Каштанка

Доверие начинается с прыжка. Следующим, после декабрьского вечера, утром, я открыл глаза и долго не мог заставить себя покинуть тёплую постель, вслушиваясь в уже кипящую на кухне жизнь. За стенкой работал телевизор, бежала вода из крана и гремела посуда. Я скользил взглядом по корешкам книг, стоящих на полках, по обоям в цветочек, идеальному порядку на столе и, закусывая губы, прокручивал последнюю, услышанную до того, как дверь комнаты за спиной хозяина квартиры закрылась, фразу. Гонял её в голове без остановки, сопоставляя с поступками, помощью и гостеприимством, в попытке понять, мог бы он реально помочь мне? Если бы не тихий стук в дверь и пожелание доброго утра, я бы так, наверное, и лежал, не находя в себе силы подняться и выйти на кухню. Потому что не хотел. Потому что боялся, что как только покину комнату, последует просьба покинуть квартиру, отнимая возможность побыть нормальным. Не спящим на лестнице бомжом, а человеком. Даня начал издалека. За завтраком он спрашивал нормально ли я спал и не мешал ли шум соседей за стенкой. После осторожно интересовался, какие у меня мысли насчёт моего будущего, и, поймав настороженный взгляд, мягко сообщил, что ему нравится мой «чистый» взгляд. Мне было неловко от вопросов и стыдно от того, каким я вошёл в эту квартиру, но я вытолкнул из себя просьбу не выгонять меня сразу, как только чай в чашке и завтрак в тарелке закончится. Даня, широко улыбаясь кивнул, пообещав, — если я соглашусь принять его помощь, мне будет куда вернуться. Вот так просто. Привести в свою квартиру невменяемое существо с лестницы. Пустить в ванную, накормить ужином, уложить на чистые простыни, а после предложить крышу над головой. Я не понимал внезапной помощи с его стороны, не понимал, какой ему смысл помогать и какую цель он преследует, но разрешил себе прыгнуть. Довериться так же, как доверился рассказывая о себе прошлым вечером. Пусть вскользь, пусть заменяя имена важных мне людей на чужие, но доверился. Только позже я понял свою ошибку: я ухватился за возможность — так же, как в своё время ухватился за Серёжу, — но довериться забыл. Через несколько часов, сидя в салоне автомобиля, я ковырял заусенцы на пальцах и откровенно волновался, прекрасно зная, через что предстоит пройти. Меня пугал отнюдь не период абстинентного состояния, а неизвестное будущее. Я знал, что один из главных пунктов лечения — ограждение себя от прошлого после. Нельзя возвращаться в места, где появилась зависимость. Общаться с людьми, с которыми был совместный приём препаратов. Старые знакомые, привычные пакетики с веществами — тяжело не ступить на скользкий путь. Именно поэтому, едва покинув стены рехаба, в который поместил себя сразу после стычки с отцом в первый раз, я сорвался. Я вернулся домой, но дома уже не было, и преисполненный разочарованием, я отправился в другую знакомую квартиру, где «занюхал» сидящее в груди отчаяние. В тот же день. В этот раз мне было куда возвращаться, но нервозность затуманивала это понимание. Вопреки всем внутренним метаниям, я позволил запереть себя на месяц в полной изоляции от социума, делая всё от себя зависящее, чтобы измениться и стать другим человеком. Выполнял все предписания врачей. Не особо активно, но принимал участие в групповых сеансах с психологом, сидя в окружении таких же «потерянных», и умолял самого себя думать о лучшем, несмотря на животный страх, что сказанное — просто предлог, а не обещание, без которого я не справлюсь. Даня сдержал слово. В начале февраля я вернулся в уютную квартиру, с запахом порошка и жизни, убеждённый, что пройденный этап не станет безрезультатным так же, как первый. Продолжил ходить на встречи по профилактике рецидива, не пропуская ни одной. Слушал истории исцеления, делал в голове пометки, как нужно и как не нужно, и старался. Со временем получилось стереть память о квартире Трофима, забыть о Серёже, о папе. Но не получалось сделать того же со Стивом и Альбиной. Я умирал от понимания, что не предпринял ни единой попытки настоящего поиска, всё это время полагаясь только на случайность. Искал их только глазами. В толпе, в магазинах или торговых центрах. В голосах, звучащих вокруг, в жестах и действиях прохожих. Оправдывал себя, что вести мне их некуда. Негде прятать от отца. Нет средств для оплаты их существования. Откладывал, твердя себе, что не время. Что стать должен лучшей версией себя прежде, чем опять смогу их увидеть. Потому что не смог бы вынести осуждения в глазах сестры и сына за то, кем стал. Оправдывал, хотя должен был ненавидеть за бездействие. В двадцатых числах февраля я увидел их в сквере. Помню, как от неожиданности пересохли губы, онемел язык, и с какой силой в виски ударила кровь. Помню, с какой скоростью заколотилось сердце в груди и как резко потемнело в глазах, стоило только перевести взгляд на ловящую скатывающегося с горки малыша, девушку. Меня не смутил цвет и длина волос Альбины. Не смутил одинаковый цвет глаз малыша, и то, что улыбка на его лице была не Стива. Слишком ровная. Слишком симметричная. Слишком. И уж тем более я не придал значения, что у крохи другое имя. Я помню, как сделал шаг в сторону, на секунду теряя их из поля зрения, отвлекаясь на мимо пробегавшего пса, а когда вернулся глазами обратно, сердце пропустило удар: она — не Альбина. Острым импульсом от макушки до пят: он — не Стив. Малыш младше, девушка взрослее. Совершенно другие. А потом в голове что-то щёлкнуло, взорвалось, ноги сами собой перешли в движение. Дальше от парка. Ближе к толпе, идущей по проспекту, смешиваясь с ней, чтобы заполнить себя чужими эмоциями, разговорами, жестами. Только бы не думать о том, что я ничего не сделал. Не думать. НЕ думать. Помню, как сел в подъехавший автобус, в раздумьях сменил один, второй, и тонул в всеобъемлющей внутренней агонии, когда вышел у той самой библиотеки, откуда меня когда-то, не единожды, забирал Серёжа. До того момента, пока всё не полетело в пропасть. Где он, тихо смеясь и фыркая на оклик библиотекарши, складывал