Кактус и Сорняк

Бывают дни, когда просыпаться не хочется особенно сильно, потому что впереди ожидает пусть даже одно, но жуть какое неприятное дело. Минхо оттягивал неизбежное как мог — но чему быть, того не миновать. Нужно идти за продуктами. Обычно Минхо ездит туда на велосипеде, но ночью, как назло, разбушевался ливень и превратил в грязное месиво и так ухабистую дорогу. Проще уж напялить резиновые сапоги и дойти своим ходом, чем тащиться на велосипеде и увязнуть где-нибудь вместе с ним. Минхо выходит на веранду и смотрит на улицу: небо хмурится, листья яблони беспокойно шелестят на ветру, а на деревянное крыльцо падают редкие, но крупные капли дождя, который все никак не может решить, хочет он идти или нет. Прямо как Минхо. Хотя, Минхо как раз-таки и не хочет, но выбора у него нет. Дурак потому что. Сам виноват, дотянул до того, что закончилась даже крупа. — Ну чего скуксился? — бабушка (той вообще никакие бури нипочем) возникает словно из воздуха. На самом деле, конечно, из теплицы. — Погода такая противная, а еще в магазин идти надо, — Минхо пытается состроить жалобную мину, но и сам знает, что это гиблое дело. — Ничего, не сахарный, не растаешь. Кстати, сахар тоже купи, мне уже в чай ложить нечего. — Погоди, дай я хоть запишу, а то забуду. — Ой, дырявая башка, что с тобой в старости будет? — бурчит бабушка. Минхо решает не шутить, что, может, и не доживет до этой пресловутой старости, потому что та не понимает подобных шуток. Вооружившись списком аж в десять пунктов, зонтиком и резиновыми сапогами, Минхо отправляется в путь. На велосипеде до магазина минут пять, пешком получится дольше. В деревне тише обычного. В такую погоду редко кто высовывается на улицу: даже дворовые собаки — и те не вылезают из будок и не провожают чужаков заливистым лаем. Сапоги с противным чавканьем проваливаются в свежую грязь, из-за чего ноги переставлять становится чуть ли не в сотню раз тяжелее. На улице хоть и пасмурно, но воздух влажный и горячий. Делаешь вдох, и кажется, словно легкие затянули в тугой корсет: дышать получается только вполсилы. Минхо закрывает глаза и на мгновение представляет себя с ведерком мороженого и в комнате с мощным кондиционером, но эта визуализация только давит на больное. Кондиционер — недоступная им с бабушкой роскошь. Да и ведерко мороженого — тоже. Бабушка иногда покупает Минхо самый дешевый пломбир в стаканчике. Стаканчик там — одно название, на вкус больше похож на вату, а не обещанную производителем хрустящую вафлю. Но Минхо всегда говорит бабушке, что это его самое любимое мороженое, а всякие эскимо в шоколаде чересчур сладкие, он такое не любит. Может быть, и правда не любит, — он такое, на самом деле, никогда не пробовал. Минхо вздрагивает, когда слышит, как сзади подъезжает машина и сигналит ему — видимо, чтобы отошел с дороги. Или же… — Кактус, садись, подвезу! Ну конечно. Куда без него? — Сам дойду. — Ну грязно же, неудобно. Тебе ведь тоже в магазин? Нам по пути. — Наши люди в булочную на такси не ездят, — Минхо все же поворачивается в его сторону, сам не до конца понимая, зачем это делает. Джисон высовывается из открытого окна: растрепанные волосы убраны назад солнцезащитными очками, на лице — неизменная ухмылка, а на руке — эпл вотч. Позер. — Ты же не смотришь кино, оно же для дураков. — Я такого не говорил, не перевирай. — А по-моему очень даже говорил. — Бабушка часто по телевизору смотрит, я рядом сижу. Чего пристал? — Ладно-ладно, извини, — Джисон глушит двигатель. — Ну так что, значит, не поедешь? — Нет. — А ты какие-нибудь другие слова знаешь, кроме «нет», «не хочу» и «не буду»? — Ага. «Отвянь», например, — Минхо, насладившись выражением полнейшего отчаяния на чужом лице, отворачивается, отходит с дороги и продолжает свое гордое — насколько это возможно в этих нелепых резиновых сапогах — шествие. — Противный ты такой, — Джисон произносит это с каким-то странным теплом в голосе, от чего Минхо становится не по себе. Чего удумал? — Буду ждать тебя на месте. И прежде чем Минхо успевает придумать какой-нибудь колкий ответ, «Ауди» сворачивает на соседнюю улицу и скрывается за чужим участком. На мгновение хочется отругать