Кактус и Сорняк

— Сегодня с баб Шурой на кладбище поедем, — объявляет бабушка, едва Минхо успевает продрать глаза. Информация абсолютно бесполезная, но он кивает головой и плетется в огород, чтобы умыться и почистить зубы. А вслед ему раздается: — Так что давай шустрее, и покушай как следует, а то изголодаешь. Минхо застывает на месте, когда до него наконец доходит суть происходящего. Ну конечно же его потащат за собой, чтобы отдать честь мертвому деду, которого он в глаза никогда не видел. Ему ведь это жуть как необходимо — иначе сам помрет от чувства невыполненного долга. Может быть, это характеризует его не с лучшей стороны, но ему правда не очень понятно, зачем тащиться по жаре на раздолбанной шестерке баб Шуриного мужа к черту на кулички ради… А ради чего? У Минхо и так осталось невыносимо мало времени, чтобы насладиться последними летними деньками и, ладно уж, даже новым и на удивление приятным знакомством. — Ну-ну, не стой как истукан, — бабушка подходит сзади и с озорным хохотом шлепает метлой по заднице. Удивительно веселое настроение для предстоящей поездки. Впрочем в таком возрасте даже поездка на кладбище с подружкой — целое приключение. А уж если в этом участвует Минхо — то главное событие месяца. Хотя Минхо, бывало, пробовал вытащить бабушку на обычную прогулку: чтобы пройтись по парку, съесть хотя бы то же дешевое мороженое в стаканчике, посидеть на лавочке и подышать свежим воздухом. Но ей такой досуг кажется пустой тратой времени. Если совместное времяпрепровождение — то, непременно, с пользой: поход в магазин, уборка дома, поездка на кладбище. Увлекательнейшая программа. — Я только до Джисона добегу, скажу, что сегодня не смогу с ним встретиться. — Как же я рада, что вы все-таки сдружились! — И ничего мы не сдружились, — отчего-то смущенно бормочет Минхо. И бежит сломя голову сообщить Джисону, чтобы тот не ждал его понапрасну. Остановившись перед воротами, Минхо вдруг задумывается о том, что теряет время даром. Может, это вчерашнее «до завтра» было простым проявлением вежливости, а он напридумывал себе всякого. Но если все же не напридумывал, Джисон, наверное, расстроится, когда обнаружит, что Минхо уехал на весь день и не предупредил об этом. Другой вопрос, почему его вообще стали так сильно тревожить чувства человека, которого даже приятелем можно назвать с натяжкой. Да, они приятно проводили время последние пару дней, и от первоначального раздражения уже почти не осталось ни следа, но тихий противный голос рассудка не перестает нашептывать, что зря он это все. Что скрывается под «этим всем» — не совсем ясно. Голосу рассудка следует сходить на курсы ораторского мастерства. Или Минхо — к мозгоправу. Ставни закрыты, но Минхо все равно тихонько стучится костяшками пальцев по спрятанному от солнца окну и мысленно решает подождать пару минут и уйти. Даже если никто не выйдет, его совесть будет чиста: он хотя бы попытался. Но за воротами слышится стремительное чавканье резиновой подошвы об еще влажную от утренней росы траву. Раздается щелчок замка, дверь открывается, и перед Минхо предстает Джисон. Он впервые видит его таким растрепанным и не прифрантившимся: со следом от подушки на щеке, с опухшими после сна глазами и гнездом на голове. Минхо, слегка залипший на заспанном Джисоне, торопливо отводит взгляд в сторону и тараторит на одном дыхании: — Слушай, прости, что я тебя в такую рань разбудил, просто хотел предупредить, что сегодня встретиться не получится, бабушка тащит на кладбище, а это обычно растягивается на весь день, и я понятия не имею, когда вернусь, и в общем, вот. Джисон интенсивно моргает, пытаясь воспринять обрушившийся на него поток информации. А затем, с небольшим запозданием, его лицо расплывается в желтозубой улыбке. — Очень мило, что ты решил меня предупредить. — И ничего не, — бурчит Минхо больше про себя, чем вслух. — Но если все же освободишься к вечеру, забегай. Может, например… — Джисон делает паузу, размышляя о чем-то. Или просто пытается сформулировать мысль, что происходит несколько медленнее обычного. — Посмотрим на звезды. — Посмотрим, — тут же отвечает Минхо, но потом поспешно добавляет: — Не в смысле, что «посмотрим посмотрим». А в смысле, что «увидим». То есть, «может быть, посмотрим, смотря в каком я буду состоянии». — Хорошо, я в любом случае буду ждать. — Я пойду. — Удачи! Минхо уносится как можно быстрее, чтобы не ляпнуть еще какую-нибудь глупость. С каких пор он стал таким мямлей?

