Кактус и Сорняк

Очередной смятый лист календаря летит в пластмассовое мусорное ведерко. И если раньше Минхо мысленно отсчитывал дни до возвращения домой и предвкушал тот момент, когда двузначное число наконец превратится в однозначное, то сегодня цифра девять — а ровно столько дней осталось до конца каникул — приносит непонятную глухую тоску. Минхо списывает это на страх перед выпускным классом: шутка ли — на кону целое будущее. Да, может, он слегка драматизирует, но учителя пилят мозг экзаменами уже чуть ли не с начальной школы. «Вы ничего не знаете, вы ни на что не способны, вы все завалите, вы умрете нищими в канаве». Сложно не поддаться всеобщей панике. К тому же, у Минхо вариантов и правда не слишком много: сдать хорошо и поступить хоть куда-нибудь на бюджет, или не сдать и… Ну вот как раз тот вариант с канавой. …Да, определенно, он просто уже заранее тоскует именно из-за этого сладкого, как бабушкина рисовая каша с несколькими ложками сахара, ощущения свободы, которое приносит лето. — Рыбонька, к тебе там пришли. И кого только принесло в такую рань? Очевидно, кого… Семь часов! Ладно Минхо — он-то за лето уже привык просыпаться ни свет ни заря, делать дела по дому и в огороде, а потом досыпать недоспанное где-нибудь минут за сорок до обеда. А этому зачем так рано подскакивать? Сердце Минхо предчувствует что-то неладное, поэтому начинает колотиться чуть быстрее обычного. Только поэтому. — Проснись и пой! — бодрый голос Джисона бьет по ушам похлеще петушиного кукареканья. Минхо морщится и садится на ступеньку у двери в веранду. — Убавь звук, бога ради. Джисон присаживается рядом, звук убавляет, но все равно весь так и хлещет активностью. Интересно, можно ли его одурачить, как попугайчика: накрыть одеялом, сделать вид, что наступила ночь, и заставить спать. Минхо издает смешок, что не укрывается от Джисона. Который, видимо, принимает это за радость от их встречи и улыбается своей начищенно-самоварной улыбкой. — Дело к тебе есть. — Ну разумеется, — устало вздыхает Минхо. — Эй, а может, я просто уже успел по тебе соскучиться? Минхо скептически изгибает бровь, поджимает губы и всем своим видом как бы говорит: мой хороший, кого ты пытаешься… — Ну ладно, шутки в сторону, — Джисон делает драматичную паузу, и на мгновение Минхо успевает вообразить какие-то невероятно страшные сценарии того, что же от него может требоваться. Помочь спрятать труп? Пожертвовать свою почку? — У меня не получается завести газонокосилку. Минхо давится смехом: то ли из-за того, насколько нелепой оказалась реальность, то ли из-за мысленной шутки о том, что Джисон не заводит даже садовую технику. — Каждый может обсмеять чужое горе, — обиженно бормочет Джисон. — А какая у вас газонокосилка? — Ну, какая? Нормальная вроде, отец в прошлом году покупал. — Да мне не это интересно. Я имею в виду, она электрическая или…? — Слушай, ты мне какие-то сложные вопросы задаешь. Пойдем, и сам посмотришь. — А что мне за это будет? — А что хочешь? — Джисон поворачивается всем корпусом к Минхо и вызывающе дергает уголком губ — так, что просто невозможно не обвести его взглядом. Горячий утренний воздух как-то особенно сильно обжигает легкие. — Сто тысяч миллионов. — Ведро малины? — По рукам. Минхо не гордится тем, насколько легко его можно купить, но, с другой стороны, мало кто устоял бы на его месте. От цен на малину в магазинах с ума можно сойти, и даже бабушки-торгашки на рынке уже в край обнаглели и задирают цены до неприличия. Минхо тысячу раз просил посадить у них на участке хотя бы кустик малины, но у бабули с этой ягодой, видимо, какие-то личные счеты. «С этой малиной возни выше крыши. А ты вон даже яблочки доесть не можешь», — неизменно ворчит она. Минхо пытается возразить, что к яблокам он в целом никогда не питал большой любви, но его возражения пропускают мимо ушей. Так что за малину можно и немного поступиться гордостью. Хотя не то чтобы он слишком сильно через себя переступает: Джисону после вчерашней поездки в магазин хочется помочь и просто так. Закрыть хотя бы один долг, получается. До дома Ларисы Евгеньевны идут молча. Минхо делает вид, что усердно о чем-то думает и совсем не замечает, как на него периодически посматривают. Надо было не лениться и помыть голову с утра, а то ходит, как чучело огородное. Джисон же выглядит так, как будто придерживается двадцатиступенчатой бьюти-рутины: чуть отросшие черные волосы на вид кажутся мягкими и шелковистыми; улыбка — белоснежная, словно он только