себя за бессмысленную гордость. Доехал бы с этим Сорняком, не обломался бы — зато сэкономил бы кучу времени и сил. Вчера же взял у него этот несчастный бутерброд — и ничего, никто не умер, вселенная не схлопнулась, жизнь продолжается. Но то было по необходимости. Если бы Минхо его не взял, этот сумасшедший вполне мог бы выкинуть его в реку. От одной только мысли об этом делается дурно: у них дома принято доедать все до последней крохи, даже если эти крохи уже не первой свежести. Джисон, видимо, воспринял вчерашнее как сигнал к дальнейшему наступлению. Но Минхо больше не собирается ему потакать. Как можно доверять человеку, который сначала смеется над твоим достатком (а точнее — его отсутствием), а потом играет в благодетеля? Он ведь наверняка играет. Но даже если представить, что это все искренне и Джисон просто сам не всегда понимает, что несет, и у него нет злых намерений, — то зачем все это? До конца лета осталось полторы недели. И как бы Минхо ни сокрушался о том, что время в деревне тянется удручающе медленно, даже по его меркам полторы недели — это совсем чуть-чуть. Обзаводиться знакомством или — еще хуже — дружбой на такие сжатые сроки — совершенно бессмысленно. Хотя с чего он решил, что Джисону нужна его дружба? Кому он вообще был когда-нибудь нужен, кроме собственной бабушки? Он просто глупый наивный дурак.

***

Продуктовый оказывается закрыт по техническим причинам. Вероятно, единственная продавщица ушла в технический запой. Когда вернется — тайна, покрытая мраком и самопальной водкой. Другое здесь не пьют — по религиозным причинам. Минхо ужасно не хочется ехать в единственный супермаркет за тридевять земель, но делать больше нечего. И есть тоже. Бабушка его прибьет. Сначала заставит съездить за продуктами, а потом прибьет за его безалаберность, и, в целом, будет права. Еще и этот Сорняк вышел из машины и стоит. Ждет. Смотрит. Хорошо, что дождь закончился, хоть и ненадолго. — Почему ты вечно ошиваешься там же, где я? — больше даже не вопрошает, а восклицает Минхо. — А может, наоборот, это ты меня преследуешь? — посмеивается Джисон. — Буквально каждая наша встреча происходит из-за того, что ты куда-то приходишь и нарушаешь мой покой. — Да? А что еще я нарушаю? Твой сон? Ритм твоего сердца? Можешь не стесняться, я никому не расскажу, — Джисон смеется, и его очень хочется в этот момент стукнуть чем-нибудь тяжелым. Из тяжелого у Минхо рядом ничего — только думы. Но ими он может нанести вред только самому себе, чем и занимается на регулярной основе. А Джисона вряд ли можно задеть грубым словом. — Тебе лечиться надо, — устало отзывается Минхо, крутит пальцем у виска и разворачивается, чтобы пойти домой. Здесь ловить нечего, придется все-таки ехать. — Я на самом деле просто хлеба хотел купить, но грех было тебя не подразнить, — признается Джисон. — Ты так смешно злишься. Минхо из последних сил держится, чтобы не сказать что-нибудь вроде «ты че, собака сутулая, совсем страх потерял?». Но уже даже сам понимает, что это все — напускное. Той слепой ненависти первой пары дней почему-то больше нет, как бы Минхо ни старался ее выцепить из глубин своего злобного сердца. Джисон раздражает, жужжит, как назойливый комар поздно ночью, но кого летней ночью удивишь комарами? — Я расстроен, что хлеба нет, — как ни в чем не бывало продолжает Джисон. Ему, видимо, не особо нужна ответная реакция — достаточно, чтобы просто были свободные уши, на которые можно насесть. — Хотел, знаешь, как в детстве: купить буханку и схомячить хрустящую корочку по дороге, — он мечтательно улыбается и облизывает губы, так словно успел во всех подробностях прокрутить эту сцену в голове. — Спешу тебя расстроить, но хлеб здесь жуткий. Завоз не каждый день, поэтому, чтобы он не заплесневел, его кладут в холодильник. Вся магия свежей корочки пропадает. — Отстой, — разочарованно вздыхает Джисон, но тут же оживляется: — В любом случае, можно гренки сделать. Еще потом сахарной пудрой посыпать, вообще вкуснее ничего не придумаешь. Бабушка раньше часто делала, а я сам хочу научиться. — Удачи найти сахарную пудру в радиусе ближайшей полсотни километров. — А я предусмотрительно из города привез. Так