***

Как ни странно, но ожидание вечера — чуть ли не единственное, что помогло Минхо не слететь с катушек. К своеобразной бабушкиной манере общения он за много лет уже почти привык, но когда с ней в наборе идет ее сварливая подружка и еще более сварливый муж этой подружки, — пиши пропало. Минхо за этот день наслушался о себе столько, что хватит на несколько жизней вперед. Он и тощий, как смерть, и бледный, как поганка, и недружелюбный, как страны Европы по отношению к России. Не человек — а мозаика всех смертных грехов и недостатков. Но самое раздражающее даже не это. Баба Шура, по ее словам, не запоминает все эти «непонятные забугорные» имена, поэтому называет Минхо так, как ей удобнее — Мишей. Если бы Минхо был чуточку наглее, то спросил бы, можно ли называть ее не баба Шура, а Карга Старая — ему так тоже было бы гораздо удобнее. День тянулся, как пространные описания природы в романах Толстого. Ужасно несправедливо, что хорошее пролетает мимо — едва успеваешь моргнуть и осознать, а вот такие дни, наполненные неприятными эмоциями, длятся бесконечность. Домой возвращаются к вечеру. Солнце уже ушло на заслуженный отдых, в угольно-черном небе заговорщически перемигиваются первые звезды, напоминая Минхо о предложении Джисона. Дождался ли он его или уже лег спать? А может… Подойдя к воротам, Минхо замечает воткнутый меж досок, аккуратно сложенный в несколько раз лист бумаги, который оказывается запиской. «Подходи к одиннадцати, если не устанешь. Буду ждать. Сорняк :)» Минхо качает головой, с трудом подавляя улыбку. Сворачивает записку в изначальное состояние и засовывает в карман. Он смертельно устал, по правде говоря. Но еще он ни разу не смотрел на звезды в чьей-то компании. Да и в своей тоже: космос никогда его особо не привлекал. Точки да точки, луна да луна — не такое уж большое разнообразие. Вот то ли дело закаты! Наверное, стоит отпроситься у бабушки: вдруг она проснется ночью, не обнаружит его в комнате и забьет тревогу. Но если отпрашиваться, значит, придется объяснять, куда это он намылился в такое время. Почему-то совсем не хочется рассказывать — куда. Даже в голове это звучит слишком слащаво. А бабушка и так уже записала Джисона чуть ли не в его лучшие друзья. Не стоит подливать масла в огонь, ведь это все равно не продлится долго. Так что Минхо чувствует себя немножко преступником, когда дожидается, пока бабушка уснет — благо, долго ждать не приходится, — переодевается из пижамы в уличное, берет подмышку старенький плед и осторожно выходит из дома. — Все-таки пришел, — даже в темноте видно, как загорается радостью лицо Джисона, и Минхо невольно улыбается в ответ. — Плед принес. — И я тоже вытащил, — Джисон усмехается. — Ну ничего, на один сядем, другим накроемся. — Мы здесь останемся или на речку? — Нет, в этом никакого веселья. Я тут один холм заприметил, оттуда вид красивый. Туда и поедем. Минхо думает, что в этом нет никакого смысла. Звезды все равно везде одинаковые: что на речке, что на холме, что в Питере, Берлине или каком-нибудь Чикаго, — хотя бы какое-то равноправие. Но вслух, конечно, не говорит и спрашивает лишь: — А это далеко? — Боишься, что отвезу тебя куда-нибудь в лес и сотворю ужасные вещи? — Сомневаюсь, что есть что-то ужаснее твоих шуток, — парирует Минхо: внешне абсолютно непроницаем, но внутри очень горд собой, потому что Джисон в ответ на это лишь очаровательно смеется. Очевидно, понимает, что Минхо больше не считает его занозой в заднице, иначе его бы сейчас здесь не было. Но Минхо нужно держать лицо, а Джисон по какой-то причине принимает правила этой игры.