одну книгу за другой, а я смотрел на него с придыханием и щенячьим восторгом и мечтал. О будущем, — это всего на семь дней, Каштанка, — которого нет. О нас, — тебе пойдёт моя фамилия, Давид, — которых никогда не будет. Я шёл мимо кафе, у которого мы столкнулись, в деталях вспоминая каждое действие: его ладонь на моей пояснице и мурашки по всему телу от одного прикосновения. Раскиданные по асфальту книги, моя паника и его помощь. Его наполненные интересом, мои смущённые, взгляды. Неловкость и переполняющее чувство эйфории от встречи. Почти час простоял в арке дворика, впиваясь взглядом в ту самую лавочку, на которой сидел сентябрьским днём в компании альфы, ещё не осознавая, что принесёт эта встреча. Помню, каким усилием воли заставил себя двигаться дальше. Через двор, к парковочному месту, где отдал свой первый поцелуй мужчине в салоне белого мерседеса. Одна встреча, одно свидание — а я готов был отдать ему всего себя. Душу свою, сердце. Так наивно, на инстинктах, но уверенный, что всё правильно, он ведь моя судьба, к которой сейчас я не чувствую ничего, кроме заполняющей разум ненависти. Дальше. Мимо площадки, где когда-то делал свои первые шаги я — под надзором чудовища, и мой сын — под внимательный взгляд любящего дедушки. Вроде как даже столкнулся с одной из бывших соседок в момент прогулки по местам прошлого. Я зачем-то спрашивал, как дела у Альбины, Стива и папы? Она с тоской в голосе отвечала то, что я и так знал: они переехали, квартира продана. Нового адреса у неё нет. Женщина пыталась завязать диалог, не обращая внимания на отсутствие ответов на вопросы, и продолжала говорить без умолку, а я просто шёл. Уже в компании, но всё ещё один, вспоминая себя до зависимости. Наполненного верой, что всё получится. С целью, подталкивающей к перспективе новой жизни. Просто увезти Альбину из города. Подальше от шума проезжающих машин, от суматохи мегаполиса. Туда, где мы могли бы быть счастливыми, но я перечеркнул это счастье. Заменил на препараты, оставил её и его рядом с чудовищем. Потерял их в огромном муравейнике. Цель потерял. Себя. Полностью. Помню, как соседка остановилась у подъезда, предлагая подняться в её квартиру, а я, даже не мазнув взглядом по когда-то родным окнам, брёл дальше. Одним и тем же маршрутом. По одним и тем же воспоминаниям, вспарывающим грудину, пока ноги не заныли от усталости. В своём дворе я появился с бутылкой вина и зип-локом в кармане, занимая лавочку в самом дальнем углу, когда достаточно стемнело. И опять принялся ненавидеть самого себя, за упущенные возможности и внутреннюю изводящую пустоту. Даня звонил. Много. Очень много. А я опять поступал как неблагодарная тварь. Скидывал его вызовы, вливая в себя алкоголь, только бы голова стала чистой, а заходящееся в истерике сердце спокойнее, и дрожащими пальцами выводил сначала один заученный номер, слушая — абонент временно недоступен. Сбрасывал, набирал второй. Тот же голос. Та же фраза. Слово в слово. Почти выпитая бутылка вина. Очередной входящий. Я опять скидываю и пишу, что не заслуживаю его внимания, и признаюсь, что на деньги выделенные для покупки продуктов на ужин, опять купил дозу. Следом сухое «извини» и «пока». Зачем-то адрес на короткое: «ты где?». Я знал, что он не бросит всё, и не примчится меня спасать, но разрешил проникнуть в разум этому тёплому чувству. Ощущению, что я кому-то нужен. Даня приехал, когда я не чувствовал ни рук ни ног от холода, и уже был готов вынюхать содержимое пакетика. Не было осуждения или упрёков. Был уставший, взволнованный взгляд, тёплый салон автомобиля, и просьбы рассказать, что произошло. Я шёпотом признался, что хотел сделать в декабре, когда Даня вышел на лестницу, и как после завтрака спускал содержимое шприца в раковину, боясь, что он это заметит. Всю правду про домашнее насилие выложил. То, что он уже знал, и чего не знал. Жаловался на незаинтересованность соседей всё время, что жил под надзором чудовища, со смешком говоря, что одна из них неожиданно пригласила на чай. Моя жизнь катилась к чертям, но в момент, когда Даня просто обнял, я понял, что больше не один. В тот день я принял, что рядом не просто приютивший и зачем-то рвущийся помочь Даня. Рядом со мной появился готовый выслушать и помочь друг. Я отдал ему пакетик с порошком, назвал Стива — Стивом, Альбину — Альбиной и говорил-говорил-говорил. О страхах, переживаниях и разбитых надеждах. О том, насколько сильно скучаю по ним и что понятия не имею, как вылезти из этого болота, потому что только с помощью препаратов получается вынести разлуку. Я впервые был искренним перед другим человеком, показывая себя настоящего. Немощного. Слабого. Именно тогда я прыгнул по-настоящему и получил награду. Как только стабилизируюсь, он поможет. Он займётся поиском моей семьи. Мне чертовски стыдно признавать, но в тот вечер я переложил ответственность со своих плеч на плечи друга и только так смог немного выдохнуть, перестав терзать себя сомнениями, что допустил ошибку, оставляя Стива рядом с чудовищем. Что руки опустил, позволяя этому миру подмять под себя. Но сейчас знаю, что поступить иначе не мог. Не мог допустить, чтобы мой сын видел как дедушка унижает его папу. Не мог допустить, чтобы чудовище наказывало моего ребёнка мне в отместку. Зубами подцепляю язычок плёнки с пачки сигарет в левой руке, в правой сжимая два пакета из ближайшего от дома продуктового, и глаза закатываю, когда мобильник опять оживает вибрируя. Пачку прячу в карман, попутно сбрасывая вызов, и достаю ключи от подъезда, прикладывая таблетку к домофону. Курить хочется безумно, но Даня так настойчиво звонит каждые пять минут, что вряд ли позволит спокойно выкурить хотя бы половину и расслабиться. Видимо, придётся по старинке на лестнице. Сразу после, как сгружу пакеты в руки любящего всё контролировать, Дани. Иногда он слишком навязчивый. Особенно если задалбливает звонками, когда опаздываю. Даже если буквально на минуту. И меня жутко бесил этот контроль первое время, но без него не было бы настоящего. Сегодня