что вышел из кабинета стоматолога после профессиональной чистки; лицо — гладкое и без единого лишнего пятнышка, кроме маленькой милой родинки на щеке. То есть, конечно, обычной родинки. Разве могут родинки быть милыми? Что за мысли такие? Зря Минхо не слушает бабушку и не носит головной убор: солнце напекло и расплавило последнюю извилину до состояния розовой лужи. Брошенная косилка обнаруживается прямо у ворот. Минхо не шибко разбирается в технике, знает самый минимум, но с триммерами и газонокосилками ему не раз приходилось иметь дело. Пожилые соседи уже не в состоянии самостоятельно обходить большие участки, так что Минхо помогает им периодически за чисто символическую плату. Джисон подходит к несчастной машине, дергает ручку стартера, и, очевидно, ничего не происходит. — Ну вот, смотри! Чего ей надо? — А на чем она работает, как ты думаешь? — Не знаю… На аккумуляторе, может, каком. Батарейка села? — А вот этот бак тут тогда зачем? — Минхо подходит ближе, открывает топливный бак и, ожидаемо, обнаруживает, что там пусто. — А. Ой… Это что ли для бензина? — Что ли для него. Сконфуженный Джисон неловко прокашливается и удаляется в сторону своей машины — очевидно, за топливом. Господь всемогущий, и этот человек отучился на права! Если вообще, конечно, отучился, а не просто воспользовался родительскими деньгами… Минхо тут же одергивает себя: он вчера успел лично убедиться, что Джисон водит очень аккуратно. Минхо мнется на месте, пока Джисон заливает горючее, а затем с ликованием заводит многострадальный аппарат. Он уже даже разворачивается, чтобы пойти домой, но его тут же останавливает теплая ладонь на плече, которая зачем-то задерживается дольше, чем необходимо для простого привлечения внимания. — Ты куда? — Да я тут уже вроде как не очень нужен. — Нужен! — с жаром восклицает Джисон, и Минхо понимает, что контекст у этого высказывания довольно безобидный, но все системы внутри останавливаются на короткое мгновение — мозг перестает обрабатывать информацию, сердце — качать кровь, а легкие — поглощать воздух. Только глупые уши вспыхивают и тут же остывают. — Зачем? — Составь компанию, я так не люблю делать что-то в одиночку. — Но мы ведь даже поговорить не сможем, эта махина будет шуметь дай боже. — Да неважно. Мне хватит просто ощущения, что кто-то есть. Минхо проглатывает так и рвущийся наружу вопрос, почему он просто не попросит Ларису Евгеньевну посидеть с ним, и даже чувствует что-то вроде гордости. Быть нужным приятно — пусть даже в таком крошечном и незначительном моменте. Минхо забирается с ногами на лавочку у дома, прижимает колени к груди и кладет между ними подбородок. Щурится от обжигающего нос солнца, но не находит в себе сил да и желания спрятаться в тень. Впереди целая осень, зима и кусочек весны с длиннющими черными ночами и короткими хмурыми днями — еще успеется побыть в тени. Раскатистый грохот косилки раздражает меньше, чем ожидалось; запах свежескошенной травы приятно щекочет нос. Минхо жадно ловит этот уходящий кусочек лета — дышит, облизывает обсохшие губы, будто пытаясь попробовать душистый аромат на вкус, трет слезящиеся на солнце глаза. Так хорошо — и так отчаянно грустно, что нельзя остаться здесь навсегда. Трава уляжется, запах напитает воздух и перестанет ощущаться так остро, солнце сядет — и лето пройдет. Вот уже прямо сейчас проходит. Тишина ударяет по ушам мощнее, чем рев газонокосилки мгновением ранее. Разморенный задремавший Минхо распахивает глаза: Джисон выглядит довольным — словно не траву покосил, а победил страшное чудовище и вызволил принцессу из самой высокой башни. — Доброе утро, страна, — беззлобно усмехается он, подходит ближе и треплет Минхо по волосам. Это дерзкое действие еще пару дней назад вызвало бы негодование и поток проклятий в чужую сторону. Теперь Минхо вяло отмахивается и радуется, что его улыбку не видно, потому что лицо спрятано за коленями. — Ты хоть кремом от солнца помазался? — Да нужен он мне сто лет. — Нужен, конечно. Мы с тобой еще на речку сегодня пойдем, — говорит Джисон так, словно это общеизвестный факт. — Когда это мы успели договориться? — Прямо сейчас. — Но мне надо бабушке… — Все нормально, я тебя у нее отпросил на весь день. Она сама сказала, что только рада тебя куда-нибудь сбагрить и побыть в тишине и покое, — интонация Джисона шутливая, словно он не видит в этом ничего обидного. И Минхо уже тоже давно должен был привыкнуть к колючим фразам бабушки, за которыми, на самом деле, ничего не