что если на днях нажарю, тебе принесу. — Что у тебя за маниакальное желание меня накормить? — Наверное, просто не знаю, как еще к тебе подступиться. Ну вот опять. Из-за его вечно шутливой манеры разговора Минхо понятия не имеет, серьезен ли он или просто валяет дурака. — Можешь для начала перестать быть такой занозой, например. — Я тебя чем-то обидел? — внезапно посерьезнев, спрашивает Джисон. Смотрит прямо, настойчиво, выжидающе. Становится не по себе от такого внимания. Первый порыв — съязвить и послать его куда подальше. Неужели не понимает? Неужели не помнит? Но чем больше Минхо об этом раздумывает, тем отчетливее осознает, что, возможно, все эти ничтожные моменты и правда помнит только он сам. Если Минхо начнет проговаривать вслух то замечание про старую футболку, ту фразу про водопровод, тот смех за столом, — это прозвучит глупо, мелочно и просто по-детски. Пусть даже и для него самого это никакие не мелочи: вся его сознательная жизнь только из них и состоит. Например, однажды (в тот короткий период, когда он учился в гимназии из-за очередного переезда) на одном из уроков английского они проходили тему «Путешествия». Учитель без какой-либо тени сомнения сказал, что каждый хоть раз летал на самолете. Минхо тогда огляделся вокруг, надеясь увидеть хоть один неуверенный взгляд, хоть одно растерянное лицо, услышать хоть одно возражение — но все согласно кивали. Будто летать на самолете — это так же легко и буднично, как ходить в магазин за хлебом. Вряд ли кто-то из его бывших одноклассников помнит этот урок и эту тему. А Минхо — помнит. Как помнит и множество других абсолютно непримечательных моментов, когда чувствовал себя не то что белой вороной — а вороной, у которой и вовсе нет и никогда не было перьев. — Какая тебе разница? — Минхо решает идти в ответное наступление. — Мне бы хотелось узнать тебя получше. — Зачем? — А что, во всем должен быть какой-то смысл? Мы же не в книжке, чтобы у каждого героя была мотивация и читатель обязательно в нее поверил. — Откуда тебе знать? Ты, наверное, в последний раз читал «Колобка» в детском садике. — Классная история, между прочим. Колобок — вообще практически классический Тарантиновский персонаж. — Я не знаю, кто такой Тарантино. — Это ничего, я вот до вчерашнего дня не знал, что у Тургенева есть что-то кроме «Муму» и «Отцов и детей». — Как же ты прошел собеседование в свой вуз, если там нужно было показывать свой кругозор? — С божьей помощью, если честно. Вывез по большей части на музыке, там препод тоже по этой теме горел, так что мне повезло. — Понятно. Минхо не поднимает головы и ковыряет большим пальцем ручку зонтика в надежде, что хотя бы так покажет свою незаинтересованность в продолжении диалога и его оставят в покое. Старания, разумеется, тщетны. — Я понимаю, что в это сложно поверить, но мне не хочется быть мудаком ни в чьих глазах. У меня специфические шуточки, и иногда я могу ляпнуть что-нибудь, не подумав, но я правда не со зла, — Джисон подходит чуть ближе — Минхо тут же инстинктивно делает шаг назад. — Извини, если как-то тебя задел. — Проехали, — Минхо кивает и разворачивается, чтобы закончить наконец этот свернувший в серьезное русло разговор. Но Джисон не дает уйти — осторожно цепляет двумя пальцами за ткань футболки и виновато моргает своими преданными и глупыми глазами. — А может лучше поехали? Вместе до Нивы? Я подвезу. Мне ведь тоже туда надо. В такую погоду добраться даже до другого конца деревни — целое испытание. А уж тащиться до остановки, ждать один несчастный пазик тысячу лет, который еще и окажется битком набитый такими же несчастными и толкающими друг друга людьми, — это и вовсе что-то из Данте. Да, точно, как раз пятый круг. Наверное, потерпеть компанию Джисона пару часиков — не худшая альтернатива. — Ладно, — Минхо старается не обращать внимания на то, как радостно загораются чужие глаза. — Только сначала надо бабушку предупредить, чтобы она меня не потеряла. — Да, конечно, мне тоже. Забираться в сверкающий чистотой салон в грязных резиновых сапогах и с мокрым зонтом — стыдно. Минхо пытается отряхнуть хоть что-то, но такие манипуляции здесь уже явно не помогут. Джисон почти сразу