ровно два месяца, как я живу без каких либо мыслей о наркотиках, активно делясь достижениями, а не отмалчиваюсь, посещая встречи бывших наркоманов. Параллельно готовлюсь к вступительным экзаменам в медицинский, не особо понимая, как смогу это сделать без аттестата, что остался дома, но не теряю надежды, опять полагаясь на обещание Дани помочь восстановить документ через знакомых. Как не теряю надежды попасть на бюджет и всё равно подрабатываю, откладывая часть заработанных средств. Правда не знаю на что больше — на оплату обучения или чтобы отдать деньги сестре, когда мы увидимся? Я не перестаю думать о них. Лёжа в кровати по вечерам, рисую в голове их образы. Думаю, какими они стали, насколько изменились? И больше всего на свете меня пугает то, что до сих пор не знаю, где они и как живут, но не позволяю отчаянию опять утянуть меня на дно. Потому что очень боюсь сорваться. Опять упустить время и растоптать доверие друга, который помогает. Едва открываю дверь в квартиру, как на меня тут же налетает встревоженный Даня. — Че так долго-то, блин, чел? Даня пакеты забирает из рук, утаскивает их на кухню и вместо того, чтобы как обычно заняться разгрузкой и наполнением холодильника, возвращается в коридор. — Меня не было полтора часа. Кто-то умер за это время, бананчик? Бросаю через плечо, попутно снимая обувку, наступая носками на пятки, в ожидании привычного лёгкого подзатыльника за это «бананчик», но его не следует. Стоит мазнуть взглядом по вешалке, я понимаю почему. Как понимаю звонки бесконечные и глупую, не сходящую с его лица, улыбку. Несколько раз моргаю, растирая ладонями лицо. Закрываю и открываю глаза, а висящая в ворохе вещей маленькая курточка и женские кроссовки на коврике у входа всё не исчезают. Сложенная детская коляска в углу коридора, которую я замечаю, стоит только обернуться, не исчезает тоже. — У нас гости? Тупее вопроса я ещё не задавал. Из-за закрытых дверей моей комнаты доносится «пойдём посмотрим, кто пришёл?» до боли знакомым женским голосом, и ему в ответ тихое «да». Конечно у нас гости. Те самые, которых я во снах вижу каждую ночь. Кому сладких снов желаю, бросая в тишину комнаты прежде, чем закрываю глаза. И сейчас они здесь. В одной квартире. Со мной. — Я ведь обещал тебе. Секунда. Желудок сжимается в тугой болезненный узел, до прошибающей лавины мурашек и пота, когда дверь открывается. Моя Алька медленной, парящей походкой, держа за ручку моего Стива, выходит в коридор. Даня внимательно сканирует меня взглядом и обращается к Альбине. — Они очень ждали. Правда? — Очень ждали, Дави. А я слышу их будто через толщу воды. Сминаю между пальцев неснятую ветровку, поджимаю губы и не могу шага в их сторону ступить, потому что опять страшно. Потому что с чего начать диалог не знаю. Поздороваться? Это проще простого. А потом? Когда она спросит, как у меня дела или как я жил всё это время? Что я скажу? Что наркоманил, бросал и пытался не думать о них? Что? Даня в кулак кашляет, разбавляя повисшую тишину, Альбина начинает первая. — Мы вчера для тебя кое-что сделали, — говорит с гордостью, смотря сверху вниз сначала на Стива, после переводит взгляд на меня. — Стюшенька очень старался, да, солнышко? Пока я играю в молчанку и гляделки, Стив из-за спинки выводит ручку, протягивая в мою сторону надвое сложенный листок, наблюдая за моей реакцией из-под опущенных ресниц. А я разве могу заставить его ждать? Дрожащими от волнения руками принимаю «открытку», открываю, смаргивая с глаз пелену от увиденного. В верхней части листа нарисованные облака неровно закрашены синим, рядом небольшой домик с дымящимся дымоходом. Три силуэта, как и всё остальное, выведенные не без помощи взрослой руки: женщина, мужчина, между ними ребёнок. Так верить хочется, что нарисованный мужчина — это я, а не чудовище. На развороте, в хаотичном порядке, отпечатки маленьких ладошек вымазанных в разные цвета краски. — Ты такой молодец… — шепчу не своим голосом, заставляя проглотить рвущееся из груди «сыночек», опускаясь перед ним на корточки. — Можно я тебя обниму? Как благодарность за твои старания. Ты не против? Стив взгляд в пол опускает, складывая ручки на животике и молчит. А я мурашками колючими покрываюсь от вспыхнувшего понимания, что он ведь не помнит меня. Да, нарисовал вместе с мамой рисунок. Да, передал в руки какому-то незнакомому дяде, но не знает меня. Не в курсе, как сильно я люблю его и как отчаянно скучал всё время. Сколько сил приложил, чтобы выкарабкаться из трясины, только бы быть рядом. Моя вина в том, что мой сын не видел меня так долго, что сейчас не воспринимает даже как дядю. Но не успеваю зацепиться за привычное чувство жалости к самому себе, как Стив неожиданно делает шаг в мою сторону. Я дышать начинаю только когда ладони укладываю на его лопатки, носом прячась в шее, вдыхая самый лучший в жизни аромат. Сладкий, чистый. Как воздух после летнего ночного дождя. А я втягиваю его в себя, наполняя лёгкие до плывущих кругов перед глазами, и чёткого осознания, что именно он — мой ребёнок — и есть самый лучший сорт наркотика. Единственный, который я не хочу бросать. Просто потому что без него — нет вообще никакого смысла. И мир схлопывается на этом моменте, где только я и он. Где моя любовь безграничная выливается на него словами, действиями, мыслями. Где мы, наконец-то, становимся папой и сыном. Сердце нудит от этой мысли где-то внизу. Будто в живот опустилось, вибрируя там, стимулируя остальные органы, заставляя всё внутри дрожать. Кровь по венам разгоняет с удвоенной скоростью, до странного щекочущего чувства на кончиках пальцев, пробегающихся по спинке стоящего, позволяющего себя касаться, малыша. — Всё… — тихий голосок спускает на землю. Ударом под дых. — Хорошо… — размыкаю руки вопреки острому нежеланию и чувству досады, потому что чертовски мало и хочется ещё. — Мне очень понравился твой рисунок. Я его обязательно сохраню. Собираю разбегающиеся в разные стороны мысли в голове, скользя взглядом сначала по тихо стоящему Дане, после