стоит. Она буквально тот человек, который в один момент говорит, что внук утомил ее своим клекотом, а в следующее — продает последнюю куртку, чтобы купить ему азбуку. Метафорически выражаясь. Но Минхо все равно постоянно обижает такое отношение. Поступки — это важно, но слова важны не меньше. «В начале было слово», а не импульсивное закладывание в ломбард фамильного золота, чтобы купить единственному внуку что-нибудь вкусное. — Но я не настаиваю, — Джисон, как будто чувствуя, как напрягся Минхо, пытается спешно вернуть прежний комфорт. — Я просто подумал… — Да нет, я за, — отзывается Минхо, правда тут же добавляет: — Но сначала малина. — Уговор есть уговор, — довольный Джисон забегает в ворота, но вспомнив о брошенной косилке, возвращается и сконфуженно тащит ее за собой. Минхо ждет: Джисона, прогулки до реки и… что еще? Ах да, малину. Почему он вспоминает об этом в последнюю очередь? Почему так быстро поддается чужому очарованию? Разве жизнь не дала ему достаточно знаков, что сближение чревато болью и потерей? Как минимум, на примере его мамы. Мама после неудачного брака с его отцом (тот ушел за хлебом, когда Минхо было пять, и больше никогда не возвращался, оставив ему на память лишь корейскую фамилию, от которой одни проблемы) поставила перед собой цель найти нового мужа, чего бы ей это ни стоило. Бесконечные свидания вслепую, анкеты на сомнительных сайтах знакомств, корпоративы на работе, посиделки с друзьями и знакомыми — она, кажется, перепробовала все возможные и невозможные варианты. Иногда это работало, и на какое-то время в их с Минхо жизни появлялся новый персонаж. Первые пару раз он даже пытался запомнить их имена, но вскоре они стали меняться с такой поразительной частотой, что Минхо больше не видел в этом смысла. Менялись персонажи, менялись машины, на которых они приезжали, и сладости, которые они привозили, чтобы задобрить его. Так что в какой-то момент Минхо мысленно стал называть их Зефиром-в-Шоколаде, Мятным Пряником, Воздушным Шоколадом, Шоколадной Пастой и все в таком духе. Какое-то время все шло прекрасно, а потом оказывалось, что Зефир женат, Пряник держит притон, Шоколад страдает от наркотической зависимости, а Паста не брезгует поднять руку на женщину, «чтоб знала свое место». Минхо знает это все потому, что мама раз за разом находила в его лице личного психолога, родственную душу, лучшего друга — в общем, кого угодно, кроме сына, которому в десять лет совсем необязательно было знать все эти подробности. Хорошо, что она теперь далеко, хотя даже на расстоянии порой умудряется загрузить его своими проблемами. А Минхо устал быть для нее всем тем, кем быть не должен, потому что ее избранники с этим систематически не справляются. Видимо, тяжелые мысли слишком явно отражаются на его лице. Джисон садится и аккуратно касается плеча. — Устал? — Да я же даже ничего не делал, — Минхо фыркает и на автомате немного отодвигается, но все же косится в сторону и замечает, что за то время, пока он тут предавался унынию, Джисон успел не только нарвать ему ягоды, но и сходить в душ. Взгляд невольно обводит несколько капель, что медленно стекают по загорелой шее и ключицам — сегодня на нем опять майка-безрукавка, обтягивающая стройную фигуру. Минхо не пялится — просто объективно оценивает чужую красоту. — Тебе, — Джисон протягивает ему ведрышко из-под майонеза, доверху наполненное малиной. — Хотел больше, но сейчас уже не сезон, у нас только один куст такой поздний. В голове еще свеж эпизод недавнего ужина в чужом доме, унизительной реплики и смеха над его манерами — но Минхо все равно не сдерживается, захватывает горстку и закидывает в рот. Ягода уже, конечно, не такая свежая и вкусная, какой была в июле — его тогда тоже Лариса Евгеньевна угощала, — но Минхо рад и такой. — Ты бы помыл ее хоть, мало ли там какие червяки водятся. — Сразу видно, дитя каменных джунглей. Ну подумаешь, белок лишний. Ты, вон, кофе из автомата пьешь? — Ну, горячий шоколад пью. — А там практически наверняка обитают тараканы. Идеальная среда для размножения. — Понятно, больше не буду, — Джисон строит брезгливую гримасу, а Минхо, немножко испортивший его день, довольно хихикает. Нечего тут умничать. — А ты малину любишь? — Люблю. — Тебе там еще останется что-нибудь? — Нет, — Джисон смеется, но, замечая встревоженность Минхо, быстро добавляет: — Не переживай, я если захочу — в магазине куплю. А. Ну да. Эти люди, которые могут позволить себе что-нибудь вкусное за десять тысяч