замечает его сконфуженность и уверяет: ничего страшного в грязи нет. Он, мол, сегодня вечером и сам собирается мыть машину, заодно ополоснет и резиновые коврики. Ну и хорошо: труд сделал из обезьяны человека, может, и этому Сорняку чем-нибудь поможет. Бабушка — от новости о том, что Джисон подбросит его до магазина, — приходит в неописуемый восторг. На мгновение даже кажется, что у нее на лице разглаживаются все морщинки, кожа очищается, спина распрямляется, и давление перестает скакать. Наверное, надо сделать некоторые неутешительные выводы, если бабушка так бурно реагирует на такую простую вещь как социальное взаимодействие Минхо. Интересно, а Лариса Евгеньевна тоже пришла в такой восторг? Спрашивать у Джисона как-то неловко, потому что сначала нужно к этому подвести. В итоге получится что-то вроде: «Моя бабушка чуть коньки от счастья не отбросила, потому что думает, что я с тобой подружился. А твоя как?» Минхо зачем-то переодевается в чуть более приличную одежду. Совсем не для Джисона. Просто на Ниве население побольше, чем десять старушек и три с половиной петуха. И Джисон, которого можно отнести в последнюю категорию. Джинсам уже года четыре, и только прошлым летом Минхо наконец перестал выглядеть в них, как огородное пугало, потому что одежду ему всегда брали на вырост. Штанины не лезут под кроссовки, и их даже не нужно подворачивать в десять тысяч слоев, чтобы не споткнуться. Наверх — та же черная однотонная футболка, в которой он ходил в гости к Ларисе Евгеньевне три дня назад. Кто-то скажет классика, бабушка скажет — для такого хрюнделя сгодится только черная одежда. Минхо оглядывает себя в зеркале, чуть взъерошивает влажные (от зонтика никакого толку) волосы и с досадой вздыхает. За окном слышится гул мотора. Минхо подходит к окну и украдкой выглядывает из-за шторы. Джисон вертит головой и беспокойно трет большими пальцами руль. Может, уже и пожалел, что предложил подбросить, но Минхо наигрался в гордость и, если честно, не готов потратить впустую целый день, чтобы добраться до проклятого магазина на другом краю земли. Довезет, не обломится. — Список взял? — осведомляется бабушка. — Взял, конечно. — А деньги? — И деньги тоже. Не суетись ты так. — Не умничай, балбес, — с этими словами Минхо получает щелбан — чисто символический, чтобы знал свое место и уважительно обращался со старшим поколением, а следом — два видавших лучшие времена пакета из «Пятерочки». — Ба, ну зачем? — А еду в чем нести собрался? — Ну там бы и купил. — Ишь миллионер нашелся. Дуй давай. И Минхо дует, грустно шурша всученными пакетами. Перед машиной он немного зависает, не понимая, куда уместнее сесть — вперед или назад? Но Джисон почти сразу замечает его заминку, тянется к переднему сидению и открывает дверь. На мгновение ужасно хочется ляпнуть что-нибудь ехидное, но, кажется, токсичный запас ехидства в организме закончился еще полчаса назад — очень некстати. Поэтому Минхо молча садится, пристегивается и отворачивается от Джисона, утыкаясь таким внимательным взглядом в окно, словно никогда не видел все эти пейзажи. Работает кондиционер: впервые за день получается вдохнуть полной грудью и не чувствовать себя так, словно проглотил кусочек лавы. — Давай пакеты назад пока брошу, чего ты будешь с ними сидеть? — аккуратно спрашивает Джисон, и Минхо снова не находит в себе сил сопротивляться: отдает и продолжает смотреть в окно. Машина заводится и наконец трогается с места. — Не против, если я включу музыку? — Твоя же машина, мне-то что? — бурчит Минхо. — Но я же не один еду. Не хочу, чтобы тебе было некомфортно. — Мне все равно. — Какой ты трудный, — бормочет под нос Джисон, но Минхо слышит. И не удостаивает эту реплику ответом. Он тут не пообщаться, а по делу. К тому же, ему и правда все равно: страстью к музыке он никогда не страдал. Может послушать что-нибудь на фоне, в основном — какое-нибудь старье, потому что современную пародию на музыку слушать решительно невозможно. От Джисона он ожидает услышать как раз что-то из второй категории: кальянный рэп, например. В его образ отлично вписалось бы. Но Джисон решает снова удивить, и Минхо с первых же нот узнает голос Фредди