кажется… Альбина очень вкусно готовит. Правда. — Проваливай. Твой ужин закончен. Если бы не очередной рвотный позыв, я бы, как он любит, начал извиняться. Подрываюсь с места и несусь в сторону санузла, где наконец-то опустошаю желудок вместе с непереваренными кусочками ужина и желчью, отчетливо слыша брошенное «неблагодарная тварь». И Богом клянусь — мой ребёнок не столкнётся с подобным отношением. Не услышит в свой адрес таких слов. Он никогда на себе не испытает то, что испытываю я. Всё возможное сделаю, но никому не позволю сделать ему больно. Перемещаюсь в комнату, устало падая на кресло и прикрываю глаза, вслушиваясь в происходящее на кухне. Разговоры об учёбе, о предстоящем мероприятии в школе, Альбина так умело сводит всё к непринуждённой беседе, что отец несколько раз смеется. И в голове рисую диалог, как рассказываю, отвечаю на вопросы. Улыбаюсь, на подброшенную разумом картинку, где чудовище выставляет меня за дверь с заранее собранным рюкзаком. Вся смелость уходит стоит только оказаться перед закрытой комнатой родителя, через час после ужина. Альбина за руку меня держит, шёпотом поддерживает всячески, а мне себя в руки взять не получается. Весь боевой запал притупляется под привычным гнетом страха и скованности, от которого весь план рассыпается на глазах: чем дольше стою у закрытых дверей, тем больше он трещит по швам. Понимаю, что не сможет он ничего сделать, кроме как выплеснуть свой гнев, а после смиренно согласиться и отпустить, не станет из-за меня пятнать свою репутацию тюремным заключением, но в висках что-то настойчиво долбит, и я спотыкаюсь об очередное «что-то» оттягивая время. С сожалением окидываю Алю взглядом, всем сердцем желая ей лучшего старшего брата. Я ведь примером должен быть для неё. Смелым, уверенным в себе, сильным. Беречь её и её психику, но вместо этого, как бы она не считала иначе, заботится она обо мне куда больше, чем я о ней. Даже сейчас, вместо того, чтобы решительно толкнуть от себя дверь и признаться, это делает она. И стоит только начать разговор, я понимаю свою ошибку. Я время отмотать назад хочу, и стоять здесь не сейчас, а через пару дней, сжимая его руку, зная, что вспыхнувшая ненависть и ярость в глазах отца направленная на меня, не выльется в новые побои. Он бы не позволил. Но вместо Серёжи рядом Альбина, которая никак не может повлиять на ситуацию. Она складывает губы во «всё хорошо», и удаляется по требованию отца. Он впервые в жизни от неё что-то требует. Смотрит на меня, я на него, ногами врастая в пол, спиной в стену. Сказать хочу про закон, про кодекс, пока ещё не поздно, но не могу вымолвить и слова. Их просто нет. В очередной раз закончились, когда он так смотрит на меня. Уничтожая, убивая. Одним только взглядом. Одной своей позой по которой понятно — ничего хорошего не будет. Никакого снисхождения. — Ты настолько трус, что попросил об этом рассказать младшую сестру? Я не боюсь других, но его боюсь больше всего на свете. До онемевших рук, ног и сбитого дыхания. Он — мой самый страшный кошмар. На него только посмотреть, и сердце в грудной клетке сжимается, на части разрывается. Как? Как родной отец может быть настолько пугающим для своего же ребёнка? Как можно упиваться этой властью и контролем над тем, кого сам же и породил? Почему не избавился сразу, как только родился, если ненависть настолько сильна? — Вместо того, чтобы учиться, строить свою жизнь как мужик, ты пошёл по стопам обычной дырки, подставляя задницу? А я всё понять не мог, что же такое произошло, что ты так резко изменился. Стал менее раздражающим, перестал косячить, а всё ради чего? Чтобы тебя выебали и заделали ребёнка? Вместо отчаянной попытки возразить хоть что-то, я проглатываю слова наблюдая как он расстёгивает пряжку, одним рывком выдёргивая из шлёвок брюк ремень и подходит ближе. В груди тяжесть из паники и страха, затуманивающие собой те чувства, которые хранятся внутри, когда я не нахожусь в стенах этого дома. Не рядом с монстром, что должен быть одним из первых, кто протянул бы руку помощи. Там — я наивен, воодушевлён и наполнен верой. — Ты — моё самое большое