миллионов денег. Минхо даже не понимает, как идентифицировать, что он сейчас почувствовал. Ничего особенного не произошло, его никак не унизили… И все равно это ощущается так, словно ему невольно напомнили о его месте и о том, как это бывает в другом мире, куда ему закрыт доступ. Очередная мелочь, на которую никто бы не обратил внимания, — но не он. Абсолютно нелепо, потому что с этим ничего не сделаешь. Нельзя ведь сказать человеку: «Пожалуйста, перестань напоминать мне о том, что у твоей семьи есть деньги, а у моей нет, а то мне обидно». Он просто глупый обидчивый ребенок. Немудрено, что у него нет друзей. Да, он сам давно решил ни с кем не сближаться, но был ли хоть кто-то, кто выказывал желание сблизиться? За последние несколько лет Джисон — по какой-то абсолютно неведомой причине — первый и единственный. — Пойдем на речку? — предлагает Джисон, вырывая Минхо из начинающейся закручиваться самоуничижительной воронки. — Купаться? — Не, давай просто посидим, я украду что-нибудь поесть. Снова его маниакальное стремление откормить Минхо! Но отказать — язык не поворачивается. Можно признаться хотя бы самому себе, что, даже несмотря на мелкие триггеры, которые порой ловятся в обществе Джисона, находиться с ним рядом по-странному комфортно. К тому же, Минхо всегда был ужасно любопытным, а Джисон — внешне кажущийся открытой книгой — на самом деле, ощущается, как… Ну вот как детектив, в котором сначала все легко и очевидно, что убийца дворецкий, но чем дальше его читаешь, тем больше понимаешь, что все совсем не так просто, как казалось на первый взгляд. Картинка нагловатого балабола и баловня судьбы разбилась об разговор о гомофобии, об упаковку антидепрессантов и о признание в том, что ему некомфортно оставаться в одиночестве. Что сделало его таким? Что еще в нем скрыто? Что он нашел в Минхо, раз так упорно (и успешно, что уж греха таить) добивается его расположения? — Тогда я могу украсть у бабушки плед. — Шаришь, — Джисон подмигивает и в следующее мгновение исчезает за воротами.

***

— Чисто с художественной точки зрения «Брат» — качественное кино. Дух времени хорошо передан, картинка интересная, персонажи колоритные, вот это все. Но я клянусь, каждый раз, когда встречаю кого-нибудь, у кого «Брат» — любимый фильм, это код красный, надо бежать! Распаленный любимой темой Джисон — зрелище увлекательное. Пропадают все его ухмылки и смешинки, руки летают, рисуя в воздухе причудливые картины, глаза горят, и, кажется, все вокруг притихает, чтобы прислушаться к его страстному монологу. — Но все равно фильмы про неоднозначных персонажей нужны, — продолжает Джисон. — Искусство — продолжение жизни, а в жизни даже у самых хороших людей бывают неприятные стороны. И это не проблема создателя, что люди начинают идеализировать вымышленных ублюдков. — Это не только с кино, так всегда было, — вклинивается Минхо. — Слышал же про эффект Вертера, например? — Неа. Странным образом Минхо не находит в себе желания подколоть Джисона из-за того, что он чего-то не знает, и хотя бы таким образом продемонстрировать свое превосходство. Еще три-четыре дня назад он бы ликовал от такой возможности. — Гёте написал «Страдания юного Вертера», и там главный герой совершил суицид из-за несчастной любви. И после выхода этой книги последовала внезапная волна похожих суицидов среди молодых людей, которые, видимо, тоже терзались из-за неразделенной любви. — Вот дебилы. Жить бы и жить. — Так говоришь, как будто это легко, — Минхо смотрит на Джисона в упор, пытаясь поймать в его выражении лица что-нибудь новое и незнакомое. Джисон обожает говорить о чем угодно — кроме самого себя. Жуть как хочется спровоцировать его, растормошить, заставить раскрыться хоть чуть-чуть. — Кому как, — Джисон пожимает плечами, загребает горстку орехов и закидывает в рот. Жует, надувая сразу обе щеки, и в этот момент он как никогда похож то ли на белку, то ли на бурундука. Минхо не должен так сильно с этого умиляться. — А тебе — как? — Могло быть полегче. Сам понимаешь — таким, как мы, здесь не очень просто живется. Минхо зависает. Очень сильно зависает. Джисон сейчас… Вот прям об этом? Вот так просто? Откуда у него такая уверенность, что и Минхо… тоже? Он, конечно, и правда тоже, но такая дерзкая догадка должна ведь хоть на чем-то базироваться. Неужто Минхо настолько очевиден? Что его выдает? Вдруг это и другим заметно? Может, еще и поэтому его чураются. Что же это… — Ты о чем? — дрожащим голосом спрашивает Минхо. — О национальности. А