по Альке и возвращаюсь к Стиву, мимолётно коснувшись губами его лобика. К моему удивлению, он не убегает в ужасе от слишком тесного контакта незнакомого ему человека, не капризничает, только подбородок к груди подтягивает и начинает шумно сопеть. А я понять пытаюсь, радует меня это или наоборот пугает? Сам факт их нахождения здесь. В квартире незнакомого мужчины. Альбина ведь не одна пришла, но и ребёнка привела. Почему? — Он вообще не любит, когда к нему прикасаются чужие. Концерты устраивает страшные, — подаёт голос Альбина, стоит только Дане увести Стива на кухню. — Но тебя он помнит. Просто немного стесняется. — Помнит? — переспрашиваю дрогнувшим голосом, выпрямляясь. Мой сын меня помнит?.. — У него есть игрушка. Я до сих пор не разобралась, что это за существо, — Аля тихо смеется, я внимательно вглядываюсь в её лицо. — Стив говорит, что это ёжик, а я правда сомневаюсь, что такие вообще существуют в природе. В общем, у ёжика этого на пузе есть кармашек прозрачный, туда вложено твоё фото. Иногда, по вечерам, мы вместе смотрим на него и разговариваем с тобой. Я бы ни за что на свете не позволила, чтобы он о тебе не знал, Давид. Даже если бы мы… Никогда не нашлись. Наш Стив всё равно должен знать, что у него замечательный… Дядя. Однажды Даня сказал, что любые неудачи компенсируются радостью, ведь не может быть всегда плохо. Я в ответ на это шутил, что меня от накопительного эффекта должно разорвать на кусочки, как хомячка. И сейчас меня натурально разрывает от переполняющих эмоций: от радости, нежности, давно забытого чувства счастья. От скребущего где-то за рёбрами «дядя» и чувства вины, так глубоко и крепко засевшего внутри, за сказанное тогда. Она ведь отличная сестра. Уверен, хорошая мать. А я, вместо благодарности за воспитание моего малыша, всё то время, что был не рядом, пока забывался, не думал и убивал себя, сделал ей больно, выкрикивая в лицо слова ненависти. Сравнил с чудовищем, за то, что отняла у меня возможность назвать Стива. Не виновата ведь была ни в чём тогда. У неё такая же уничтоженная судьба, как и у меня, но она смогла подарить моему сыну любовь. А что дал я? Ему? Ей? — Дави? — устремляю взгляд на голос, утопая в смотрящей на меня нежности. Ни толики ненависти или обиды. Смотрит как смотрела когда-то. Будто ничего не произошло. — Я так хотела тебя хотя бы услышать, но ты номер сменил, да? Она тоже звонила… — Мобильник потерял, — говорю дрожащим голосом. — Даня потом уже старый свой отдал, симкарту на себя оформил. Я тебе тоже звонил и… Отцу. У вас у обоих выключены. — Тоже сменили, как только переехали… Но я всё равно тебе звонила. В надежде каждый раз, что вот ну сейчас-то ты точно ответишь. Глупо, да? Просто… Я очень скучала по тебе, братик… Тянусь к ней, за плечи вжимая в себя. Ладонями по спине, по плечам, пальцы в волосы запускаю как делал когда-то, и пытаюсь порядок навести у себя в голове, но мысли и вопросы толкаются, конкурируя между собой. Я спросить хочу, где они живут, есть ли кто-то у Альбины, кого, возможно, мой сын считает папой? Но рублю эту мысль на корню, перепрыгивая на другую. Не менее важную. — Как вы здесь оказались? — хриплю куда-то ей в волосы, судорожно выдыхая. — В чужой квартире, Аль? Это ведь… Небезопасно. — Мы познакомились с Даней в середине марта. А завтра май наступает. Так долго он в курсе был, где они, и каждый раз уводил разговор в сторону, напоминая о нашей договорённости, стоило только мне заикнуться. Потому что проколоться боялся? И я бы злиться начал, но вопреки всему не могу. Сейчас я трезв и хорошо вижу картинку происходящего, отдаю отчёт в своих действиях. А в марте? Смог бы так спокойно разжать руки по одной только просьбе моего сына и отпустить, несмотря на острое нежелание? Скорее всего нет. Я бы не отпустил, вжал бы в себя крепче и задавил напором. Эмоциями, накрывающими от встречи и ужасной тоски по нему. Я бы напугал своё совершенство. — Он к нам на площадке подошёл. Сказал, что знает тебя. Я не поверила сначала. Пыталась от него отвязаться, даже помощи попросить хотела у прохожих. Напугал он меня тогда жуть. На следующий день мы опять встретились. Он мне коляску помог из подъезда вытащить, а я в милицию хотела позвонить. Одно дело, когда к тебе кто-то в толпе пристаёт, другое — когда адрес знает. Он рассказал, что вы живёте вместе, показал твои фотки, видео. Даже запись вашего разговора включил, где вы обсуждали твоё поступление в институт, чтобы я убедилась окончательно. Я попросила организовать нашу с тобой встречу. Где-нибудь в торговом центре, как раньше, помнишь? А Даня сказал, что ты тогда проходил курс реабилитации, и тебя это могло вывести из равновесия, и сбить с пути. — Что он ещё… — шиплю в шею, сдерживаясь, чтобы с места не сорваться и не надавать Дане тумаков за его болтливость, — сказал? — Давид, я же не дура, — она мне в глаза заглядывает, ладони укладывая на щёки, отрывая от своей шеи. — Я и сама догадалась, что ты на чём-то сидел. Ещё в тот раз, когда соврала, что… Марк обо всём узнал. Ты же был невменяемый, нервный. Я сидела и боялась, что ты просто вскочишь со скамейки и убежишь вместе со Стюшей на руках, понимаешь? Наверное, я не должна была принимать такое решение, но я не могла поступить иначе… Я беспокоилась в первую очередь о безопасности Стива. Ты ведь должен меня понять… Понимаю. И не могу даже осудить, находя в словах неприятную правду. Я бы не хотел, чтобы Стив видел и помнил меня таким. — Я не употребляю с декабря, — успокаивающе заверяю, потираясь своим кончиком носом о её. — Месяц провёл в рехабе, только в феврале… — Чуть не сорвался… Я знаю. И мне было так больно, когда Даня об этом рассказал. Поэтому мы договорились, что я увижу тебя, как только ты встанешь крепко на ноги. Это было моим решением, во благо нашего малыша. Мне надо тебе ещё кое-что рассказать, — Алька взволнованно облизывает губы и прикрывает глаза. — Не знаю, стоит ли, но ты должен знать… Однажды Марк так сильно напился, что рассказал мне о том, что ты… Ну, не родной его