разочарование, Давид. Здесь — пустота. Просто телесная оболочка. Собственность тирана и средство для вымещения агрессии. Секундную тишину рассекает свист занесённого ремня. Кожа касается бедра, оставляя после алую полосу. Почти привычно, но всё ещё больно. Он замахивается снова и снова, рыча о маме, о испорченной жизни и добивает тем, что она бы мной не гордилась так же, как мной не гордится он. Места ударов обжигает горячими резкими разрывающими волнами. Такими острыми, будто под кожу вонзают иголки и давят, проталкивая их в плоть глубже, но я сжимаю зубы и молчу, потому что знаю — ответная реакция его только раззадорит. Я позволяю себе один единственный стон, когда удар приходится по животу самой пряжкой, беспомощно прикрывая ладонями того, кого он сейчас наказывает за факт существования, скрючиваясь на полу подтягивая колени к груди… … И считаю. Считаю каждый новых взмах сопровождающийся его выдохами, мысленно заползая в свой короб, заменяя реальность на ненастоящее. Впиваюсь глазами перед собой в одну единственную точку, уходя в прострацию. Это просто. Просто сделать вид, что я не материален. Так легко научившись за столько лет, что полыхающая кожа беспокоит меньше. Почти не жжётся, разве что совсем слегка. Отец замирает, отвлекаясь от «воспитания» на ожившую вибрацию валяющегося подо мной мобильника. Хватает его с пола, и отходит на два шага назад. Вместе с этим будто дышать становится легче. — Ты не имеешь права, — тихо шепчу, опираясь ладонью о пол. — Слышишь? Я знаю, что говорить. Знаю о законах. Хватит, не хочу больше. Судорожно облизываю губы, морщась от боли на участках, попавших под несдержанность отца. Смотрю на него — у него испарина на лбу, глаза пустые отравленные ненавистью. Ненавижу. — Что? — в голосе на секунду проскальзывает растерянность, но губы тут же растягиваются в привычную ухмылку. Я бы задушил его голыми руками. Подушкой, пока он спит. Стянул бы на его горле ремень и затянул удавку. Я бы кухонный нож вонзил между его лопаток, чтобы в мучениях умер. Но стоит только поднять на него взгляд, увидеть его в поле своего зрения и все эти мысли кажутся глупыми, несбыточными, безнадёжными мечтами, как и вся моя жизнь. Я смелый только в мыслях, только в своём сознании, раз за разом транслирующем картинки будущего и последствий действий. И каждый раз у меня не хватает сил покрепче прижать подушку или затянуть петлю на его шее, удара, чтоб вогнать нож глубже, чем на ничтожные пару сантиметров. Потому что слабак. — Он — мой истинный, — принимаю положение сидя, спиной облокачиваясь в стену. — На мне его метка, внутри — его ребёнок. Ты не имеешь права. По закону я не твоя собственность, папа. Отпусти меня, пожалуйста. Избавь себя от меня. — Избавить? — растерянность сменяется удивлением, но и это длится не долго. Когда в его руках вновь оживает мобильник, на лице отражается привычное презрение. — Кто? Отец тянет в мою сторону вибрирующий телефон, а у меня из груди вырывается не то всхлип, не то смешок. Всего одна буква отражающаяся на дисплее. Короткое «С», ставшее не просто буквой алфавита, а смыслом и верой в лучшее. Он не написал, не бросил после скомканного откровения об угрозах отца и извинений за вынужденную ложь. Он позвонил, а значит у меня есть возможность быть прощённым и понятым. Мне бы руку протянуть к телефону, принять вызов и закричать в динамик, чтобы он услышал происходящее, но отец опережает. — Ты в курсе, — он непринуждённо опирается бёдрами о стол и говорит в динамик с такой невменяемой улыбкой, что становится страшно. — Что тот, в кого ты вставил свой хер — несовершеннолетний? И больнее всего сейчас смотреть на самодовольную улыбку отца, слышать набор звуков, льющихся из динамика, не складывающихся в чёткую речь, и молчать. Желание, чтобы он услышал, сменяется острой жалостью к самому себе. Даже в этот момент я беспомощно хватаю ртом воздух и молчу вместо того, чтобы найти в себе силы и вытолкнуть из горла хоть что-то, вклиниться в разговор, выкрикнуть, что, конечно знает. Что готов был ждать моего восемнадцатилетия, что это всё я! Я! Так сильно утонувший в его заботе, сам