о чем же еще? Ну да. А о чем же еще? Господи, какой же он тупой. — Эй, ты чего бледный такой? — Джисон тянет руку в его сторону и осторожно касается щеки кончиками пальцев. — Все нормально? — Нормально, — Минхо качает головой (тело как будто нарочно само противоречит его словам), отстраняется от прикосновения, утыкается взглядом в плед, замечает торчащую нитку и подцепляет ее ногтем. Джисон тоже молчит, и чем дольше тянется молчание, тем некомфортнее становится атмосфера. Поэтому Минхо решает вернуть разговор в более безопасное русло и спрашивает: — А что, в центре разве не более прогрессивный народ? — Да вроде как должен быть. Но вот мы с отцом в Питере две недели не могли найти нормальную квартиру, потому что все хорошие варианты сдавались только славянам, — Джисон грустно усмехается. — Некоторые отказывались разговаривать, когда отец просто, блин, представлялся. — Может, у них плохие ассоциации с вашей фамилией? Ну, знаешь, татаро-монгольское иго, обида за предков славян, которые подчинялись ханам. Вот и пытаются восстановить историческую справедливость. Джисон заходится звонким смехом, который вызывает у Минхо ощущение, словно ему на живот высыпали корзинку с котятами. — Ладно, тогда все претензии снимаются, повод весомый. — Само собой. — А ты… Ну, часто с таким сталкиваешься? — осторожно спрашивает Джисон. — Да не то чтобы очень. В младших классах дразнили, конечно, но сейчас всем уже как-то пофиг друг на друга. А больше я никуда и не хожу. — Что, прям совсем никуда? — Ну, в магазин разве что. — А в кино? В кафе? Должны же вы с друзьями куда-нибудь выбираться. Ну или просто с приятелями хотя бы. Минхо устало выдыхает. Дружить значит периодически проводить вместе время не только в рамках дома или социального института, который вас объединяет. Друзья — это встречи, поездки и вылазки. Друзья — это дорого. И «просто приятели» — тоже. Один раз за тебя могут заплатить, второй раз вы можете выбрать условно-бесплатное место, но на третий всем начинают надоедать отговорки в духе «у меня нет денег». Ведь в их мире можно просто попросить денег у родителей. Как объяснить это Джисону и стоит ли вообще утруждаться — непонятно. Раздражает, что тема вновь и вновь сворачивает в болезненную сторону. Джисон чувствует его дискомфорт: — Я сказал что-то не то? — Нет. Да. Наверное? Это сложно. — Я вроде не очень тупой, можешь попробовать объяснить. — Оно тебе надо? — Надо! Я же не хочу, чтоб тебе было неприятно в моем обществе. — Мне не неприятно в твоем обществе. — Вау, всего пару дней назад я даже в самых смелых фантазиях не мог представить, что услышу это от тебя, — Джисон ухмыляется и игриво тыкается плечом в плечо Минхо. — Ой, знаешь что? Я передумал, ты тот еще Сорняк, — Минхо отстраняется, хмурится, хотя на лицо лезет предательская улыбка, которую едва получается остановить. — У тебя и прозвище для меня есть? — Джисон сияет пуще прежнего. — Получается, мы — Кактус и Сорняк. Классный дуэт, мне нравится. — Нравится быть надоедливым Сорняком? — Но если бы я им не был, мы бы сейчас не сидели с тобой здесь, — голос Джисона звучит чуть серьезнее, и это сводит Минхо с ума. Он чувствует себя сумасшедшим, который видит то, чего нет, ищет какие-то двойные смыслы в бессмысленном, и смущается всяким глупостям. И все же спорить с Джисоном снова не хочется, ведь он прав. Диалог с Джисоном ощущается как напряженная игра в настольный теннис — ни на секунду нельзя отвлечься, поэтому наступившее молчание не напрягает и дает немного отдышаться. Может быть, молчать на природе чуть легче, чем молчать дома, потому что тишина здесь не такая оглушающая. В траве трещат кузнечики, ветер ласково щекочет уже начинающие желтеть листья, в речушке плещется немногочисленная живность. Джисон жует бутерброд с ветчиной, хрустит аккуратно нарезанными кусочками огурца, а в какой-то момент Минхо слышит, как ему придвигают открытый контейнер с еще одним бутербродом. В этот раз он решает пропустить этап отказа и ответных угроз скормить еду местным несуществующим крокодилам, поэтому бормочет «спасибо» и принимает угощение. У бабушки бы, наверное, случился второй инфаркт от такой невоспитанности, ведь по ее заветам никогда и ни за что на свете нельзя соглашаться сразу, если кто-то что-то тебе дает. Даже если оно тебе надо и очень сильно хочется. Обязательно ломайся, упрямься, сопротивляйся до последнего, и только после третьей или четвертой попытки все же вручить тебе что-нибудь, можно и согласиться. А