Каштанка

Тогда

Январь

Докурю свою душу до пластика

Чтобы проще казаться не сломанным

Притворюсь, что я пью лишь по праздникам

Но не вспомню нормального повода

Сотру запятые, как ластиком

Многоточие в точку спрессовано

По дороге до вечного счастья

Вместе, но в разные стороны

***

Мы не виделись почти девятнадцать лет. Четверть жизни. Той, где вместо подростковой беззаботности, счастливой юношеской любви — чёрная тоска и умение приспосабливаться к реалиям этого мира. Выдыхаю клубы пара, заходя в просторный холл бизнес-центра. Без проблем миную охрану, хмыкая про себя на высший уровень безопасности, и останавливаюсь около лифта. Пятый этаж — Линдерс Корпорейшн. Назвать компанию своей же фамилией, как же это… …пафосно. Кидаю взгляд в зеркальные стены, находясь уже в лифте, что несёт меня на встречу… К кому? К чему? Несколько раз снимаю и возвращаю на переносицу оправу очков. Зачем-то приглаживаю волосы. Поправляю ворот, выглядывающей из-под теплого свитера, рубашки и облизываю губы. Будто хочу выглядеть хорошо. Для кого? Для него? Руку тяну к голове, чтобы взъерошить уложенные волосы, но отвлекаюсь от затеи, когда кабина останавливается на выбранном этаже. Створки расступаются почти бесшумно. Шаг вперёд, подошва грязных ботинок опускается на белоснежный палас. Сколько раз в неделю его стирают? Или просто меняют на новый, выкидывая старый? Ни единого пятна. Ни крошки. Ни пылинки. Идеально. Вытираю обувь об этот самый палас, представляя вместо ворса лицо человека, которого хотел бы встретить примерно… Никогда. В приёмной шумно. Сбоку доносится звон телефонного звонка. Десятки голосов сливаются в один непрекращающийся гул. Давят своей монотонностью и бубнежом. — Добрый день. У вас назначено? Киваю, молча проходя мимо улыбчивой секретарши. Мне не назначено. Более того, шеф пигалицы в приталенном платье даже не знает о том, кто сейчас зайдёт в его кабинет. — Мужчина! Девушка нагоняет меня, когда ручка на дверях с выгравированной табличкой «директор» опускается вниз. Щелчок замка — удар по нервам. — Мне назначено! — кидаю раздражённо. Дверь тяну на себя, открывая её так резко, что моментально дурею от запаха, ударившего в нос. Запах бергамота будоражит сознание. Пульс подскакивает за секунду, а сердце бьётся с такой скоростью, что дыхание перехватывает. Сидящий за столом поднимает глаза с бумаг на меня. Сканирует взглядом, с сомнением смотрит в глаза, а после на секретаршу. — Оксана, что происходит? Мудак! — Оксана, что происходит? — со смешком повторяю вопрос, обращаясь к ничего не понимающей девушке. Та молча хлопает глазами и растерянно смотрит то на меня, то на него. — Не узнал? Неужели так сильно изменился? Знаю, что изменился. Сильно. Настолько, что порой от собственного отражения воротить начинает. Серёжа откидывается на спинку стула, несколько раз задумчиво щёлкает автоматической ручкой и сощуривает глаза. — Всё в порядке, — альфа коротко кивает секретарше. — Можешь идти. Перенеси встречу с Антоновым на вечер. Девушка тихо хмыкает, покидая кабинет. Когда до уха доносится звук захлопнувшейся двери, весь запал исчезает. Сжимаю край куртки, сглатываю и медленной походкой прохожу в глубь кабинета. Пока шёл в этот треклятый бизнес-центр я чётко знал план действий. Пока поднимался в металлической коробке — что говорить. А сейчас устремляю взгляд в панорамное окно и понятия не имею, с чего начать. А этот мерзотный запах, заползающий под кожу и щекочущий обоняние? Я ненавижу его так же, как пожирающего глазами, мужчину. Пялится так, будто не он всё испортил. Тупой альфа. Напыщенный индюк и урод, каких только поискать. — Не ожидал тебя увидеть, — он начинает первый. В голосе слышатся нотки удивления, на что я только ликую. Как и планировал, застал врасплох. Только дальше то что? Я пришёл сюда за ответами, а сейчас стою и внутренне сжимаюсь, чувствуя как в груди разрастается тяжёлый комок, сдавливающий лёгкие, сердце и грудную клетку, заменяя ненависть на сожаление. По кому я сожалею? По чему? В кабинете тихо настолько, что слышно дыхание. Моё: сбитое и нервное. Тяжелое — сидящего напротив. Внутреннюю тревогу тому, кто сейчас во все глаза меня рассматривает, я ни за что не покажу. — О, я тоже. — Ты в моём офисе, — замечает альфа, приподняв бровь. — Правда, что ли? А я и не заметил, — теперь уже на моём лице играет самодовольная ухмылка. — Вот, решил заглянуть. В глаза тебе, уроду, посмотреть. — Ничего себе, — по кабинету разносится смешок. — Решил начать сразу с оскорблений? — А с тобой можно как-то иначе? — Не можно — нужно. Ты в моём кабинете. Под столом кнопка вызова охраны. А я, так или иначе крупнее тебя, я — альфа, в конце концов, и мне ничего не стоит сделать с тобой всё, что душе угодно. Знаешь, что я хочу сделать больше всего? Сломать тебе пару рёбер и выкинуть нахуй в окно из этого офиса. А ведь когда-то мы были близки, строили планы… Когда-то, которое не вернуть и даже не повторить. Вечность прошла с момента последней встречи. Столько всего упущено, пережито. Ненависти во мне к нему слишком много. И у него ко мне, почему-то, тоже. — Это та самая хваленая охрана, которая пропустила меня даже не удосужившись проверить документы? — вскидываю брови, криво улыбаясь. Меня совершенно не заботит его агрессия и угрозы. Не заботит. — Зачем ты пришёл, Давид? — Надо же, даже имя моё помнишь. — Кончай паясничать. Что тебе нужно? И правда. — Обсудить одного человека. Кого, как оказалось, мы знаем оба. Стива. — Ожидаемо. Нашёл-таки свою пропажу? — Я искал его шесть, сука, лет. Исколесил долбанный мир в поисках вдоль и поперёк. Поседел и постарел лет на десять! Ожидаемо, мать твою?! Догадка тупыми лезвиями по и без того кровоточащей душе. Смотрю на него и верить в сидящую в голове догадку отказываюсь. Потому что зачем? Зачем это ему? Тому, у кого семья, если верить обручальному кольцу на безымянном пальце, и, вставленному в подрамник, фото на столе. Женщина, двое детей. Девочка и мальчик, какая прелесть. Поздравить его, сука, что ли? — Это ведь ты, да? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ. — Всё ты. — Что «я»? Что ты мямлишь как в шестнадцать? Шестнадцать лет. Период, в котором оборвалась жизнь. Не в прямом смысле, но ощущения те же. Когда будто живые органы достали, заменяя на пластик, качающий кровь, кислород. Превращая меня в того, кто умеет думать, переваривать пищу. Умеет существовать, но не жить. — Откуда такая ненависть, Серёжа? Он громко заливисто смеётся закидывая голову назад. А я покрываюсь мурашками от этого басистого гогота, от которого, кажется, дрожат панорамные окна кабинета. Не сбежать позорно разрыдавшись от сдавливающей грудь обиды от того, как он себя ведёт, помогает только ласкающая мысль о Стиве. Не покину стены до того момента, пока не получу ответы. — Ты приперся в мой кабинет, — альфа ослабляет галстук на шее, расстегивает первую пуговицу рубашки и с холодом смотрит в глаза. — С порога назвал меня уродом и спрашиваешь, откуда такая ненависть? Ты вообще, что ли, не в себе, блять?! — А после этого ты сообщил, что хочешь сломать мне пару рёбер, и выкинуть нахуй в окно. Кто из нас не в себе? Если так разобраться — я не против. Переломов в рёбрах, и в окно с пятого этажа. Настолько внутренние ощущения кажутся дерьмовыми, что единственный выход просто сдохнуть. Но я стараюсь держать на лице маску непоколебимости, несмотря на внутреннюю войну, и подкашивающиеся от нервозности ноги. Вальяжно опускаюсь в кресло, закидывая ногу на ногу, с вызовом смотря на того, кто когда-то шептал слова нежности и повышенного в мою сторону тона себе не позволял. — Какое участие ты принимаешь в жизни моего племянника? Я всё ещё играю в театр одного актëра. Хотел бы прекратить. Давно уже хочу. Только как? — Твоего племянника… Серёжа подпирает голову ладонью, локтем опираясь о стол. Задумчиво жуëт губу изнутри. Молчит так долго, что у меня сердце в истерике очередной заходится, отбиваясь о рёбра. Ещё чуть-чуть и выломает кости. — Ах, да, твой племянник. Это тот, что с разными глазами? Мы же об одном человеке говорим, да? Я ничего не путаю? Подыгрывает, мразь. Давит на болезненный прыщ. Копошится в старой ране, которая никак не затянется. Столько времени прошло, а всё зияет. Я давно уже понял, что всей этой историей руководил Линдерс. Не без его помощи всё так, как есть сейчас. С момента телефонного звонка тридцать первого декабря понял ведь, но гнал от себя предположения. Верить не хотел. — А ты своему племяннику так и не сказал правду, да? Не открыл глаза? Вторая фатальная ошибка в моей жизни. Та самая, которая до сих пор преследует и терзает душу. Ещё больше, когда вижу Стива счастливым, и не могу открыть правду. Потому что трус и слабак. Как и говорил Марк. — Удивительно, как сам Слава до сих пор ни о чем не догадался. Альфа его, друзья. Или они все не от мира сего, как и ты? Мозгов не хватает на очевидное? Рокочущий голос звучит хлесткими пощечинами, пальцами впиваюсь в подлокотник кресла, проглатывая оскорбление. — Не тебе судить о моих умственных способностях. И уж точно не его, и тех, кто его окружает. — Ах, ну да. Хосо Давид Маркович, уважаемый врач. Квалифицированный омелог и репродуктолог. Идиот бы таких высот не достиг. А ведь в шестнадцать ты бредил семьёй. Мужем, детьми, без всей этой карьеры. Неужели отец таки добился своего? О, он бы гордился тобой, а? Молча смотрю в глаза говорящего, из уст которого льётся столько жёлчи и яда. Эта поза, маска неозабоченности. Этот холодный взгляд когда-то любимых глаз. В глотке першит от накатывающих воспоминаний, но они топятся в сознании. Давно неважное. Ненужное. — У меня вот только один вопрос, Давид. Как ты считаешь, твоя мать бы гордилась тобой? Гордилась бы тем, насколько искусно ты пиздишь собственному ребёнку? По кабинету разносится сорвавшийся с губ стон, и я задыхаюсь от подкинутого сознанием эпизода из прошлого. — Папа. Аля начинает первая. Она крепко сжимает в своей ладони мою и без спроса входит в комнату родителя. Отец, сидящий за столом, склоняет голову вбок, и окидывает нас взглядом. — У нас есть… Есть новости. — Что-то очень важное? Я работаю. — Важное, пап! Ловлю на себе строгий взгляд отца, но стоит только ему взглянуть на Алю, он моментально теплеет. Альбина продолжает тараторить: — В общем… Тут это, так получилось. Мы сделали тест, и, в общем, там две полоски. Но это же… Это же хорошо да, пап? — Стоп, — громкий хлопок ладоней о стол вынуждает сестру замолчать, а меня вздрогнуть. — Какой тест? — Ну… Такой тест… — На беременность? — Д-да… Отец растирает ладонями лицо, устало выдыхая. Смотрю на него во все глаза, облизывая пересохшие от волнения губы в ожидании момента. Вот сейчас он спросит, я отвечу, а после… — Ну почему так рано, Аль? Тебе же пятнадцать всего. Подожди, — он замолкает на какую-то долю секунды, а после шокировано уточняет. — Ты ведь не можешь иметь детей. Как так получилось, девочка моя? Настоящее чудо… — Пап… Не я беременна. Ошибка. Ещё одна ошибка в моей жизни. В глазах отца ничего кроме ярости, ненависти и разочарования. — Вышла. — Но, пап… — Я сказал вышла! Сестра покидает отцовский кабинет, мимолётно мазнув взглядом по мне, складывая губы в беззвучное «все хорошо». Только это «хорошо» заканчивается, стоит за её спиной закрыться двери. — Ты настолько трус, что попросил об этом рассказать младшую сестру? Пряжка ремня на брюках лязгает. Спиной жмусь к двери, прижимая ладони к груди, надеясь, что положение, в котором оказался, не позволит отцу ударить. Но ему всё равно. Тяжелая рука, сжимающая кожаный ремень, замахивается, а после — одна сплошная боль. По рукам, ногам, спине. Отец бьёт, не жалея силы. Вымещая всё своё недовольство и негодование. Бьёт так остервенело, не глядя вообще, куда приходятся удары. Попадает даже по животу. Сжимаюсь в маленький комок, прикрывая руками того, кто сейчас только зарождается, и молю себя не закричать от боли. Только бы любимая Аля не слышала, что происходит за закрытыми дверьми. — Твоя мать подарила тебе жизнь, и вот так ты решил её отблагодарить? Просрать собственную? Спустить в помойное ведро? Как считаешь, она бы гордилась тобой?! Гордилась бы, узнав, что её сын залетел в неполные семнадцать?! — Откуда… — из лёгких пропадает весь кислород, отчего голос выходит хриплым. — Ты знаешь? Глупый вопрос, как будто он не… — Ложь всегда вскрывается. Всегда. Вопрос времени, когда и при каких обстоятельствах узнает об этом твой сын. Он ведь до сих пор не знает? — рука альфы тянется к лежащему на столе мобильнику. — Давай внесём в его жизнь немного ясности? Дядя, который вдруг