сын, и… Моя жизнь — это какой-то ёбаный артхаус, который поймет либо чёртов гений, либо идиот. И выключить хочется эту гадость, но вот незадача — кнопка сломалась, и зритель вынужден смотреть этот шлак дальше, не делая попыток хотя бы отвернуться от экрана. Интересно же, чем дело в итоге закончится. Вот и мне интересно. Чудовище не только не отказался от чужого ребёнка, принимая опеку, но и с садизмом выливал свою ненависть за то, что когда-то предали его. Вот это ничего себе бесплатная груша для битья по имени Давид. Кто-ж откажется? Я даже глазом не моргнул, когда Альбина в продолжение разговора сообщила, что тварь наконец-то сдох. Тромб оторвался, ещё в феврале. Символично. Я умер тоже. Сидя в машине рядом с Даней, жалуясь на свою судьбу, я хоронил того Давида. Никогда больше не будет сопляка, размазни и забитого ничтожества, которого так усердно взращивал Марк Гандонович, уверенно говоря, что не ломает меня, а помогает стать сильным. Единственное, о чём думаю в момент рассказа сестры, это о том, что мне по-настоящему жаль, что Даня не сообщил, как только нашёл их, вопреки просьбе Альбины. Жаль, что не открылся перед ним полностью сразу, как только вышел из клиники с просьбой помочь найти их уже тогда. Жаль, что заставил ждать себя так долго. — Как вы сейчас живёте? Где? — Пойдём, — Альбина решительно шагает в сторону кухни. — Расскажу всё по порядку. Я же, стараясь не обращать внимания на сдавливающий спазм в груди, следую за ней. Туда, где мой сын без остановки повторяет «мама» растягивая каждую букву «м». Аля рассказывает о переезде в новую квартиру, пока уже освоившийся Стив, бегает по угловому дивану от одного конца к другому, то и дело падая то в её объятия, то в мои. Я, замечая как старательно сестра заменяет «папа» на «деда» или просто называет его именем, прекрасно понимая причину, стараюсь переключиться от звучащего в сознании самого главного вопроса, слушая об их жизни. О том, какой Стив неугомонный, что, в целом, я сейчас вижу своими глазами и улыбаюсь на очередной тычок маленького пальчика в мою щеку. Она говорит, как порой он треплет нервы своими выходками и упрямством, но не жалуется, нет. Даже «проказник» с её губ слетает с такой нежностью, что у меня щемит сердце. У моего совершенства есть характер. Успокаиваю очередное своё сомнение её словами, что чудовище действительно относился к малышу спокойно, не позволял себе в его сторону агрессии, но Стив всё равно его несколько сторонился. Наверное, сказывалась память о тех моментах, когда он поднимал на него руку, пока я ещё жил дома. Наверное потому, что несмотря на проявляемую им сдержанность после моего ухода, всё равно чувствовал исходящую от него угрозу. А я в момент расказа о его смерти не почувствовавший ничего, сейчас искренне и без малейшего угрызения совести рад, что он в могиле. Стив никогда не узнает, насколько двуличной тварью был его дедушка. Постепенно речь заходит о найденной в документах отца банковской карте. Той самой, что Серёжа вручил мне почти четыре года назад. Альбина, уставившись на меня, сообщает о немаленькой сумме на балансе и о том, что пополняется он каждый месяц, а я думал, что ещё сильнее ненавидеть просто не могу. Оказывается могу. Когда чернота не только в теле, а ещё немного, и вырвется наружу. Не просто дал денег на аборт, но ещё и счёт пополнял как по часам. В один и тот же день, в одно и тоже время. Очередная подачка? Очередной откуп? Возможность обелить себя после того, что сделал? Хера с два ему, а не прощение. Хера с два я воспользуюсь его деньгами. Хера с два я позволю Альбине ими пользоваться дальше. Наверное, это называется помутнением. Да, скорее всего это именно оно. Я просто поднимаюсь с дивана. Просто достаю из ящика ножницы. Просто забираю из Альбининых рук карту. И просто разрезаю пластик. Это как пуповину перерезать. Раз, и всё. Каждый сам по себе. Не я так решил. Мне не нужны его подачки. Его деньги. Мне вообще от него ничего не нужно. Больше не нужно. Альбина низко-низко опускает голову, вжимая её в плечи, вероятно жалея о том, что вообще рассказала. Даня качает головой, молча порицая мою выходку. А я возвращаюсь на место. Если раньше ловил себя на дебильной мысли, что хотел бы, чтобы Серёжа узнал, что его сын на самом деле родился, то сейчас понимаю чётко — нихера ему не перепадёт. Пересаживаю жующего яблоко малыша на свои колени, и утыкаясь носом в его макушку, убеждаю себя, что сделал всё правильно. Даня уводит разговор, зацепляясь языком с Альбиной. Вот они уже шутят анекдоты, я улыбаюсь над абсурдностью их смысла, и откусываю кусок протянутого яблока. Стив довольно щурится, кусает тоже и опять тянет в мою сторону. И всё хорошо. Только длится оно не долго. У Дани звонит телефон. Я вижу имя вызываемого абонента, хочу попросить поприветствовать звонящего в иной манере, не как обычно, но не успеваю. Он принимает вызов, откидывается спиной на спинку стула и, протяжно выдыхая, здоровается. Стив на коленях вздрагивает, падает на пол, ударяясь лбом о выдвижной ящик стола, заходится в истерике. А мне становится так больно. Не так, как раньше. Не просто — проморгаться, вдохнуть и на выдохе вытолкнуть из себя этот спазм. В этот раз не помогает. В этот раз будто нож в сердце вонзают и прокручивают. А потом ещё раз. Достают, вонзают, прокручивают. Попеременно с истеричным воем, иначе этот плач охарактеризовать невозможно. Когда стёкла в прямом смысле начинают дрожать, а барабанные перепонки ещё немного и лопнут от оглушающего визга. Достают. Захлёбываясь в слезах, Стив тянется к Альбине, а я просто сбегаю. Выхожу в коридор, достаю пачку из куртки и на лестницу. Вонзают. Да когда же оно, блять, остановится-то? Прокручивают. Когда уже мой тромб, сука, оторвётся? Перед глазами не вид из окна подъезда, а зарёванный Стив с мокрыми колготками между ног. Паника в глазах Альбины. Скомканные слова извинений Дани. Я слышу, как из-за приоткрытых дверей квартиры шумит вода в ванной. Как Альбина ласково щебечет, отвлекая от истерики Стива, как он