спровоцировавший. Сам залез на бёдра недвусмысленно намекая на большее. Серёжа сомневался, не позволял себе больше, чем невинная ласка, но сдался. Поддался на мои уговоры. — Нет, это ты, блять, послушай, — судорожно сглатываю в попытке успокоить ускорившийся пульс из-за несдержанного тона отца в его сторону. — В твоих интересах встретиться со мной. То, чего я так хочу и боюсь одновременно. Хочу, потому что это всё закончит. Боюсь, потому что не знаю, в каком русле будет протекать их разговор. И мне вряд ли позволят присутствовать при встрече. — Через четыре часа, — отец морщится. — Мне плевать. Захочешь — не вертолёте прилетишь. Адрес скину сообщением. Нервно дёргаю плечом, наблюдая как он копается в мобильнике сразу после сброса вызова. Внимательно всматривается, кривит губы в улыбке. Наше читает. Там ведь столько всего… Личного, откровенного, иногда пошлого. Серёжина нежность, моё хочу. Наши мысли о совместном общем. Отец громко и заливисто смеётся, открывает корпус мобильника, достаёт батарею, симкарту. Последнюю убирает в карман брюк. Разобранный смартфон швыряет в стену в миллиметре от моей головы. — Каштанами, значит, благоухаешь, — злой смешок разрезает повисшую тишину. Он, отталкивается от стола, неспешной походкой приближается ко мне. Медленно опускается на корточки и больно стискивает пальцы на скулах, удерживая мою голову. — У тебя даже запах убогий, Давид. Он добился своего — я ненавижу сам себя. Вбил в голову, что я бесполезное существо. Но я ни за что не позволю отнять веру в то, что пахну потрясающе, как он говорит. Серёже нравится. Это запах его дома. Его умиротворения. И я — его источник. И это ничего не изменит, ни одно пропитанное желчью слово. — Как ты умело всех за нос водишь, ты только посмотри. Объясни мне, на каком этапе воспитания я облажался и вырастил лживое ничтожество? — вторую руку тянет к волосам настолько ласково зачёсывая их назад, что я бы поверил в эту заботу, если бы не знал его настоящего. — А с чего вдруг ты пожаловаться решил, что любящий папочка тебе угрожает, а, малыш? Последнее слово он выделяет особенно чётко. Ядом своим обволакивает, но я помню с какой нежностью ко мне так обращается Серёжа. Поджимаю губы, встречаясь с ничего не выражающими глазами, гулко сглатываю застрявший под горлом ком обиды. И мыслями не здесь. Не в комнате с человеком выглядящим как настоящий психопат, чья ненависть настолько сильна, что двинусь в сторону — шею мне свернёт. Он ведь может. Будто вообще не думает о последствиях, или всегда на шаг впереди. Сидит передо мной, в глаза смотрит, а я знаю, что он в ярости, он взбешён, но сейчас так пугающе спокоен. Лучше бы ударил еще раз, лучше бы выкрикнул что-то. — Останешься здесь, пока я не вернусь. Заторможенно киваю, наблюдая как он поднимается, с той же улыбкой, похлопывая ладонью по щеке, и выходит в коридор, запирая дверь на замок. Ещё несколько щелчков слышится со стороны входной через несколько минут. Ничего. Через четыре часа они встретятся, поговорят. Всё обсудят и я освобожусь от этой колючей проволоки, обвившей всё моё тело, пока я находился рядом с ним. Альбина шëпотом зовёт меня через закрытую дверь. А я стираю мокрые дорожки с щёк поочерёдно о правое и левое плечо. — Всё в порядке. Он меня заберёт, — руками обнимаю себя за живот морщась от боли в месте, куда пришелся удар пряжкой, и добавляю тише, — он нас с тобой заберёт. Ты только не бойся, хорошо? Аля за дверью тихо соглашается, не смотря на то, что говорил я отнюдь не с сестрой, и начинает что-то щебетать, я не слушаю и половины, то и дело отвлекаясь на внутренние тревоги об их разговоре. О том, как пройдёт встреча и что будет после неё? Один вернётся или вместе? Я вселенную умоляю, чтобы вдвоём, так критически остро не желая оставаться в этом доме, каждый раз превращаясь в статую, стоит услышать шаги или голос отца. Жмурю глаза до кругов под веками, и коротко выдыхаю. Когда ты заперт в маленькой комнате время течёт иначе, воздух кажется другим и в целом ощущения не те, что снаружи. Даже разговоры кажутся не такими живыми и наполненными, как раньше, пытаюсь убедить себя в