оказался отцом. Ох, он точно оценит. — Не смей! В панике вскакиваю на ноги и тянусь к смартфону, но не успевают коснуться корпуса. Серёжа перехватывает телефон, сжимая его в руке, второй рукой хватает за ворот моей рубашки, резко потянув на себя. Так неожиданно, что падаю на стол, больно ударяясь бёдрами о край. По поверхности скачут две пуговицы, тихими постукиваниями отдаваясь в висках. В панике впиваюсь глазами в голубые напротив. — У тебя такие красивые глаза, — разнежено трусь кончиком носа о скулу, средним пальцем скользя по бровям альфы. Он тихо фыркает улыбаясь, в ладоне сжимает обнажённую ягодицу и закидывая правую ногу себе на бедро, наваливается сверху. Внизу живота приятно тянет знакомым уже возбуждением… — Твои лучше, Каштанка, — губами к моим тянется, и прежде, чем утянуть в глубокий поцелуй, с жаром выдыхает: — тёплые-тёплые. — Извини. Сережа отнимает руку от ворота изувеченной одежды и поджимает губы. Скользит взглядом по открытым ключицам, замирает на белесом шраме-метке, выглядывающем из-под воротника, а я не скрываю. Впервые за столько лет не скрываю то, что так усердно прячу под высокими воротами свитеров, рубашек и водолазок. — Ты ни черта не знаешь, Линдерс. Ты не был в моей шкуре и даже представить не можешь, через что я прошёл. Судить меня не имеешь никакого права. — Этот ребёнок сломает тебе жизнь, — отец, сидящий за столом напротив, кидает на меня брезгливый взгляд. — Да, пап. Под ладонью чувствуется лёгкий толчок. Едва сдерживаясь от улыбки, глажу большим пальцем место, где только что была ручка или ножка моего малыша. — Аля будет хорошей матерью. Сразу после родов она станет его родительницей. А ты… Ты должен поступить, выучиться и устроить свою жизнь не как омега, у которого единственное что есть, это мокрая дырка. Ты помнишь, что будет, если начнёшь мне перечить? — Да, пап. Рука, лежащая на округлом животе, сползает вниз. Сглатываю ком под горлом и перевожу взгляд на задумчивую сестру. Её взгляд теплеет, стоит только посмотреть на меня. Её взгляд обещает, что у моего сына будет если не хороший папа, то хорошая мама. Так будет правильно. Так у ребёнка будет хоть какое-то будущее. — Что сказали на УЗИ? — между тем отец продолжает допрос, не замечая наших переглядываний. — Мальчик. — Статус? — Статус раскрывается после шести лет, — вкладываю в голос остатки уверенности и мечтаю, чтобы родился альфа. В надежде, что хотя бы так его не будет ждать тоже, что сейчас имею я. — Ты же знаешь. — Надеюсь не омега, — подтверждает мои опасения отец. — Очередной пробляди нам не нужно. Да, Алечка? Аля грустно улыбается, но кивает выпившему отцу, прекрасно зная, что с ним лучше не спорить. Не в этом случае. — Откуда ты знаешь, что он мой сын? … знает? — Твоя сестрёнка мне сообщила. Серёжа сцепляет руки в замок, укладывая поверх папки с бумагами, и молчит. Даёт время проанализировать, подобрать нужные и верные слова. — Она бы никогда не пришла к тебе, — глухо бросаю, возвращаясь к креслу. — На что только люди не идут в моменты отчаяния? — Лжец. Откуда ты знаешь? Задаю вопрос в третий раз, начиная нервничать так сильно, что потеют ладони. — Я уже ответил на этот вопрос, — хмыкает альфа. — Давай следующий. — Она бы ни за что не пришла к тебе! — Но, как оказалось, пришла. Попросила оплатить её лечение, взамен на возможность видеться со… — Серёжа ухмыляется, щурит глаза и тихо выдыхает. — Стивом. Кажется в этот момент все тело краснеет. От злости на себя. На Серёжу. На сестру. Ведь обещала не приходить к нему, не разрешать встреч. Обещала ведь! — Ты… Это из-за тебя ему сменили имя в той сраной школе. Это из-за тебя? — Из-за меня. А знаешь для чего? Чтобы ты не появился в его жизни. Вся ваша семейка наглухо припизднутая. Папаша с поехавшей кукухой. Аля… Девочка, которая с радостью приняла на себя роль материнства в шестнадцать вместо непутевого братца. Охренеть можно! Ну и ты — вишенка на торте. Бриллиант этой ёбнутой семьи, блять! Омега, выплюнувший в мир ребёнка и скинувший его на плечи сестры, как какой-то кусок дерьма. Вам надо памятник поставить, как самой конченной семейке. Каждому. — Не смей судить мою семью. Кто ты такой? Это мой сын! Мой! Ты ему — никто. Я же… Я же искал его всё это время. Чтобы забрать, чтобы… — Да что ты? И что бы ты ему дал? — Серёжа морщится, перебивая. — Научил бы раздвигать ноги, рожать да спихивать? Что ты бы дал своему… Племяннику? Господи, это даже звучит нелепо! Что бы ты дал нашему с тобой сыну, а? На плечи давит с новой силой. Всё накопленное и спрятанное в груди разрывается огромным шаром, выливаясь на голову, словно помоями. Затравленно смотрю в глаза напротив и ненавижу их с каждой секундой только больше. — Ноги его раздвигать научили как раз с твоей подачи. В его глазах плещется ярость. Такая же, какой на меня всегда смотрели глаза чудовища. Только сейчас мне не шестнадцать и от того трусливого мальчишки не осталось ровным счётом ничего. Я больше не молчу, когда делают больно словами и не терплю, когда ранят физически. Я нападаю в ответ. — А что дал ты? Обрюхатил подростка и свалил, трусливо поджав хвост? А после подложил своего сына под мужика, который его ни во что не ставил? Герой? Гордишься этим? Считаешь, что сделал всё правильно? Хорош папаша, ничего не скажешь! — Это лучше, чем, если бы пару ему выбрал комитет школы. Я видел перечень кандидатов. Поверь, ты бы со мной согласился. В голосе как и прежде — холод. Плевком в душу. Горечью и негодованием. — А в этом перечне кандидаты шли вместе с друзьями-мудаками, которые мечтали трахнуть супруга своего, блять, друга? Знаешь, попытка изнасилования — тоже изнасилование. С лица Серёжи сходит улыбка. Губы вытягивает в тонкую нить. В глазах застыло… Огорчение? Хоть какая-то иная эмоция, нежели альфья напыщенность. — Я не был в курсе, — Серёжа задумчиво постукивает пальцами по бумагам, блуждая взглядом по моему лицу. — Смею тебя заверить, Артур получил по заслугам. К работе адвоката он никогда не вернется. Кроме того, ему и так приходится несладко, и без моей помощи. Видимо, кто-то кроме меня подсуетился. Поднимаю глаза, сжимая в между пальцев подлокотник мягкого кресла, воспоминаниями возвращаясь к новогодней ночи. То, с каким блеском в глазах Максим рассказывал о ходе суда над ублюдком посмевшего причинить