всхлипывает и тихо-тихо что-то отвечает. И курю. Наполняю лёгкие никотином большими глубокими затяжками, только бы сконцентрироваться на нехватке кислорода в лёгких и на пальцах, обжигаемых скуренной до фильтра сигаретой. Ещё. Ещё. Ещё. Опять боль в лёгких, нехватка кислорода, жжение в пальцах. Усердно стираю бегущие слёзы с щёк, заставляя себя вспомнить хоть что-то хорошее. В мыслях всплывает единственное светлое, тёплое и наше. Когда, лёжа на больничной койке, я прижимал к себе свёрток и, поправляя на голове чепчик, шептал, всматриваясь в спящее личико, то, что никогда не смогу сказать. Папа тебя очень любит, точечка. — Это какая? — Даня, бесшумно подобравшись со спины, становится рядом. Забирает сигарету, зажимая влажный фильтр между своих губ. — Пятая. Пятая, а нихуя. Нихуя внутри. Та же стягивающая грудь боль. Та же пустота. Ни малейшего облегчения. — Такими темпами лёгкие выхаркаешь… — Ну выхаркаю, и что? — Прости, ладно? Опять извиняется. За что прощения просит? За то, что правды не знал, насколько травмирован мой ребёнок в свои неполные три? За то, что вырвалось обычное, максимально безобидное и простое «привет, папа»? Отмахиваюсь. На каком-то автопилоте возвращаюсь в квартиру. Прикрываю дверь за спиной, заходя в комнату. Альбина сочувственно поджимает губы, прижимая к себе уже успокоившегося и явно засыпающего Стива. Я ложусь рядом, придвигаясь ближе, укрываю их поверх одеяла пледом. Осторожно скольжу ладонью по укрытому совершенству. Мой, но не мой. — Ты куришь… — тихо шепчет Аля. — Никогда бы не подумала… И вообще, что всё будет вот так… Эти раны никогда не заживут, но это ради него. — Останетесь сегодня? — игнорируя сказанное, спрашиваю о другом. — Он после душа, на улице ещё прохладно, даже если на такси ехать. Заболеть может. Завтра сварим ему кашу на завтрак. Даня повёрнутый на правильном питании. Крупы всегда есть и молоко… — Мне очень жаль, Давид, — Альбина перебивает. Тянется кончиками пальцев к моей щеке, пробегаясь по коже. — Правда… Перевожу на неё взгляд, только сейчас замечая покрасневшие и припухшие глаза. Тоже плакала. Тоже переживает. Моя маленькая девочка. Мой маленький сыночек. В голове щёлкает тот самый момент выбора. Разве я могу отнять у него то, к чему он привык? Нарушить привычный ему распорядок, где есть мама и сын? Разве могу?.. — У Стива очень хорошая и любящая мама. Мне продолжать не приходится, она сама понимает, о чём я хочу сказать. — А ты? Как же ты, Давидик? — Главное, что вы рядом, — шепчу прикрывая глаза, только бы не разрыдаться от горечи принятого решения. Вот она — моя пуповина. А я как нибудь свыкнусь со своим статусом «дяди». Расскажу Стиву правду чуть позже, когда он станет взрослее. Когда принять сможет, не впадая в визгливую истерику и панику, доводящую до мокрых штанов. Ближе двигаюсь, обнимая сестру за плечо, грудью вжимаясь в спину моего… Племянника. Я потерплю. Ничего страшного. Осталось только самого себя в этом убедить.

***

Сейчас

Любить кого-то так сильно, чтобы пожертвовать собой. Давид, в своё время, ушёл с головой в учёбу, после в работу, забывая о боли. Конечно, не забывая, но искусно делая вид. Поначалу было почти невозможно, но ко всему привыкаешь. И он впоследствии привык. Привык после университета и работы приходить домой к сестре, слыша звонкое и радостное «дядя пришёл». Привык называть сына племянником, видя счастье в разных глазах, смотрящих на маму. Привык сказки ему читать перед сном, гулять, на руках таскать. Привык выть ночами в подушку, ненавидя весь мир, а на утро вид делать, что всё хорошо. Привык быть один, когда Даня уехал к семье в штаты на неопределённый срок, оставив жить в его квартире, видя, как тяжело даются ночёвки с Альбиной и Стивом. Привык заглушать переживания долгими разговорами, общаясь по скайпу с единственным другом, или выплёскивать их в письмах, которые никто и никогда не увидит. Привык, что у его сына есть любящая мама, которую он до невозможности любит. — И Даню подговорил, да же? — растерянно хрипит Стив, хмуря брови. — Чтобы он вёл себя так, будто мы не знакомы были. А я как дурак в первую встречу, здравствуйте, я Стив, приятно познакомиться. Теоретически, в январе этого года, Стив знакомился с Даней в первый раз. Через пару месяцев после того, как Давид воссоединился с сестрой и сыном, Даниил экстренно уехал в США к родным на год, взяв академический отпуск в университете. После остался ещё на год из-за болезни мамы и вернулся в Россию только для того, чтобы закрыть сессию. Следом вернулся на вручение диплома. Каждый его приезд был расписан с точностью до секунды. Даня невозможно скучал по Стиву, но видел его только мельком, смазано и почти не общался. Времени не хватало категорически. Стив просто не мог его помнить. — И мне очень жаль, Стив, — так же растерянно отвечает Давид. Жаль, что он и подумать не мог, как отразится на душевном спокойствии его сына решение быть «дядей». Жаль, что и подумать не мог, что сделает Альбина, и какую подлость совершит Серёжа. Жаль, что вместо того, чтобы уже тогда, когда Серёжа узнал о Стиве, так не нашёл в себе мужества прийти и поговорить, глядя глаза в глаза, выясняя настоящую причину, почему у их ребёнка есть мама. Но нашёл в себе силы сделать то, что по итогу разрушило психику их сыну. — А чего тебе ещё жаль? — Стив со злостью бьёт рукой по столу, отвлекаясь от кипящей внутри злости на боль в ладони. — Все дети плачут! Все дети иногда писаются! Все! А ты… Из-за детских истерик, из-за какого-то дурацкого слова… — Слав! — Макс одёргивает зайчика, неосознанно повышая на него голос, но ни Стив, ни Давид не обращают на это внимание. Стив глазами впивается в опустившего голову папу, внутренне сжимаясь от вида разбившейся о поверхность стола влажной капли. А Давид принимает свой новый статус. Он просто дурацкое слово. — Я не то имел ввиду… Не то, что слово дурацкое, просто… — сконфуженно шепчет Стив, опуская ладони на колени, кончиками пальцев шкрябая ткань брюк. — Если ты сказал, что всё было хорошо, почему