Меркьюри и песню «Somebody to love». — О, Квины, — не удержавшись, выпаливает Минхо. — Тебе они тоже нравятся? — явно обрадованный хоть какой-то положительной реакцией, спрашивает Джисон. — Они классные. — У моего друга был отчим — лютейший гомофоб. И очень этим гордился. Говорил, что не хочет иметь ничего общего с педерастами. Доходило до такого маразма, что он даже переключал канал или выключал фильм, если там где-нибудь играли композиции Чайковского. Ну а про Элтона Джона или Меркьюри я вообще молчу. — Сказочный долбоящер. — Не то слово! — восклицает Джисон. — И короче, мой друг, чтобы его позлить, постоянно включал Квинов на полную катушку. Я тогда часто бывал у него в гостях и наблюдал за этим цирком. И в итоге сам на них подсел. — Весьма своеобразная история любви, — хмыкает Минхо. А в голове набатом бьет: Джисон! Не! Гомофоб! Это, конечно, абсолютный минимум адекватного человека, но порой можно годами общаться с кем-то и бояться даже заговорить об этом. На таком новостном фоне совсем неудивительно. А тут Джисон берет и сам заводит такую неоднозначную тему, что невольно вызывает уважение. — И не говори, — Джисон на мгновение отрывается от руля и бросает взгляд на Минхо — ровно в тот момент, когда и сам Минхо решает сделать то же самое. Джисон улыбается той дебильной яркой улыбкой, на которую просто невозможно не залипнуть, и снова возвращает внимание дороге. К его чести: едет он настолько аккуратно, насколько это вообще возможно на размокшей от дождя грунтовой дороге. — А почему отчим «был»? Мама друга вовремя очнулась и бросила его? — спрашивает Минхо. — Да нет, это друг был. Мы сейчас не общаемся. А насчет отчима не знаю, но очень надеюсь, что так и есть. Мама у него крутейшая, явно заслуживает кого-то получше. — Понятно. Невозможно тянет спросить, почему он больше не общается с другом. Отчасти это банальное человеческое любопытство. Но еще — по тому, как человек говорит о старых друзьях и бывших партнерах, можно многое сказать о нем самом. — А почему вы… Хотя пофиг. — Ну нет, не дела, продолжай, — губы Джисона дергаются в кривоватой ухмылке. Чувствует, зараза, что заинтересовал. И открыто этому радуется. Ну ни стыда, ни совести. — Пофиг, сказал же. — Если тебе интересно, почему мы не общаемся, то он уехал в другой город. — И? — И все. А что еще? — Да мы вроде не в каменном веке живем. Интернет есть и все такое. — Какие интересные вещи ты мне рассказываешь, — Джисон смеется, за что получает локтем в плечо и смеется еще пуще. Минхо качает головой и прикусывает изнутри щеку, чтобы самому не засмеяться — ну какая глупость, они ведь даже не сказали ничего смешного, но у Джисона слишком заразительный смех. — Интернет — это классно, но нужно кое-что более важное — огромное желание сохранить связь. Видимо, это был не тот случай. На смену «Somebody to love» иронично приходит «Friends will be friends». Джисон тихонько подпевает — знает наизусть каждую строчку, и Минхо ловит себя на мысли, что был бы не против сделать музыку чуть потише, чтобы слышать его отчетливее. У Джисона красивый голос, и этот факт почему-то уже не удивляет. Конечно, он еще и красиво поет в придачу. Ну не человек — а главный герой аниме. Разговор о бывшем друге Джисона навевает воспоминания о том злополучном первом сентября седьмого класса, когда Минхо сломя голову несся в школу, потому что ужасно соскучился по лучшему другу. Видимо, у того тоже не было этого огромного желания сохранять связь. И ладно, черт бы с ним, Минхо бы понял: даже тогда, своим мозгом свежеиспеченного семиклассника. Но можно было хотя бы оставить записку? Позвонить на прощание? Хоть как-нибудь дать знать о том, что он уезжает и они больше никогда не увидятся? Конечно, обстоятельства бывают разные. Кому как не Минхо об этом знать — его самого три раза дергали из школы в школу и из города в город, не давая времени не то что на попрощаться — а хотя бы на просто сообразить, что вообще происходит. Вот только вряд ли у его лучшего друга было что-то похожее: родители пылинки с него сдували. Поэтому неутешительный вывод напрашивается сам собой: Минхо просто оказался не настолько важным и нужным, чтобы поставить его в