боль моему мальчику, и недосказанность, сквозящая в его словах… Артура наказывают не без помощи Максима? — Заслуги, по которым он получает, не вернут психику твоего ребёнка в норму, — замечаю логично. Стиву не станет от этого легче. Он не забудет весь тот кошмар, который пережил за свои короткие восемнадцать. А я ведь мечтал, чтобы мой малыш не знал боли и отчаяния, и пытался уберечь его от этого. Потому пошёл на поводу у чудовища обещающего спихнуть младенца в детский дом без имени, если бы не согласился. Единственным выходом было оставить сестре и делать вид, что она его мать. Я пытался обезопасить его. — Что ты имеешь в виду? — Серёжа весь подбирается, вытягивается в кресле. — Так ты не всё знаешь, получается. Какое упущение. Отец хочет узнать, что у его ребёнка с головой не всё в порядке? Хочешь узнать о том, как твой ребёнок истязает себя с двенадцати лет? Хочешь знать из-за чего? Из-за того, что ты, кусок дерьма, влез в его жизнь! — Что ты несёшь, Давид? Откидываюсь на спинку, устало прикрывая глаза и рассказываю. То, чего не хотел бы знать никогда. То, в чём тихо-тихо, смущенно пряча глаза, признавался Стив, сидя в моём кабинете ещё в декабре. Мой сыночек, мой маленький лучик, которого обижали не только чужие люди, но и он сам себе наносил урон. Ранил прижигая плоть, только бы была возможность скинуть изводящее напряжение и просто заплакать. Не такой судьбы я желал своему ребёнку. — Ты моя ошибка с которой начался полный хаос, Серёжа. Вся моя жизнь превратилась в ещё больший ад, стоило только нам встретиться. После всего, что ты со мной сделал. С нами. — Что сделал я?! Ты вскружил мне голову, трахнулся пару раз и съебал в закат, а виноват я?! — Я не… Всем своим глупым сердцем я был влюблён в сидящего на расстоянии вытянутой руки мужчину, к которому сейчас не испытываю ничего, кроме неприязни. К истинному, воспользовавшимся гормонами. Не настоявшего в своё времени на необходимости блокаторов. Метку поставившему в нашу последнюю близость. — Что ты «не»? — Я бы никогда не отказался от тебя. От своего альфы. Я даже не злился на тебя, когда ты оставил на мне свой след, совершенно забыв о том, что стоило бы попросить разрешения. Мне было шестнадцать! У меня в глазах бабочки и цветочки летали, при виде тебя! Я бы ни за что… В кабинете воцаряется давящая тишина. Она оседает на плечи и голову. Сдавливает виски до кругов перед глазами и учащенного пульса. — Твой отец сказал, что ты не будешь писать на меня заяву за изнасилование. При рассмотрении дела по КЗО мне тогда грозил реальный срок. Изнасиловать своего истинного, ещë и несовершеннолетнего, хуже чем убить человека. Он прижал меня в арке, не хило съездил по почкам и пообещал показать небо в алмазах за то, как я поступил с его кровиночкой. Настолько я хуево трахался, что ты наплел эту дичь своему ебанутому отцу? Что-ж ты тогда скулил подо мной как сука, прося глубже и быстрее, а? Изнасилование? — Какого чёрта ты несёшь? Это ты свалил в другой город под предлогом поездки к бабушке, номер сменил. Ни разу на связь не вышел. До уха доносится звон стаканов. Звук наполняющей их жидкости, а после шаги где-то рядом с креслом. — Возьми. Принимаю из рук бокал, скользя взглядом по альфе и протяжно выдыхаю. В висках пульсирует от информации, нервов и эмоций. Серёжа садится напротив, смотрит серьёзно в глаза. — Давай с самого начала, Давид. Почему ты решил, что я тебя бросил? — А не очевидно? — усмехаюсь от сквозящего в голосе непонимания. — Он же тебе сообщил о беременности, а ты на аборт денег дал, подумать только. После вообще уехал из города вместе с семьёй. — Я не давал никаких денег на аборт. Твой отец, — Серёжа шумно втягивает воздух, стуча пальцем по стакану. — Сообщил мне не о том, что ты беременный. Я не знал, что у меня есть ребёнок, пока об этом не сказала Альбина. Если бы знал, разве бросил тебя? Ты ведь мой истинный. Мой маленький Давид. Мальчик с тёплыми глазами. Я ведь любил тебя. — Давай без этих сантиментов, — морщусь. — Меня они давно не берут. Серёжа тяжело выдыхает, смачивая горло алкоголем, и кивает. — Моя семья уехала из города, из-за предложения отцу работы в Питере. Я должен был остаться в Москве, после возвращения от бабушки, и, как мы с тобой договаривались, прийти к твоему отцу рассказав о нас, забрать тебя к себе. Но, после встречи с этим… Неадекватным. Я поверил ему только потому, что он был очень убедительным. Мне так хотелось прийти, разобраться и понять, в чём провинился перед тобой, что ты вот так ко мне? Но ярость и злость была сильнее. Лучше бы пришёл. Тогда всё ещё можно было бы исправить. Тогда бы оба поняли, что наше счастье рушим не мы, а ублюдок Марк, посчитавший, что беременный пасынок-омега, спустивший свою жизнь в помойку, должен думать только о карьере. Не о любви. Не о своём альфе. Не о растущем внутри ребёнке. Понимание происходящего цепляется за переливающиеся воспоминания. В сознании щелкает выключатель, снимая завесу. Выпуская картинки, спрятанные в разуме. Наши тайные встречи. Первый поцелуй. Прикосновения. Такие жадные, трепетные и одновременно раскованные. Наш последний день. Он обещал — это всего на неделю, Каштанка. А я ждал наивным дураком. Убеждённый в святость слов чудовища про откуп, потому что ненависть в мою сторону была слишком сильна, чтобы не поверить в обратное. В шестнадцать, семнадцать, в двадцать. Я уже тогда ненавидел, но всё равно ждал. — Поэтому я уехал вслед за родителями, — ровно добавляет Серёжа. — За три года… Отпустило, знаешь. Спасала твоя метка на шее. Помогала держаться на плаву и не сдохнуть от разрыва истинной связи. Как и сейчас помогает. Спустя время — познакомился с Настей. Она мне заменила тебя. Стала тем человеком, без которого жизни не вижу. Я забыл тебя и всё, что было между нами, как страшный сон. Через два года мы вернулись обратно в Москву. Ещё через полтора Наська забеременела сыном, после дочкой. Он пригубляет виски. Вновь закидывает ногу на ногу и взбалтывает стакан, глядя на меня. Сжимаю в пальцах свой, закусывая щеку изнутри. Серёжа жил, встречался, вновь полюбил. Построил семью, двоих детей наделал и просто забыл. Вычеркнул меня из памяти. Почему я так не смог? Почему я продолжал держаться за него, переживать, страдать? Почему я не такой же черствый, как он? — Я видел