она всё равно отправила меня туда? Я не понимаю… «Потому что твой отец — ссыкливое ничтожество. Такое же, каким когда-то был я», — думает Давид, но сдержанно говорит другое. — У Альбины обнаружили рак, как я и говорил. Когда мы об этом узнали, лечение покрывала страховая, прогнозы были хорошие. Обнаружили очень рано. Я продолжал учиться, вышел в ординатуру, денег было немного, но хватало. Даня помогал, присылал лекарства из штатов. А когда случился рецидив, она пришла к Серёже. Попросить денег на лечение. Он сказал, что поможет, если она отправит тебя в школу для мальчиков-омег. Я узнал об этом тоже в январе. — Нахрена? — Макс губы кривит, осекаясь. — Зачем ему тащить Стива в школу? — Этот вопрос лучше задать ему, — устало протягивает Давид. — Я не могу отвечать за действия и мысли другого человека. Конечно мог бы. Мог бы сказать, что в душу Стиву нагадили из-за слепой ненависти и убеждения, что именно так Серёжа спасёт его от Давида. Из-за ненависти появившейся только потому, что когда-то чудовище вмешался в их жизни. И даже сейчас, находясь под слоем земли, Марк продолжает ломать судьбы. Портить жизнь. От него давно уже ничего не осталось кроме трухлявых костей, а его невидимая ладонь всё ещё сжимает горло, перекрывая доступ к кислороду. — А имя? — уточняет Максим один из немаловажных вопросов, ради ответа на который они сегодня приехали, и выдыхает, услышав сдавленное «тоже Серёжа». Он переводит взгляд на притихшего зайчика, пытаясь визуально оценить, насколько сильно его накрыло эмоциями, протягивая руку к голове. Пропускает между пальцев отросшие волосы, убирает один из локонов за ухо, сжимает челюсти до проступивших желваков, замечая блестящую от слёз скулу. Давид замечает тоже. — Я пытался оградить тебя от боли с момента твоего рождения, Стив. Он должен был действовать иначе. Не идти на поводу у чудовища. Не позволять отнимать единственное важное в жизни — сына. Не должен был уходить из дома. Он мог бы быть сдержаннее и так же, как когда-то, не оставлять попыток соответствовать требованиям, проглатывая оскорбления ради того, чтобы была возможность не бросать его. Мог бы обратиться за помощью в органы опеки. Мог бы вопреки крикам и страхам втемяшить в голову Стива, что он его сын. Но не смог. Из-за своего страха потерять эту тонкую ниточку доверия и призрачное воссоединение. Не смог лишить себя моментов, когда, приходя к сестре, получал самые крепкие объятия совершенства. После не мог, замечая, насколько Стив зависим от Альбины. Насколько привязан к ней. Он на горло себе раз за разом наступал, только бы видеть счастливого, а не бьющегося в истерике ребёнка. Но в конечном итоге и это потерял. — Правда пытался. — Получилось? — пустым голосом спрашивает Стив и морщится. Его опять накрывают неконтролируемые вспышки агрессии, которые он не хочет выплёскивать на рядом сидящего, но всё равно выплёскивает. Потому что больно. Больно от услышанного, от того, к чему привели чужие поступки и действия. От понимания, что в аду его запер родной отец. И от того, что пришлось пережить его второму папе. — Я хочу домой, Максим. Поехали домой, пожалуйста. Прямо сейчас. Макс молча кивает. Достаёт из кармана пару купюр, укладывая их рядом с пустыми стаканчиками из-под кофе. Выходит из-за стола, топя в себе желание попросить зайчика остаться, замечая насколько сейчас растерян Давид, но понимает, что просьба только подольёт масла в огонь. Он ведь обещал — уедут сразу, как Стив захочет. Вряд ли он действительно этого хочет, иначе бы уже сорвался на бег, прячась от опасности. Сейчас Стива беспокоит несдержанность в выражениях, и Макс это прекрасно видит. — Стив, прошу тебя… — умоляюще шепчет Давид. Он ведь столько ещё не рассказал. Не поделился ещё одной новостью, но замолкает, стоит только встретиться взглядами с Максимом. Смачивает пересохшее горло слюной, наблюдая как Стив в предплечье Максима впивается до побелевших пальцев, выходя из-за стола. Как сам Макс морщится, но ни слова не говорит. За него это делает Стив. — Я не хочу наговорить тебе то, о чём потом буду жалеть. Я не просто злюсь, я… — он запинается, судорожно облизывает губы и, не поднимая взгляда, продолжает приглушённо. — Слова не могу подобрать правильного, чтобы рассказать, что сейчас чувствую. Вы с мамой хотели меня обезопасить, и всё вот это вот, но не увидели самого главного — что разрушали мою жизнь. Она, потому что не сказала тебе, когда отправилась к Сергею Кирьяновичу. Сергей Кирьянович, который не просто отправил меня в школу, но ещё и имя зачем-то сменил! Как же это… Подло! Ты — потому что должен был сказать, что на самом деле ты мой папа, намного раньше. Пусть бы я ревел, пусть бы вопил, но я должен был знать, что у меня есть ты! А сейчас… Не звони мне, пожалуйста, не пиши. Я сам, ладно? Мне нужно… Нужно понять всё это. А после разворачивается на пятках, направляясь в сторону выхода, утягивая за собой Максима. Когда дверь за их спинами закрывается, Давид зарывается ладонями в волосы, несколько раз проезжаясь ногтями по коже, прокручивая услышанную просьбу. Ему просто нужно время. Давид терпел восемнадцать лет, сможет вынести и эту разлуку. Надеется только, что в этот раз она не затянется на годы, и его совершенство придёт к хоть какому-то решению раньше, чем Давид свихнётся окончательно. На столе вибрирует мобильник. Давид заторможено переводит взгляд на загоревшийся смартфон, после спешно смотрит в окно и ловит успокаивающую улыбку Максима в тот момент, когда рядом с ними тормозит такси. Внутренняя дрожь утихает от понимания, что шанс есть. Притупляется сообщением, выведенным на экране мобильника. Давид прикусывает губу до металлического привкуса во рту, когда машина трогается с места, в попытке отогнать от себя вспышку паники в животе, отзывающейся тоской, что это последняя встреча. Но если Максим понял, то и Стив поймёт. «Он тебя очень любит. Всё наладится. Не торопи сейчас. Мне звони если что». Когда-нибудь. — Думал, станет легче после разговора, — через некоторое время тишины