известность. И уже тогда его это не удивляло. — Ты притих, — замечает Джисон спустя… а сколько времени прошло? Кажется, закончилась уже не одна и даже не две песни. Минхо привычно потерялся в мыслях: бабушка часто ворчит, что он «считает ворон». — Далеко еще? — Прилично. Дождь заряжает с новой силой, так что дворники лихорадочно прыгают из стороны в сторону, пытаясь хоть немного протереть стекла. Минхо, конечно, не говорит об этом вслух, но где-то очень в глубине души радуется, что все же принял приглашение Джисона, а не заупрямился и не поперся в такую погоду сам. — Расскажешь, от каких таких дум тоска набежала на чело твое? — Чего? — Минхо вопросительно хмыкает. — Ну ты просто классику постоянно читаешь, может, с тобой на таком языке лучше разговаривать, чтобы наладить контакт. — Так говоришь, как будто я пришелец какой-то. «Контакт наладить», блин, — Минхо рисует кавычки в воздухе. — Иногда так и кажется, — Джисон усмехается и, даже несмотря на возмущенное фырканье, продолжает: — Давай поиграем в три факта? Это когда ты говоришь о себе три рандомных факта, но один из них должен быть придуманным. Кто правильно угадал придуманный — выиграл. — А если угадали оба? — Тогда до победного, пока кто-нибудь не ошибется. — Победа чисто символическая? — Минхо спрашивает, хотя сам прекрасно понимает, что, будь все так просто, Джисон бы это ни за что не предложил. И странным образом эта идея не находит внутреннего сопротивления. — Ну вот еще, — на чужих губах появляется хитрая ухмылка. — На желание! — Ты загадаешь что-нибудь придурошное. — А ты по себе не суди, умник. Изо рта Минхо вырывается смешок — и он уже даже не хочет замаскировывать его под кашель. — Ладно, договорились. Кто загадывает первым? — На камень-ножницы-бумага. Джисон осторожно съезжает на обочину и останавливает машину. Вот настолько все серьезно, значит. Он поворачивается всем корпусом в сторону Минхо и с легкой полуулыбкой окидывает его лицо беглым взглядом. Быть центром внимания — особенно Джисонова — неуютно, но Минхо скорее выкинет ящик малины на помойку, чем хоть чем-то покажет это. Поэтому впивается в ответ таким же изучающе-серьезным взглядом и протягивает руку. Раз-два-три. Две пары ножниц. Раз-два-три. Две бумаги. Раз-два-три. Снова две пары ножниц. — Минхо, верни мне обратно мою извилину. — Было бы что возвращать! — хихикнув, парирует Минхо. В отместку в следующем раунде Джисон бьет его «камень» своей «бумагой» — теплая чужая ладонь на мгновение накрывает его кулак, посылая по всей руке стайку мурашек. — Ха! Вот так-то. Загадывай. И едва Минхо успевает осознать факт своего проигрыша, как Джисон заводит машину, и они снова на черепашьей скорости двигаются вперед. Минхо усиленно думает. Проигрывать совсем не хочется, ровно как и делиться чем-нибудь слишком сокровенным. Ему все еще неловко за вчера, когда в необъяснимом порыве выдал чуть ли не всю подноготную. Есть вероятность, что Джисон не придал этому никакого значения и не запомнил ничего, но Минхо даже сам в это не очень верит. Надо рассказать три факта: не слишком банальные, в меру интересные и ни в коем случае не отчаянно грустные. — Ну, тогда вот. Факт первый: я люблю собак больше, чем кошек. Факт второй: у меня никогда не было ни одной тройки в четверти ни по одному предмету. Факт третий: в детстве я хотел стать певцом. — Уф, — Джисон озадаченно качает головой и стучит пальцем по рулю. — А ты очень хочешь выиграть, да? — А ты время тянешь, чтобы отсрочить свой позор? — Мечтай, солнышко, — лицо Джисона озаряется широкой улыбкой, а Минхо ведет от этого непринужденного прозвища сильнее, чем он когда-либо себе в этом признается. — Первый факт — неправда. — Почему ты в этом так уверен? — Интуиция. Ну и закладка с котиками в книге Тургенева. — Ах ты ж блин, — Минхо с досадой хлопает себя по бедру. Он бы, конечно, мог сделать вид, что Джисон ошибся, но тогда перестал бы сам себя уважать. — Что, все? Я проиграл, получается? — Не, — Джисон бросает быстрый взгляд на Минхо, — так неинтересно. Давай я свои факты загадаю. Если угадаешь — ты выиграл. — Очень хочешь проиграть? — Интересно, какое желание ты мне придумаешь. Брешет — как пить