тебя в один из дней. На детской площадке. Ты гулял тогда, как выяснилось уже позже, с нашим сыном. Хотел подойти, но не рискнул. Всё-таки у меня семья. И у тебя, как я думал тоже. А потом ко мне пришла Альбина, сказала, что больна раком. Начала умолять оплатить её лечение. На логичное — с хера ли? Рассказала о ребёнке. И… Я тогда так проклинал тебя, Давид. Каждой клеточкой своего мозга. Каждым миллиметром тела. Отдать ребёнка своей сестре? Не сообщить мне? Каким монстром нужно быть, чтобы так поступить? — Отец заставил, — морщусь от слетевшего с губ слова. — У него были очень хорошие аргументы, чтобы я ответил «да». — Выбор есть всегда. — Какой же? Сбежать из дома с грудным ребёнком без копейки в кармане? Жить на вокзале? До первого патруля. Чтоб тогда точно сына забрали и отдали совершенно чужим людям? Или перечить Марку, позволять избивать себя изо дня в день и слушать, как мудак обещает отдать ребёнка в детский дом? Давай, удиви меня, я с радостью послушаю. — Он бил тебя? Носящего нашего с тобой ребёнка? — Всякое бывало, — киваю. Делиться тем, с каким остервенением и яростью меня пинал ублюдок на ранних сроках, в попытке спровоцировать выкидыш и, видимо, совершенно забыв, что смерть ребёнка — моя смерть, не стремлюсь. Не потому, что не хочу поделиться. Не хочу жалости. В ней я давно не нуждаюсь. Иногда, правда, ловлю себя на мысли, что лучше бы запинал тогда до смерти, чтобы была пара смертей на руках урода, но гоню от себя эти мысли прочь. — Ты даже своему альфе не нужен. Ни ты, ни твой высерок. Возомнил себе любовь? Всë что ему нужно — твоя дырка! Ты должен быть умнее, чем обычная давалка! Ещё спасибо, блять, скажешь. Ты ещё поймёшь, что всё что я делаю — тебе во благо, неблагодарная ты тварь. Слова запечатываются ударом в челюсть. Бить и унижать — во благо. Грозить убить не родившегося ребёнка — во благо. Обещать отдать его в чужие руки — во благо. Лучше сестре. Так мы хотя бы виделись. Так мы хотя бы были как-будто бы вместе. — Господи, мне так жаль, Давид, я… — Мне всё равно, — сухо перебиваю. — На твои сожаления. Серёжа нервно подрагивает ногой, глазами суетливо бегает по кабинету, то и дело задерживаясь взглядом на мне. Несколько раз ёрзает в кресле, прежде чем продолжает. — В общем, я не поверил сначала Альбине. Даже, когда она показала фото ребёнка. Глаза, губы — моё ведь. Потребовал тест ДНК. Каково же было моё удивление, когда получил ответ. А дальше — пелена из ярости и гнева. Я согласился оплатить лечение твоей сестры взамен на то, чтобы она отдала Славу в школу для мальчиков-омег. — Зачем? — Чтобы из него вырастили человека. Я ведь считал, что ты добровольно отдал его своей сестре. Не находясь под давлением твоего отца, как понимаю вроде сейчас, а просто потому что… Не нужен он тебе. Уговор был прост — не говорить тебе. Альбина дала слово, получила деньги, улетела в Германию. Когда я узнал, что она не смогла победить рак, отправился в школу. Результаты теста ДНК и деньги сделали своё дело. Директора школы за толстые конверты согласились на смену его имени. Иванов Вячеслав Сергеевич. Я дал ему своё отчество и имя, которое нравится мне. В отместку тебе. Чтобы ты его не нашёл, потому что не заслуживал этого. Так просто разрушить устоявшийся мир. Надавить на Альбину, заплатить директорам школы, изувечить психику малыша. — Ребёнок — не средство для мести. — Но ведь и ты от меня скрыл факт его существования. — Скрыл? Ты отказался от него. Прикусываю кончик языка. Ведь выяснили — не отказывался. Серёжа отрицательно качает головой. — А этот Денис? Откуда ты его взял вообще? Это ведь тоже ты? — Его отец был мне должен. Он всегда нахваливал своего сына. Я решил, что он мог бы стать отличной партией. Свой бизнес. Недвижка. Компания. Голова на месте. Умный, интересный собеседник. И Слава был бы под наблюдением. Подделать документы о том, что они друг другу подходят тоже не составило труда. Мир власти и денег. Для таких, как Серёжа, нет ничего невозможного. Всё решают шелестящие банкноты. Всегда. — Расскажи мне, Давид. Как ты жил всё это время? Вскидываю голову, впиваясь взглядом в глаза напротив. Я не хочу говорить, но говорю о переполняющих воспоминаниях. Рассказываю о том, как проходила беременность, как радовался результатам скринингов. Как подолгу рассматривал черно-белые снимки, мечтая поскорее встретиться со своей точечкой. Вскользь рассказываю о том, как жил. Так, для общей картинки. Как жил всё это время альфа даже не спрашиваю. Мне не интересно. Делюсь мечтами, как воображал тихую и спокойную жизнь где-нибудь в деревне. Подальше от мегаполисов и людей, лелея надежду сбежать всё то время, что жил под опекой тирана. Только бежать было некуда. Не к кому. Единственный альфа, который подарил надежду и мечту — сбежал. Единственная женщина, которая могла бы защитить от нападок чудовища — мертва со дня рождения Альбины. Рассказываю о первых шагах Стива, показывая видео и ежусь, замечая на губах рядом сидящего, улыбку. Ту, которой он всегда улыбался в моменты, когда мы были вдвоём. Наблюдаю, каким восторгом блестят глаза альфы, когда он пролистывает фото. Как зависает на каждом, увеличивая и рассматривая малыша. И сожалею, что наш сын этого не увидел. Восторга настоящих родителей, от первых шагов, первых слов. От первых грамотно сложенных фраз. Не увидел нормальной семьи, которая могла бы быть. Если бы не Серёжина трусость. — Ты хоть раз назвал нашего сына сыном? — Серёжа подаётся корпусом, вглядываясь в лицо. — Хоть раз тебе это позволили? В квартире тихо. Настенные часы показывают начало пятого утра, когда я бесшумно захожу в комнату отца, где кряхтит ребёнок. Он булькает что-то сам себе. Запихивает в слюнявый рот маленькие кулачки, и широко улыбаясь, подтягивает ножки к животу, тут же хватаясь пальчиками за носки, когда замечает меня у бортика кроватки. Внимательно наблюдаю за крохотным комочком, утопая в распирающей грудину нежности. Даже несмотря на то, что при родах моему мальчику повредили лицевой нерв, а глаза напоминают об альфе, которого больше нет в жизни, я всё равно считаю, что это лучшее, что видел в своей жизни. Красивый. Совершенный. Мой. — Сыночек, — зову его дрожащим голосом. Он в кроватке затихает. Переводит взгляд на висящие погремушки, тыкая на них крохотным пальчиком. — Так