иначе подумают всякое! Например, что попрошайничаешь, или что тебя дома не кормят, или еще какую-нибудь такую околесицу. К тому же никогда нельзя забывать золотое правило: услуга за услугу. Покормят тебя — нужно будет покормить в ответ. Подарят что-то — срочно вручай ответный подарок. Все в лучших традициях рыночных отношений. Минхо, честно говоря, бесят подобные убеждения. Если бы у него была возможность дарить кому-нибудь подарки или угощать чем-то, то он бы делал это вовсе не потому, что ждал бы взамен такого же. Ему бы просто было приятно сделать что-то доброе для человека. Наверняка ведь многие действуют из подобных мотивов. Но семейные установки передаются как наследственные заболевания — избавиться от них практически так же сложно. Поэтому Минхо ест бутерброд, а в голове невольно щелкает переключатель с цифры два на цифру три — ровно столько раз он принимал еду от Джисона, если не считать тот несчастный кусок торта (от него он формально все же отказался). — Но вообще я серьезно, — произносит Джисон, продолжая диалог с только одному ему известного места. — А? — Ты говори, если вдруг что не так. Я не всегда понимаю, где сказанул лишнего. Это очень похвальный уровень саморефлексии, и Минхо мысленно добавляет Джисону пунктик в список его достоинств. Не то чтобы у него вообще есть такой список — это так, условное. Но если бы все правда было так просто и если бы все на свете можно было решить словами! Мир бы, наверное, стал гораздо более приятным местом. И жуткая зияющая дыра загонов в его голове — тоже. Минхо понимает, что, наверное, да, в теории лучше прямо сказать, когда какая-то случайная фраза его триггерит. Но на практике придется объяснять еще и почему, а это даже мысленно звучит унизительно. И все же Минхо находит силы, чтобы сказать: — Спасибо, я это ценю. — Ваш звонок очень важен для нас, оставайтесь на линии, — механическим голосом выдает Джисон. — Ну хоть не послал, уже приятно. — Ой, да ладно тебе. Ты сам-то… — Минхо тормозит себя, но Джисон будучи Джисоном цепляется за сказанное, подается чуть вперед, загорается любопытством, и его сразу становится так много, что хочется залезть под плед, на котором они сидят, и сделать вид, что его тут нет. — А я-то? — Забей. — Нет-нет, Минхо, договори, пожалуйста! — Ты… Да я почти ничего о тебе не знаю. — А тебе интересно? — Общение так работает, что… — Да плевать я хотел, что и как работает. Тебе самому хочется узнать меня поближе? — Зачем бы я тогда сидел сейчас здесь? — За бесплатным бутербродом. — Как же ты бесишь, — Минхо легонько толкает Джисона, но тому много не надо — он тут же валится на плед и заходится в звонком смехе. Он зажмуривается, когда смеется, и лучики морщинок сплетаются вокруг его глаз, создавая ощущение, что на его лице загораются сразу два солнца. Отсмеявшись, Джисон произносит: — Я не умею кататься на велосипеде, как тебе такой факт обо мне? — Прям совсем не умеешь? — Неа. — И как так вышло? Решил не мелочиться и сразу начать с машины? — Да не знаю. Я в основном на скейте всегда гонял, там все просто и понятно: встал и поехал. А на велике меня пытались пару раз научить, но нифига не получалось, и я забил. — Так быстро сдался? — подначивающе спрашивает Минхо. Необычно, Джисон создает впечатление того, кто будет биться до последнего, а не опустит руки при первой же неудаче. — Я люблю трудиться там, где у меня есть потенциал. А тут его, видимо, нет. — Но это же просто велосипед. От тебя же не требуют становиться чемпионом мира по велоспорту. — Ну, это спорное утверждение, — Джисон нервно усмехается. Если бы Минхо был его психотерапевтом, прямо сейчас он бы записал в свой блокнот что-нибудь из разряда «тут порыться поглубже» или «защитная реакция, смех». Или о чем там вообще пишут психоаналитики в своих страшных блокнотах? Минхо решает действовать аккуратно, но в меру, чтобы не дать Джисону ускользнуть от темы еще раз: — Что, кто-то все-таки требует? — Скажем так: мягко настаивают не тратить время на то, что не приносит пользы, и на что я не пригоден. Родителям надо, чтобы я им соответствовал. — А какие они у тебя? Минхо настолько привык к тому, что в его жизни родителей нет и по сути практически никогда не было, что слышать, как кто-то другой говорит о своих — весьма необычно. Возможно, немножко грустно. — Ой, сложно описать. У отца два высших, свой бизнес и куча знакомых и друзей по всему миру, а мама — примерная домохозяйка, как из старых американских ситкомов. Инстаграм ведет, клуб