обратном, но ко мне возвращается чувство безнадёжности усиленное в миллиарды раз. И я будто в западне, со стенами пропитанными злостью, ядом, и я дышу им. Впитываю в себя. Здесь он живёт, спит, иногда ест, работает. Здесь он приходит в себя после выброса агрессии направленной в мою сторону. Я в логове монстра, в самом его эпицентре, из которого не выбраться без согласия этого самого монстра. Перевожу взгляд на разобранный мобильник, поджимая губы, затылком проезжаясь по стене. Даже Алин забрал. Чтобы не единой возможности позвонить, узнать… И уверен, что прекрасно знает, в каком я сейчас состоянии, с какими мыслями и тяжестью на душе. Знает и упивается этим. Наслаждается изо дня в день давлением, ущемлением, унижениями, властью. Некоторые люди рождаются, чтобы быть плохими. Нести хаос, разруху, сеять зло. Как бы их не любили родители, каким бы ни был круг общения, они — это хаос. И ничто это не изменит. Их жизненная цель — найти грушу для битья и бить, бить, бить. Уничтожать, размазывать, втаптывать в грязь. А за дверьми квартиры, перед социумом вновь показать себя хорошим отцом, другом, коллегой. Отец возвращается, когда за окнами только-только встаёт солнце, окрашивая темную комнату оранжевыми красками. Почти бесшумно открывает дверь, вешает шуршащую куртку на вешалку, щёлкает замком в комнату и проходит внутрь. Стоит некоторое время напротив стола вглядываясь в окно, кажется, даже забыв о моём существовании. Протягивает руку к бутылке с алкоголем, наполняет бокал, закидывает голову назад вливая в себя содержимое. А я не дышу почти. Наблюдаю за тем, как он дёргает плечами, наполняет новый стакан, выпивает, занюхивает. Протяжно выдыхает. Ещё один — также залпом. А потом вдруг резко разворачивается на пятках в мою сторону, смотрит с каким-то непонятным сожалением, ныряя рукой во внутреннюю сторону пиджака, и, так же, как и пару часов назад, швыряет в мою сторону… Увесистый конверт. — Мне стоило раньше начать проверять твой мобильник. Настороженно-непонимающе смотрю на него, сдерживая частое и беспокойное дыхание от одной только догадки, что может быть в конверте, не находя в себе силы заглянуть в его. Опровергнуть или подтвердить мысли. — Можно было бы избежать этой ситуации. Но ты же самый умный, самый униженный и угнетённый во всём этом долбаном мире, да? Взрослым захотелось себя поскорее почувствовать? Ну как, почувствовал? Что делать дальше будешь? Я всё ещё жду. Жду, что сейчас он тоже зайдёт, поднимет меня с пола, и уведёт отсюда. Грудь колет сомнением и надеждой, что просто не понял сути сказанного. Не понял взгляда и поведения отца. Вообще ничего не понял, как и подобает глупому и бесполезному омеге. Страхом, что тот телефонный звонок, в котором отец на него рычал, когда обрывки букв не складывающиеся во что-то общее, был последним чем-то близким. Связывающим нас. — В конверт-то загляни. Носик бутылки звонко встречается со стенкой бокала, наполняя его почти до краёв, взгляд отца сосредоточенно-требовательный и вместе с тем невозможно отстраненный. Привести себя в чувства и скинуть оцепенение от слов сложно, но под этим требовательным взглядом, приходится. Тянусь руками к лежащему рядом конверту, пробегая пальцами по корешку, и слышу, как внутри ломается что-то важнее костей. Тянет обратно. Во внутренний кратер. Холодный, наполненный безумием, горечью и систематическими ошибками. — Неплохая сумма за твою задницу и ублюдка в животе. Я бы может быть даже принял твоего хахаля, как возможного зятя, но вот в чём проблема, Давид, он — обычное ёбаное сыкло, которому только поебаться. Своё дело он сделал, а ты и ребёнок ему в хуй не упёрлись. Всё ещё считаешь, что я хочу для тебя только плохого? Как-то не так воспитываю? Я единственный, кому ты, сука, нужен. Кто печётся о твоём благополучии, а ты и это проёбываешь. Как же ты обосрался, Давид. — Он не мог… Головой упрямо качаю, откидывая от себя злополучный конверт прямо к ногам отца, не оставляя попыток отвлечься от отпечатывающегося клеймами, шрамами на самом сердце, понимания. — Пол миллиона на аборт и откуп от тебя говорят о другом. Поджимаю губы, смотря