будет лучше, — всхлип теряется в очередном бульканье. — Я сразу за тобой, обещаю. Остервенело впиваюсь в рукоятку ножа для разделки мяса, мысленно поторапливая себя. Я должен сделать это раньше, чем вернётся отец. Должен избавить малыша от мучений. Избавить себя. Мы обязательно будем вместе. Сразу после того, как… Руку заношу над кроваткой, зависая в воздухе над всё также улыбающимся младенцем и не могу совершить задуманное. Щеки жжёт от горячих слёз. От обиды, сожаления и острой боли в сердце. От несправедливости и захлестнувшего отчаяния. — Давид? Альбина медленно обходит со спины. Выглядит спокойной, но в глазах отчаянный ужас. Аля подходит к кроватке, осторожно забирает начавшего хныкать малыша, и прижимая к своей груди, делает неуверенный шаг назад. Следом ещё один, пока спина не касается стены. — Ты ведь знаешь, что я его не забираю, да? Так нужно, чтобы отец не смог с ним ничего сделать. И с тобой тоже. Мы обсуждали, помнишь? — Да, — кухонный нож падает на одеяло, которым еще секунду назад был укрыт мой сын. — Мы будем воспитывать его вместе, Дави. Обещаю тебе. Не скажем папе, а когда… Когда сможем сбежать отсюда, мы всё расскажем нашему мальчику. Он обязательно поймёт. Будет называть тебя папой, да? Удар под дых одной только фразой. Впиваюсь стеклянным взглядом в сестру. — Он никогда не назовёт меня папой. Я это чувствую. Родительское сердце никогда не врëт. — Мне было девятнадцать, — отгоняю от себя дурные воспоминания, заменяя их на другие. Такие же дурные, но не настолько отчаянные. — В своё время я связался не с той компанией. Ну, знаешь, когда алкоголь рекой, не самый качественный, зато дешёвый. Убивающий все переживания. В общем, дома я тогда уже не жил, и решил забрать своего мальчика. Явился в полной некондиции, повздорил с Марком и мы подрались. Про приём препаратов и то, что повздорить со мной Марк просто напросто не успел, ибо кулак встретился с его носом стоило только дверь открыть, умалчиваю. — Подрались? — Я впервые в жизни начистил этому ублюдку рожу. Палец вывихнул, но это такие мелочи в сравнении с его разбитым носом, — растягиваю губы в улыбке, вспоминая пережитые тогда эмоции, но она быстро сходит с лица. — Стив тогда был с этим уродом вдвоём. И… Он всё видел. Я к нему тогда обратился, на колени перед ним… Ползком к перепуганному малышу, чтобы не шататься под градусом выпитого. Руки в крови. Сам невменяемый. Зову его, сыночек, маленький, это я — твой папа. А он начал рыдать и звать Алю. Потому что не было у него папы. А тот, кто стоял перед ним — пьяный и злой дядя. И тогда… Тогда я впервые понял, что не смогу отнять у него то, к чему он привык, но осознал это только в двадцать. Как бы я смог отнять у него человека, который так сильно его любил и кого любил он? — Альбина была лучшей матерью. Во всех смыслах. Я не говорю как и чем жил после того, как ушёл из дома, но рассказываю о времени, когда мог приходить к сестре и нянчить своего Стива. Как он сам тянулся, залезая на колени. Как целовал в щеку, крепко обнимая за шею, пока я читал ему книги или смотрел вместе с ним мультики по телевизору. Ради этих моментов я готов был терпеть. У моего сына была семья. Рядом с любящей мамой и дядей. Тихая и спокойная. — А потом появился ты, — в продолжение совсем тихо бросаю сидящему рядом. — Мне очень жаль. Если бы я знал, не лез бы. Альбина не сказала ни слова об этом. Понимаешь? Маленький… — Не смей ко мне так обращаться, — плечами передёргиваю от услышанного обращения. — Я не маленький. Не твой. Всё что было, то прошло. Воспоминания — пыль, от которой хочется отряхнуться. Всё, что нас связывает, это твоя метка на моей шее. — И Слава. — Его зовут Стив. Он — Мстислав. Не Вячеслав. Не Слава. Чувствуешь разницу? Серёжа закатывает глаза, и по напряженным плечам видно, что он хочет оспорить, но судорожно выдыхает другое. — Папаша твой его так оклеймил? — Ты, кстати, не знаешь же. Не папаша он мне. Меня на стороне нагуляли, — говорю со смешком и замечая удивление в глазах, спокойно продолжаю. — Альбина его так назвала. Марк хотел назвать Колей, а Стив от этого имени истерикой заходился, чем вызывал рычания, что от урода нормального и спокойного ребёнка ждать не было смысла. Тот факт, что беременность протекала далеко в неспокойной обстановке, и ребёнок в принципе не мог родиться спокойным, он не воспринимал. По документам Стив обрёл своё имя только в три месяца. Ещё одна причина, по которой я не мог уйти из дома с ребёнком без имени на руках. Аля как-то назвала его Стюшей, когда он в очередной раз капризничал. Заулыбался сразу, так и появился Мстислав. С Альбиной Марк никогда не спорил. Серёжа на откровение устало выдыхает. Я не пью с того самого дня, как едва не сорвался в феврале, гуляя по когда-то родным улицам и воспоминаниям, но сейчас осушаю бокал. Алкоголь жжёт пищевод, оседая в желудке давно забытым тëплым, обволакивающем, чувством. — Сейчас он счастлив, — сообщаю зарываясь пальцами в виски, только бы не увязнуть в душащих воспоминаниях. — Наконец-то счастлив. После всего ужаса, что ему пришлось пережить. Знаешь, у него хороший альфа. Терпеливый, понимающий. Любит его, пылинки сдувает. — Знаю. Хмыкаю. Уже даже не удивлён. — Когда Денис отсиживался в загородном доме, купленном на левое имя, мне позвонил его отец, — Серёжа чешет бровь. — Попросил помощи, как будто я Господь Бог, и мог бы его сына отмазать от тюрьмы. Мог бы, конечно, но не до этого было. Послал своих людей по адресу коттеджа, те поговорили с охраной. В журнале отмечается каждая въезжающая машина. Пробили номера, выяснили отдел. После один из моих товарищей сообщил, что Слава, — он в кулак кашляет и поправляется. — Что Стив ошивается вокруг росгвардейца, у которого и живёт. Я не стал лезть, объективно понимая, что с ним он, вероятнее всего, в безопасности. По крайней мере, выглядел он хорошо. Через пару недель сына увидели в компании другого гвардейца. Разыграли ситуацию, ну знаешь… Одну из тех, когда пьяное тело ищет приключений на жопу. Задел плечом, кинул что-то колкое — чтобы представился, да номер ксивы сообщил. В общем, повязал его тогда альфа нашего мальчика. Строптивый Максим оказался. Марат тогда в обезьяннике просидел почти сутки в окружении бомжей, врагу такого не пожелаешь. Зато опыт. В общем так и