дать. Наверняка ему просто хочется еще немного потрепаться и загадать какие-нибудь крышесносные факты, чтобы Минхо сидел, ломал голову и восхищался его изобретательностью. Позер — аж смешно. Но еще смешнее, что Минхо уже заранее в предвкушении, что такого эдакого ему может рассказать про себя Джисон. — Ну валяй, — как можно более холодно бросает Минхо. — Факт первый: у меня аллергия на кошек. Факт второй: я никогда не целовался. Факт третий: я уже год сижу на антидепрессантах. Вау. Ладно. Это, определенно, стоило дополнительного раунда. Про аллергию звучит довольно реалистично — такое сплошь и рядом. Про поцелуи… Джисон слишком харизматичный, чтобы к своему возрасту не уломать хотя бы одного человека поцеловать его. Но, с другой стороны, может, он бережет себя для кого-нибудь особенного? Минхо скорее поверит в это, чем в то, что у Джисона депрессия. Он выглядит бодрее и счастливее всех, с кем когда-либо общался Минхо. Да и правда: ну какие у него могут быть причины для хандры? Машину не того цвета купили? Или айфон не последней, а предпоследней модели? — Третий факт — неправда, — констатирует Минхо с той уверенностью, с которой сказал бы, что Земля крутится вокруг солнца. Вот только Джисон берет луну и помещает ее в центр вместо солнца, потому что говорит: — Нет, неправильный факт — второй. Я даже оскорблен, вообще-то. Неужели по мне кажется, что никто не захочет меня поцеловать? — Нет, просто… — Минхо собирается с мыслями, чтобы не ляпнуть чего-нибудь совсем уж грубого. Он, конечно, и сам понимает, что может быть тем еще засранцем, но у всего должны быть границы. — Просто по тебе не кажется, что ты какой-то… депрессивный. — Значит, таблетки работают, — Джисон подмигивает. Минхо тянет спросить что-то еще, но вопросы крутятся спутанным комком, как вещи в барабане стиральной машины. — Приехали. И правда — приехали. Нива — это такое небольшое промежуточное состояние между деревней городского типа и городом с деревенским духом. Ни рыба ни мясо, короче говоря. Несколько серых пятиэтажек с многочисленными ушами-тарелками для связи со спутниковым телевидением, детская площадка с одной ржавой качелей, песочницей без песка, хтонически мрачной инсталляцией из разрисованных автомобильных шин и распятыми на деревьях старыми мягкими игрушками да «Магнит» с аптекой — вот и все, что бог послал. Минхо не представляет, как люди живут здесь круглый год и не сходят с ума от местных пейзажей. Он, конечно, и сам живет в не ахти каком благоустроенном районе, но там хотя бы можно сесть на маршрутку и через пятнадцать-двадцать минут оказаться во вполне себе симпатичном и обустроенном для туристов центре. — Жуть, да? — словно читая мысли, комментирует Джисон. Для него это, наверное, и вовсе картинка из ночных кошмаров. — Бывает и хуже, наверное. — Ага, преисподняя. — Или твоя компания, — не выдержав, выпаливает Минхо, но последовавший за этим смешок несколько смазывает впечатление. — Пакетики свои не забудь, Кактус, — Джисон посылает ему шутливый воздушный поцелуй, от которого у Минхо нешутливо быстро сжимается сердце. Но пакетики он все же берет: бабушку удар хватит, если он потратит на них лишние копейки (хотя «лишних» денег у них в принципе не водится). В магазине никого — кроме скучающей кассирши и сонного охранника у входа. Джисон берет видавшую виды тележку, Минхо ограничивается корзинкой: им на оставшиеся полторы недели многого не надо. Макароны, заварка, печеньки к чаю, хлеб, сахар и еще кое-чего по мелочи. Джисон укатывается вместе с тележкой куда-то в другой конец зала, и Минхо со спокойной душой достает телефон и открывает калькулятор, чтобы записывать стоимость каждого товара и не оплошать на кассе (а то такое с ним уже бывало: та еще стыдоба). Бабушка дала пятьсот рублей и кучу мелочи, которую Минхо засунул не только в кошелек, но еще и часть рассовал по карманам. Теперь каждый шаг сопровождается задорным дребезжанием: ну не человек, а свинья-копилка. На кассе, к сожалению, обнаруживается Джисон. Минхо окидывает взглядом его тележку и тихонько вздыхает. Сыр, орехи, какие-то забугорные конфеты, которые непонятно как здесь оказались, — в общем, что-то на богатом. Заметив