говорит Давид и нервно выдыхает, когда сзади опять скрипит диванчик. — И про нас с тобой… — Мне кажется, или у кого-то острая потребность в успокаивающих объятиях? Давид на вопрос вымученно растягивает губы, изображая подобие улыбки, поворачивая голову вбок. У него не то что острая, у него необходимость настолько громадных масштабов, что если его сейчас не обнять, он свалится в подступающий приступ истерики. Едва Матвей присаживается рядом, он подаётся корпусом вперёд, вжимаясь грудью в грудь. Лёгкие наполняет до отказа ласкающим рецепторы феромоном, и выдыхает, позволяя себе хотя бы на мгновение расслабиться. — Легче обязательно станет, Дав, — Матвей ладонями скользит по напряжённой спине, проминая мышцы, подбородок опуская на плечо. — И про нас с тобой мы расскажем. Позже. Когда Стив по полочкам разложит в своей голове всё услышанное сегодня. Сомневаюсь, что он искренне смог бы за тебя порадоваться, расскажи ты ему о нас с тобой в завершение вашего диалога. Давид молча соглашается. — Он обязательно поймёт, — продолжает успокаивать Матвей, целуя в макушку. — Знаешь, я второй раз слушаю о твоей жизни, и как бы ни старался понять, не понимаю, как ты смог вынести весь этот ужас. — Сам знаешь, как, — невесело замечает Давид, ловя себя на очередном сомнении. Возможно, он опять допустил ошибку, не сообщив Стиву и Максиму, каким образом заглушал внутреннюю войну и испепеляющую собой агонию. Возможно, принял верное решение, о котором никогда не пожалеет, потому что больше всего на свете хочет, чтобы сын и его супруг считали Давида не бывшим наркоманом, а успешным и правильным человеком. Он и Матвею говорить не хотел, но… — А потом? — Давид ёрзает в объятиях, закидывает голову назад, заглядывая в серо-голубые глаза. — Когда опять потерял его, ты не рассказывал. Ты ведь не сорвался. — Врачебная практика. Повышение квалификации. Свои интерны, пациенты, — тихо перечисляет Давид. — Даня, в конце концов, вернулся в Россию. И его тотальный контроль, не позволяющий опять увязнуть. Матвей скользит ладонью от лопаток до поясницы, думая о том, что Дане нужно поставить памятник. За то, что помог в своё время. За то, что сохранил и уберёг. Он смещает ладони в сторону боков мужчины, ласково сжимает их, и возвращается обратно: по пояснице, спине и лопаткам. Разминает шею и затылок, до тихого-тихого сорванного выдоха. — Не знаю, что буду делать, если так и останусь просто глупым словом, — напряжённо и жалостливо выдыхает Давид, стыдливо прячась в шее. — Если опять его потеряю. Я просто не вынесу этого. Он ещё не привык, что моменты уязвимости не будут обращены против него, но, по крайней мере, старается. Старается делиться переживаниями, получая в ответ если не слова поддержки, то обязательно похвалу на его смелость быть настоящим. Искренним. Когда скинуть с себя маску непоколебимости, показать настоящие чувства или просто заплакать, находясь рядом с альфой, — не слабость, не стыд, не унижение. Сила. Сила, которую Давид обрёл не тогда, когда открылся Дане, будучи совершенно раздавленным, хмурым и закрытым парнем, а когда открылся Матвею, став уже взрослым и знающим себе цену мужчиной. — Всё никак привыкнуть не могу к тому, что за маской серьёзного Давида скрывается маленький, неуверенный в себе пессимист, — с мягкой улыбкой шепчет Матвей, губами касаясь виска. Давид возразить хочет, что сейчас это ни разу не слова поддержки, но не успевает и рта открыть, как слышит: — Прекрати насиловать свой мозг сомнениями, золотко. У тебя замечательный сын, и он уже заведомо простил тебя, называя папой. Ты ведь тоже слышал, правда? Давид отстраняется. Скидывает с себя нужные, но мешающие сейчас грамотно анализировать, руки и непонимающе смотрит в глаза напротив. Хмурит брови, по памяти воспроизводя все услышанные за сегодня слова. Вот Стив называет себя обстоятельством и смотрит затравленным зверем. Злится на Альбину, услышав, что она дала ему имя, но всё равно называет её мамой, Сергея — по имени и отчеству. Спрашивает, почему Давид не рассказал раньше. Вот… — Ты — потому что, должен был сказать, что на самом деле ты мой папа. Неопределённо, уклончиво, но назвал. — Я должен был знать, что у меня есть ты! Давид локтями опирается в стол, в ладони роняя лицо, и жмурится до цветных мушек перед глазами, усиленно растирая веки, наплевав на вставленные линзы. Он ведь мечтал об этом, бредил. Думал, что у него, наверное, от волнения вспотеют ладони, и быстро-быстро забьётся сердце, когда он услышит. Но… Ничего. Так крепко погрязший в переживаниях, он просто упустил этот момент. — Я так этого хотел… Пропустил мимо, а не через себя. — Ты очень устал, — Матвей пробегается костяшками по позвонкам, вкрадчиво продолжая: — Двойная смена. Ты опять спал урывками, и наверняка почти не ел, кроме того обеда, что я привёз, да? И разговор сложный. Ничего страшного, что ты что-то упустил. Второй раз ты не пропустишь. Матвей уже давно понял, что его взрослому мальчику порой необходимо разъяснять и озвучивать очевидные вещи, хотя бы этим снимая груз ответственности с плеч за мысли и переживания. Потому что сам Давид, так долго живущий с внутренней войной внутри себя, просто не может выделить что-то светлое. И пусть он фырчит, пусть отнекивается сколько угодно, но так или иначе, ему приятна эта забота и помощь. Главное не перегибать, позволяя и дальше ощущать себя самодостаточным, и успешным в карьере омегой. Таким, каким Давид стал, пройдя свою школу жизни. — Поехали домой, золотко, — Матвей придвигается ближе, оставляет поцелуй в районе лопатки, в неё же расписывая планы на вечер и будущее. — Зажжём твои любимые ароматические свечи, уложим тебя спать. И пока ты будешь отдыхать, я буду долго-долго обнимать, гладить по волосам и оберегать твой сон. А утром, или следующим после него, Стив обязательно позволит тебе опять быть рядом, верно? Вместо привычного «опять сюсюкаешься со мной?», Давид тихо шепчет: «Верно» — ведёт плечами, молча выпрашивая ещё один поцелуй. Матвей, улыбаясь, выполняет немую просьбу.