какой-то у нее, что-то там про женскую гармонию и все такое: у нас дома раз в месяц заседание, куча незнакомых женщин сидят, пьют вино и разговаривают о бесконечном вечном. Я даже иногда специально на кухню спускаюсь поесть в то время, когда они в гостиной засиживают, чтобы подслушать. — И как, преисполнился в своем познании? — О, еще как, — Джисон усмехается и выглядит уже чуть более расслабленным, чем пару минут назад. Хоть и очевидно, что тема для него не самая легкая и приятная. — Ну и в общем, мне желательно не выбиваться из этой красивой картинки: вредных привычек не иметь, не экспериментировать со внешностью, не увлекаться глупостями. Да меня в принципе и не тянуло на это никогда. — И что, пока получается им соответствовать? — Ну, почти. Например, свистящая фляга не совсем вписывается в картинку. Я еле убедил маму сводить меня к психиатру, но для нее депрессия — это просто грустинку словил. А отец в принципе до сих пор об этом всем не знает. Но ему и не надо. Спасибо, что денег дает и не особо контролирует, куда я их трачу. — Ого… — Минхо не находит, что можно сказать, чтобы не оскорбить ненароком чужих родителей, но идеальный образ Джисоновой семьи, который он успел построить у себя в голове, рассыпается в пыль. Идеальность тут действительно только внешняя. Даже грустно, насколько это все стереотипно. — Тебе не сложно скрывать это? — Есть и более страшные вещи, которые я от них скрываю, — Джисон беззаботно подмигивает, и в голове Минхо проносится даже не подозрение, а абсолютная уверенность в том, что он прекрасно знает, какую «страшную вещь» Джисон имеет в виду. — Ну что, я немного утолил твое любопытство? Едва ли. Оборвал на самом интересном месте. Что будет дальше? Кто злодей? Есть ли он вообще? Что им движет? — Спасибо, что поделился, — произносит Минхо, решая не отшучиваться и не лезть в душу глубже, чем ему позволяют. Потому что чувствует, что поделиться даже такими крупицами информации далось Джисону совсем не так просто, как тот пытается изобразить. — Ерунда, — отмахивается он. — Тут еще орехи остались, будешь? — Подожди, у меня все еще кое-что не укладывается в голове. — А? — Джисон замирает с полупустой упаковкой кешью и вопросительно, даже немного испуганно смотрит на Минхо. — Не уметь кататься на велике — это непростительно. Давай научу? — Ой нет. — Это совсем несложно! — Наглая ложь! — Чистая правда! Ну Джисон, — Минхо подается вперед, не глядя, кладет ладонь на плед и натыкается на чужую коленку. И почему-то не сразу убирает руку. Спустя пару секунд Джисон отвисает первым: роняет на плед упаковку и рассыпает оставшиеся орехи, а Минхо вслед за ним отстраняется и принимается нервно засовывать пустой контейнер для еды в смятый целлофановый пакетик. — У меня даже нет велосипеда, — произносит Джисон. Его голос звучит чуть тише обычного. — У меня есть, — Минхо поднимает голову, приободряюще улыбается и получает робкую улыбку в ответ. — Я об этом пожалею. — Это заботы будущего Джисона.

***

Джисон выглядит таким испуганным, словно перед ним не велосипед, а огнедышащий дракон. С тремя головами. Который на его глазах топчет своими лапищами его любимую машину. — Ты драматизируешь, — говорит Минхо, вывозя велосипед на дорогу. В городе на асфальте, конечно, было бы гораздо проще научить его кататься. Но с другой стороны — если научить его здесь, то в городе его уже вообще ничего не испугает. — Я передумал. — Нет, не передумал. Джисон открывает и закрывает рот, видимо, так и не найдя, что можно возразить на такую категоричность. Минхо загорелось научить его даже больше, чем, наверное, самому Джисону. Пусть это будет хоть какая-то благодарность за вчерашнюю поездку и за эти постоянные попытки его накормить. — Давай сначала ты мне на своем примере покажешь, а я посмотрю. — Если хочешь просто попялиться на меня, так бы и сказал, — выдает Минхо и тут же мысленно бьет себя по голове. Он что, попытался сейчас пофлиртовать? К счастью, Джисон не воспринимает это слишком серьезно: в конце концов, у него самого такой расслабленный стиль общения, что никогда не поймешь — шутит он или действительно хочет подкатить к каждому, с кем разговаривает, будь то Минхо, кассирша в магазине или соседский кот. Минхо ненавидит такой тип людей, потому что всегда воспринимает все близко к сердцу и не понимает, где заканчиваются шутки, а начинается реальная симпатия. А теперь он сам туда же? Катастрофа. — Может, правда хочу? — Джисон ухмыляется, но его игривое настроение