Минхо, он улыбается ему, и Минхо зачем-то отвечает ему тем же. Джисон даже бровью не ведет, когда кассирша озвучивает космическую сумму — только небрежно проводит банковской картой, а потом складывает купленное в пакет и отходит в сторону, чтобы дождаться Минхо. Минхо же, в свою очередь, внимательно смотрит за цифрой на кассовом аппарате. Макароны почему-то пробивают не за ту стоимость, что была указана на ценнике. Сердце пропускает несколько ударов; жаль, что не от переизбытка чувств, а по такой прозаичной причине. К счастью, на общую сумму это не слишком влияет, и Минхо даже так укладывается в бюджет. Джисон, абсолютно не реагируя на, впрочем, весьма вялые возражения, забирает у Минхо пакет (второй оказывается ненужным) и убирает в багажник. А потом достает что-то шуршащее из своего пакета и протягивает Минхо. — Это что? — Это мороженое. Его едят. — И зачем? — Просто так. Не будь таким трудным. Скажи «спасибо» и ешь. — Спасибо, — бурчит Минхо и наконец позволяет себе разглядеть, что ему вручили. Ну разумеется, и мороженое Джисон ест выпендрежное — «Магнат» с шоколадным трюфелем. Это вам не вафельный стаканчик без вафли в стаканчике. Минхо ни разу не ел такого вкусного мороженого, еще и в такой идеальный момент — после дождя, когда дневной зной, наконец, немного отступил, давая место вечерней прохладе. И все равно не может не царапнуть мысль о том, как Джисон уже не первый раз его кормит, а Минхо не в состоянии ответить тем же. Оно ведь так и должно работать: ты — мне, я — тебе. В голове крутится миллион и один вопрос. Почему Джисон так добр к нему? Что от него хочет? В чем подвох? Но еще есть и другие вопросы. Например, почему у Джисона депрессия? Как так вышло, что он буквально живет той жизнью, о которой Минхо не смеет даже мечтать, и все равно несчастлив? Может, брешет? Хочет внимания? Хотя так себе повод, конечно. Надо бы не строить дурацких догадок, а спросить прямо. Но насколько вообще вежливо поднимать такие темы и расспрашивать о таких личных вещах? На ум почему-то приходят строчки из Есенина: «Успокойся, смертный, и не требуй правды той, что не нужна тебе». С другой стороны, Джисон сам начал этот разговор. Может, как раз и хотел поговорить об этом. Может быть, Минхо — идеальный для этого вариант, потому что они друг другу никто. А изливать душу всегда проще незнакомцам. — Я должен тебе желание, — произносит Минхо неожиданно для самого себя. — Ого, чего это ты вдруг сам об этом заговорил? — Джисон надувает губы — и это смотрится вдвойне комично из-за остатков шоколада в их уголках. Минхо прикладывает некоторое (большое) количество усилий, чтобы не потянуться вперед и не стереть их кончиками пальцев. — Не люблю быть должным. — Я придумаю что-нибудь. Постараюсь до завтра. Договорились? — Договорились, — Минхо даже не находит в себе сил поспорить — хотя бы просто из вредности. А затем забирает у Джисона обертку от мороженого и под слегка обалдевший (видимо, от первого проявления заботы) взгляд выбрасывает в мусорку у магазина. Не хочется казаться совсем уж сволочью в чужих глазах. Может, правда, зря так взъелся на него с самого начала? Может, стоит дать ему шанс? Наверное, нет ничего страшного в том, чтобы скоротать оставшиеся полторы недели не в одиночку. К тому же, Джисон вроде и в самом деле старается не быть таким уж надоедливым Сорняком, как в первые пару дней. Сварливый таракан в голове бурчит, что Минхо слишком быстро сменяет гнев на милость и обзаводится ненужной привязанностью. Но затыкается в ту же минуту, когда видит обращенную Минхо теплую улыбку, от которой тот обомлел еще в первую встречу. По дороге обратно в деревню Минхо просит включить музыку: «Поставь что-нибудь из своего любимого». Тот включает Земфиру, и у Минхо в голове возникает еще один некомфортный вопрос. Посреди пути Минхо замечает, что Джисон даже под музыку утомился от монотонного вождения, и вовлекает в разговор: «Так ты что, правда книжек не читаешь или просто выпендривался?» А у дома принимает пакет, который Джисон достал для него из багажника, и говорит: «Спасибо тебе большое. Правда». И с удовольствием наблюдает, как щеки Джисона окрашиваются очаровательным румянцем.