не на отца. Куда-то за него. Мимо его оболочки. Мимо окна. Пол миллиона — цена моей жизни, но не жизни нашего ребенка. Бросить меня — да, допускаю, принимаю. Сам виноват. Всё разрушил, посеял сомнения в его душе и вере в меня, но он не мог отказаться от своего ребёнка. Мы ведь столько раз говорили об этом. Двое или трое наших копий через несколько лет. Наш дом пропитанный запахом нежностью, любовью и уважением сейчас кажется призрачным и ненастоящим. — Иди в комнату, Давид. Иди или получишь ещё раз. Пустые слова, обещания. Молча покидаю комнату не обращая внимания ни на мобильник, ни на конверт. На ватных ногах через коридор в комнату с выключенным светом, там же падая на колени, лбом опираясь в пол, стараясь не закричать от бессилия. Кричать хочется, сбить кулаки о стены, разбить что-нибудь, только бы заглушить эту пульсирующую боль внутри груди. Только бы выжечь из себя это ужасное слово… Аборт. Монотонные шаги из комнаты в кухню отдаются ударами отбойного молотка. И опять: по коридору, в кухню, комнату, ванную. Звук выдвижных ящиков, тяжелое дыхание, капли дождя по подоконнику, шум проезжающих во дворе машин. Альбина шевелится на диване, откидывает одеяло босыми ногами шлёпает по полу. Вокруг столько звуков, шорохов, жизни. А вокруг меня — ничего. Ничего, кроме привкуса разочарования и провала. Тому, кто ненавидит меня каждой клеточкой своего тела, мозга и сознания, кто ни разу толком не поддержал, не обнял и не полюбил, несмотря на то, что я его ребёнок: он терпит меня, я его — между нами ничего. Ему просто незачем мне врать. Возможная спокойная жизнь рушится на глазах, от ужасного понимания, что монстр оказался во всём прав — я просто тело, которым воспользовались по назначению. Мелкой крошкой, рябью перед глазами. Обещать столько важного, смелого, сильного. Пропитать меня верой, мечтами, наполнить мыслями о светлом будущем. Отказаться от своего ребёнка. Он ведь не при чём. Почему не забрать хотя бы его? Хотя бы ему подарить счастливое детство? Без боли. Я ведь провинился перед Серёжей, не наш ребёнок. Это я ошибка, я её совершил… — Давид? — Альбина подползает ко мне, сидит рядом некоторое время не шевелясь, но уже через секунду на плечи укладывает руки. — Что случилось? — Я ошибся. Так сильно ошибся. В нём, в себе. В нас. В том, что разрешил самому себе поверить, что всё закончится, как только он вернётся. Преисполненный энтузиазмом, что он поможет изменить мою жизнь, нацепив на нос розовые очки, забывая об опасности нашей с ним связи. Вообще обо всём забыв. И он… Оттолкнул, даже несмотря на то, что я ношу в себе его частичку. С такой лёгкостью отделался деньгами. С такой лёгкостью хочет убить его. Альбина сочувственно поджимает губы, проводя ладонью по моим волосам. Как всегда пытаясь приободрить, подарить спокойствие. Только как всегда это спокойствие не приходит. Оно затихает где-то внутри, притаилось, спряталось, оставляя вместо себя давящую обиду и разочарование, вгрызающиеся в разум. Ещё глубже, чем было «до». Я просто наивный кретин, пошедший на поводу эмоций и пустых обещаний. Выстроил себе замки из песка, которые разлетаются от одного дуновения ветра. Даже самого слабого. Всё правильно. Я всего лишь глупый омега, который опять всех подвёл. Себя, Альбину. Своего ребёнка. Особенно своего не родившегося ребёнка, который находясь в утробе, уже столкнулся с предательством одного из родителей. Увези меня, спрячь, заслони собой. Только забери — в висках сжимает спазмами. Я хочу в его свет, к его теплу и заботливым рукам. К его пусть лживым, но обещаниям. Но он не придëт. Не заберёт, не защитит и не подарит спокойствие. Метка — это его стоп. Его средство, для вычеркнуть меня из своей жизни, забыть как страшный сон. И я не понимаю, от чего мне больнее: от того, что он оставляет меня в прошлом, как и всех остальных, кто хоть раз позволил себе ложь в его сторону или от того, что он откупился. Не от меня. От нас. Провожу по шее ногтями отчаянно впиваясь в метку, до первых капель крови. До острой, убивающей и бурлящей боли, заглушающей внутреннюю агонию от предательства и… Верить в это не хочу.