узнал. Истинный, да? Или так…? — Ты додумался узнать, с кем ошивается твой сын, узнать его новый номер, — злобно шиплю глядя в глаза. — А нарыть инфу о том, кем приходится альфа твоему ребёнку — нет? Мозгов не хватило? — Ответишь? — гневный выпад остается без внимания. — Истинный. И они расписаны. — Хорошо. Пылинки, говоришь, сдувает? Хоть кому-то повезло, да? — Следил за ним всё это время? — Не напрямую. Но — да. — То есть он тебя ни разу не видел? — Нет. — Почему? Если ты так печёшься о нём, почему ни разу не сообщил, кто ты есть на самом деле? Серёжа вливает в себя остатки виски и отставляет бокал на пол, рядом с ногами. Молчит некоторое время обдумывая вопрос, я молчу тоже. — Сложно ответить на этот вопрос. Наблюдать за ним издалека проще, чем общаться в живую. Наверное. Какой же трус. — Ты что же, — по кабинету разносится смешок. — Боишься? — А ты почему не скажешь ему правду? Разве не из-за того же? Как и я. — Прекрати за ним следить. Звонить, поздравляя с Днём рождения или с Новым годом. Оставь его в покое. Просто оставь. Он сейчас счастлив. Влюблён. У него всё будет хорошо, если ты оставишь его в покое, Серёжа. — Он и мой сын тоже. — Мы никогда ему об этом не скажем. О нас с тобой. О том, кто мы на самом деле. Он просто не вынесет этого. Понимаешь? Это разобьёт его сердце. Он очень… Нежный. Даже несмотря на весь пережитый ужас. Я прошу тебя прекратить всё это. Твои звонки… Смаргиваю пелену из подступающих слёз. Какой-то частью себя благодарен, что он пытался сделать что-то для нашего ребёнка, пусть и получилось так, как получилось. Хотел ведь как лучше. Помочь ему. Быть рядом, хотя бы посредством телефонного звонка, чтобы не совсем один всё это время. А другой — ненавижу до звёздочек перед глазами за то, что сделал. Я не имею права отнимать у отца право общаться с сыном, а у сына отнимать право слышать отца. Но отнимаю. — Твои звонки его пугают. О том, как Стив защищал его уже после, я не скажу. Потому что это вселит в душу сидящего напротив надежду. Пусть лучше считает, что пугает своего ребёнка. Может, хотя бы так что-то дрогнет у него в груди, и он перестанет лезть. — Пугают? — На Новый год, когда ты позвонил, он побледнел весь при разговоре с тобой. Хватит над ним издеваться. Пожалуйста, давай оставим нашего сына в покое? Я умоляю тебя, Серёжа. Ради того… Ради того, что было между нами. Серёжа молчит, наблюдая как я медленно встаю с кресла, отставляя пустой стакан на край стола и разворачиваюсь в сторону выхода. Торможу у дверей, зависая с ручкой в руках, бросая через плечо: — Ты ведь любишь свою жену и детей? — Люблю. По сердцу острым ножом эти пять букв. Вспарывают, заливая такой же белый палас, как и в коридоре красной жидкостью, с отвратительным металлическим запахом, от острого укола в груди. Удивительно. Я думал, что это давно в прошлом. Только болит до сих пор. Жалится оголёнными проводами. Не тем, что он испытывает что-то светлое к другому человеку. Зависть. У него есть семья, любимая женщина, дети. А у меня — ничего. Ничего своего, всё чужое, навязанное. У меня только мечты. Услышать «папа» озвученное голосом моего совершенства. Сыном назвать его глядя в глаза. Папой почувствовать себя, ощутить на себе это слово. Мечты, мечты, мечты. — Оставь его в покое. У тебя есть, о ком заботиться: жена, дети. Стива не трогай. Ты уже помог. — Каштанка. Плечей касаются ладони. Крепкие. Горячие. Несильно сжимают через ткань одежды, разворачивая лицом к лицу. В голубых хрусталиках с точками карего пигмента плавает усталость и жажда. — Больше не придёшь? — Нет. — Тогда позволь мне кое-что сделать. Ладони, сжимающие плечи, опускаются на спину. Тянут к себе, вжимая в широкую грудь. Под тканью выглаженной рубашки колотится сердце. Мне бы оттолкнуть, только сил никаких. Всё это время я жил мечтами об этом дне. Когда мы увидимся, обнимемся и всё наладится. Руки тяну к бокам, ладонями ощущая тепло, а ведь не коснулся даже. Меня трясёт от разговора. От того, что услышал. От того, что всё можно было исправить, но решили — сам дурак. От запаха, который наполняет легкие и гуляет по венам. Меня ведёт. Подмывает прижать к себе за спину, сжать кулаки на спине и упереться лбом в плечо. Почувствовать прикосновения рук к коже. Наконец-то расслабиться. Мы увиделись. Обнялись. Только ничего не наладилось. Потому что будущего у нас нет. Оно покоится в деревянном гробу вместе с Марком, который самостоятельно уничтожил всё хорошее, что было в моей жизни. Отобрал. Растоптал. Утянул с собой в темноту. У человека, которому раньше принадлежало моё сердце — своя семья. Та, которую на меня ни за что не променяют. Да и не должен вовсе. Подумаешь, истинный. Подумаешь, закрепились. Подумаешь, метка. — Откуда ты знаешь, что он мой сын? Нелепый вопрос. Необдуманный. Ведь думал всё это время, что он просто не хотел участвовать в нашей жизни. Не сложно ведь сложить два плюс два, когда сообщают, что твой омега беременный, а после увидеть с ребёнком. Не подошёл тогда, не знающий настоящей правды. Я всё это время ждал, не знающий тоже из-за слепой веры человеку, что даже после смерти не позволяет жить спокойно. И не позволит уже никогда. Затянувшаяся неделя наконец-то заканчивается. Сейчас. Спустя девятнадцать лет. Отталкиваю от себя. Ни к чему это. Всё кончено. За нас давно решили, а мы бороться не стали. Просто опустили руки. Мы похоронены. Засыпаны черными песками и обрастаем сорняками в могиле, на которую никто не приходил ни разу. И не придёт никогда. — Если ты не оставишь его в покое, я испорчу твою жизнь. Прийти к его жене, показать метку. Всё проще простого. Мы — альфа и омега, по кодексу защиты которого, никто не имеет права препятствовать связи. И я бы мог испортить жизнь в миг. В секунду. По щелчку пальцев. Просто оголить шею. Показать. Мне терять нечего. Но не сделаю этого. Его супруга и дети мне ничего не сделали. И разрушать семью только потому, что когда-то уничтожили меня — я не буду. Во мне есть человечность и сострадание. Тепло во мне есть. Я — не Серёжа, не Марк. — Он ведь и мой сын тоже, Давид, — тихо повторяет Серёжа. — Займись своей семьёй. Той, в которой нет меня и Стива. Спешно покидаю кабинет, холл, кабину лифта. Выхожу из бизнес-центра, оседая на заснеженную лавочку рядом со входом, наплевав на то, что снег стоило