улетучивается в миг, когда Минхо всовывает ему в руки руль и взглядом указывает сесть на велосипед. — Что, прям садиться? — Нет, можешь встать на голову и покукарекать, если тебя это настроит на нужный лад. Но потом все равно придется сесть. — Ужасно, — констатирует Джисон и, наконец, после всех кривляний и расшаркиваний садится на седло и крепко цепляется руками за руль. От напряжения у него на шее вздулась вена, а сморщенный лоб поблескивает испариной. — Расслабься, — Минхо похлопывает его по плечу, — поставь ноги на педали и начинай крутить. Джисон продолжает цепляться за руль так, словно от этого зависит вся его жизнь. Ноги медленно движутся вперед, и велосипед начинает ехать. Минхо идет рядом, придерживая двумя руками за руль и за раму, ощущая, как на каждой кочке вздрагивает Джисон. — Какой ужас, какой ужас, — бормочет Джисон, — я сейчас упаду. — Я держу, никто не упадет. — Моя самооценка уже. — Это ее проблемы. Полчаса и три круга от начала до конца улицы спустя Джисон перестает делать вид, что его вот-вот настигнет неминуемая гибель, хотя все еще не позволяет Минхо отпустить раму и попробовать прокатиться самостоятельно. Минхо это совершенно не устраивает, поэтому он прибегает к многовековой хитрости и потихоньку сам начинает отпускать раму — сначала все еще делает вид, что крепко держит, затем убирает одну руку, а в какой-то момент — когда Джисон отвлекается на разговор — отпускает и вторую. И Джисон едет — уже совсем самостоятельно. Замечает не сразу, а когда замечает, вой поднимается на всю деревню: — Какой ты коварный! Вот так тебе и доверяй свою жизнь! А если бы я упал? — Но не упал же! И едешь, — Минхо довольно улыбается, останавливается наконец и машет удаляющемуся Джисону рукой. Того ведет, он едет какими-то странными зигзагами, но еще полчаса назад он не мог даже так. Минхо так гордится собой, словно вырастил олимпийского чемпиона, а не научил этого оболтуса кататься на велике. — Лицо попроще сделай, — орет Минхо, когда Джисон едет обратно. Но тот так сильно сосредоточен на дороге, что даже не может улучить момент и ответить ему что-нибудь ехидное. Как же чудесно: найден действующий способ заставить Хан Джисона замолчать. Сделав еще пару контрольных кругов и неудачно попытавшись поездить с одной рукой на руле (вечный выпендрежник), Джисон все же останавливается рядом с Минхо и протягивает ему… ромашку. — Это что? — Благодарность, — Джисон лучезарно улыбается, и Минхо не остается ничего другого, кроме как принять этот несчастный цветочек и аккуратно положить в карман. Шутки ради можно будет засунуть ромашку меж страниц в томике того же Лермонтова и засушить — как вечный кусочек этого августа. Жаль, с чужой улыбкой нельзя сделать то же самое. День пролетает гораздо быстрее обычного, или Минхо просто не до конца успел осознать, что лето подходит к концу, и с каждым днем все раньше небо окрашивается в градиентные причудливые полосы, а приглушенный солнечный диск медленно и устало прячется за линию горизонта. Минхо, живущий в городе на первом этаже и прямо напротив серой бетонной стены, редко улучает момент, чтобы встретить закат. Да и в городе закаты совсем не такие: стесненные кирпичными коробками, заглушенные монотонным гудением двигателей, спрятанные в потоке людской суеты. Здесь же каждый вечер рождаются неповторимые произведения искусства на бесконечном, раскинувшемся над головой полотне. — Спасибо, что возился сегодня со мной, — мягкий голос вырывает из наблюдения за небом. Точно — он ведь все еще не один. — Прости, я завис немного, — растерянно отзывается Минхо, указывая взглядом на закат. — Ничего, я понимаю, — Джисон улыбается так, словно правда понимает. А смотрит почему-то совсем не на закат. — И не за что. У тебя отлично получалось! — Да ладно, из меня жуткий велосипедист, — Джисон смеется. — Но мне все равно понравилось. Иногда правда приятно поделать что-то, в чем ты абсолютно ужасен. — Ты на себя наговариваешь, — возражает Минхо. — Но я рад, что тебе понравилось. — Тогда до завтра? — интонация хоть и вопросительная, но все равно звучит больше как утверждение. И Минхо это, как ни странно, совсем не раздражает. Даже наоборот: ему уже сейчас интересно, что принесет для них следующий день. Пойдут ли они опять на речку? А может, вообще в соседнюю деревню? Будет ли Джисон опять пытаться накормить его? Узнает ли Минхо о нем что-нибудь новое? А еще — Джисон так и не придумал для него желание. — До завтра. Вот бы завтра скорее наступило.