хотя бы смахнуть. В голове до сих пор стоит разговор, перед глазами Серёжа, а в носу аромат, который хочется забыть. Вытягиваю ноги, косясь на проезжую часть, следом кидаю взгляд на часы перед выходом. Я уже не злюсь. Нет, правда. Не злюсь во что превратил мою жизнь Марк, упиваясь «воспитанием». Не злюсь на Серёжу за то, что не решился прийти и спросить в глаза «что происходит?». Но то, что он сделал с нашим ребёнком, не прощу никогда. Телефон вибрирует, оповещая о новом уведомлении. Рукой ныряю в карман расстёгнутой куртки, и достаю смартфон. Снимаю блокировку, открывая полученный файл. На загоревшийся экран падает солёная капля. Стив стоит на палубе яхты в гидрокостюме и натянутыми на лоб очками для ныряния. Льнёт к стоящему за спиной Максиму, обнимающему его поперек груди, и довольно улыбается, из пальцев складывая сердце. Скачиваю фото, устанавливаю фоном домашнего экрана, и поправляя на переносице очки размазываю по щекам слёзы. Мой лучик. Моё счастье. Мой мальчик. — Как думаете, — вздрагиваю от неожиданного голоса со стороны, поворачивая голову в бок, встречаясь с серо-голубыми хрусталики рядом присевшего. — Каждому в этой жизни предлагается второй шанс? — Вряд ли. Время идиотских вопросов? Шанс нужно заслужить. — Знаете, у меня есть омега. Ну, как. Мы разошлись, стоило только поставить на нём свою метку. Дескать, и так проживём. Характер у него тот ещё. Трахаться любит, забавно, что не со мной. Пить. У ноги своей держал бы, только зачем тратить свою жизнь на того, кому это не нужно? Не думал, что в жизни так бывает. Безразлично пожимаю плечами на неожиданное откровение незнакомца. Быть бесплатными ушами я не вызывался, но сейчас это как нельзя кстати. Помогает отвлечься от своих переживаний. — У тебя тоже метка, — продолжает собеседник, не замечая как перешел на «ты». — И судя по всему, тоже не повезло с парой, да? — Прошу прощения, — устремляю взгляд на незнакомца, пряча мобильник в карман одной рукой, второй одергивая ворот расстёгнутой рубашки, прикрывая шею. — Вас это не должно волновать ни малейшим образом. Хотелось бы ответить жестче, грубее. Но я же культурный, учтивый. Собеседник зыркает глазами да плечами пожимает. — Есть дети? — Какая вам разница, молодой человек? — Ой, да какой молодой. Максимум лет на пять тебя младше. Ну, может на десять. Какая разница. Я, кстати, Матвей. — Ты ебанутый, что ли? — хриплю не своим голосом. Вся учтивость в миг растворяется. Собеседник рассказывающий о своей судьбе так, будто это должно тронуть, растягивает губы в улыбке. Наблюдает как поднимаюсь со скамьи, отряхивая брюки от налипшего снега, и исподлобья смотрю на него. Он движения повторяет: встаёт, отряхивается. А после делает то, что вообще не поддаётся никакому объяснению. Протягивает лапищи, сжимает за плечи и резким движением впечатывает в себя так, что нос упирается прямиком в оголённый участок шеи, срывая с губ удивленный полустон. Блять, ну нет… — А так? Достаточно ебанутый для тебя? В носу до сих пор стоит запах бергамота, смешивающийся с другим. От него хочется отхаркаться. И от рук, которые удерживают — тоже. — От тебя просто обалдеть как пахнет цветущими каштанами и шоколадом, — севшим голосом шепчет альфа, прижимая к себе крепче. …нет. Отпихиваю прилипшего сопляка, отступая на два шага назад, и вместо того, чтобы как можно быстрее убраться, стою столбом. Смотрю в глаза, чувствуя как сердце сжимается невидимыми тисками, облизываю пересохшие губы и пытаюсь привести в порядок разбежавшиеся мысли и успокоить гулко стучащее сердце. Звук клаксона спасает. Быстрым шагом устремляюсь в сторону подъехавшего авто, так же быстро сажусь в салон, захлопывая дверь, и продавливая кнопку блокировки. Парень так и стоит у скамьи, вложив руки в карманы пальто. — Это кто? — Даня бросает взгляд в пассажирское окно, а затем морщится, принюхиваясь. — Ты пил? — Глоток виски. Это ничего не значит, — пальцами подцепляю ремень безопасности, натягивая и опуская заглушку в замок и прячу дрожащие руки в карманах куртки. — Я не сорвусь. Больше нет. Мне есть ради кого держать себя в руках. — Как прошёл разговор? — спрашивает, выворачивая руль увозя и от этого бизнес-центра, и от бывшего альфы, и от прилипалы оставшегося в той же позе. — Информативно. Разложу в голове и расскажу. Не сейчас. Потому что сейчас я вообще ничего не понимаю. Разговора с Серёжей, альфы на улице, вспыхнувшей мысли, что глаза его мне показались знакомыми… — Что-ж. С бывшим, я так понимаю, всё? — молча киваю. Давно всё, но сейчас точно. — Значит, осталось всего ничего — поговорить со Стивом. Чем дольше ты тянешь, тем сложнее будет потом. Всего ничего… Как я могу ему сказать? Что я могу ему сказать? Всю ту грязь, что осталась за моими плечами? Грязь, в которой изваляли его жизнь из-за мести? Я не готов открывать эти подробности. Не в эгоизме дело. Дело в том, что Стива это слишком сильно ранит. Сможет ли он перенести очередной удар в спину, от тех, кто должен был защищать? Сможет простить? — Просто отвези меня домой, пожалуйста, ладно? Я очень устал, Дань, правда. Стоящий в носу запах исчез. В салоне как обычно пахнет кожей и морским бризом, из баночки висящей над магнитолой. Смотрю в боковое зеркало, провожая взглядом застывшую фигуру на парковке, и шумно выдыхаю. Пальцами в кармане натыкаюсь на тонкий картон. Достаю, рассматривая визитку. На белом фоне золотом отлито: Каспиров Матвей Григорьевич. Ниже черными буквами: Ваш персональный агент по недвижимости. Еще ниже таким же шрифтом номер телефона и пожелание удачного дня. — От тебя просто обалдеть как пахнет цветущими каштанами и шоколадом. По телу волнами бегут цунами. Накрывают с головой, утягивая в водоворот эмоций. Закручивают, выжимают. Перемалывают кости ударами о камни и выбрасывают на берег жалкую пустую оболочку. — Как думаете, каждому в этой жизни предлагается второй шанс? Свой второй шанс я не заслужил. Продавливаю кнопку автоматического открывания окон, заполняя салон холодным отрезвляющим воздухом. Визитка, подхваченная порывом ветра, улетает в окно. Бергамот и сандал. Дважды на эти грабли я не наступлю. У меня есть сын, пусть и не знающий всей правды. Есть ангел-хранитель Даня. Единственный лучший друг, проверенный огнём, водой, срывами и истериками. Больше мне никто не нужен. Точка.