***

С холма открывается вид на всю деревушку. Спящие дома с шиферными крышами похожи на спичечные коробки; только в паре окон все еще горит тусклый свет — наверное, какая-нибудь соседка-старушка не может уснуть и смотрит всякие глупости по ящику. Здесь тише, чем в самой деревне, потому что деревьев поблизости практически нет, и ветер — вместо шершавой предосенней листвы и сухих ветвей — колышет лишь пустоту. И волосы Джисона: он постоянно пытается убрать их за ухо, но непослушная передняя прядь все равно тут же возвращается к привычному месту на лбу. Они сидят близко — так близко, как никогда прежде. Минхо сваливает все на плед, которым оба укрываются. Ну а как иначе? Ночи в конце августа не щадят и напоминают о том, что лето уже на последнем издыхании. Минхо пытался отсесть чуть подальше, чтобы не касаться Джисона, но плед то и дело спадал со спины, и пришлось бы постоянно придерживать его одной рукой, так что проще было сдаться и сесть рядом. Они соприкасаются сразу в нескольких точках — коленками, локтями и периодически взглядами. Последнее — тяжелее всего в такой близости. А они ведь, кажется, хотели смотреть на звезды. — Что-то мне неловко немного, что я тебя позвал и даже ничего интересного не придумал, — Джисон усмехается, но этот смешок звучит несколько нервно. — Хотел сначала что-нибудь про созвездия в интернете почитать и тебе потом рассказать, а связь весь день какая-то паршивая была. — Ты не должен меня развлекать. «Потому что мне комфортно, даже когда мы просто молчим» остается подуманным, но не высказанным вслух. — Выехать из деревни, забраться черт знает куда посреди ночи — и все ради того, чтобы просто посидеть в тишине? — Тебе не нравится сидеть в тишине? — Нет. Мне кажется, что это из-за меня, и всем неуютно. — Но тут больше никого нет, кроме меня, — хмыкает Минхо. — И мне нормально. — Точно? — Точно. Джисон не выглядит убежденным. Слышится, как он рвет травинку и крошит на мелкие-мелкие кусочки, словно не зная, куда деть руки и самого себя. Минхо впервые видит его таким уязвимым, и в сердце вспыхивает острое желание защитить и успокоить. — Хочешь, я тебя чем-нибудь развлеку, раз ты такой трусишка? — И ничего я не трусишка! — воинственным тоном возражает Джисон. А потом осторожно добавляет: — А чем развлечешь? — Могу стихи почитать. Хотя бы так просветишься, — Минхо говорит об этом с шутливой и легкой небрежностью в голосе: то ли чтобы не показать собственного энтузиазма, то ли чтобы не дать понять, что заметил чужой дискомфорт и таким нелепым образом пытается его заглушить. — А ты прям наизусть знаешь? — Ну да. А что в этом такого? — Да я просто кроме «Бородина», которое выучил в пятом классе, нифига не помню. Вроде много чего учил, даже как-то на пятерки рассказывал, а потом забывал сразу после урока. — Потому что оно тебе не надо, это нормально. Не каждому нравится поэзия. — А тебе чем нравится? Минхо делает глубокий вдох. Спросить у него об этом, все равно что спросить у птиц, почему им нравится парить в небесах. Для Минхо поэзия — больше, чем просто красиво сложенные буквы. Для него поэзия — то место, где можно найти укромное убежище и ответы на все вопросы мироздания. Поэзия — это больше, чем жизнь или смерть, это необъятная Вселенная. Поделиться этим с кем-то все равно что поделиться кусочком своей души. И Минхо почему-то решает поделиться. — Ну, во-первых, это просто очень красиво. Парой строчек можно нарисовать живой и выразительный образ, а не расписывать абзацами, как в прозе. А во-вторых, и тебе, наверное, это будет ближе — сила ритма. Ритм и в прозе тоже важен, но в стихах — особенно. Это целое искусство, это своеобразная музыка. И здесь каждое слово должно быть на своем месте. — Из-за рифмы? — Не только. Можно сказать, например: «Я боюсь тебя потерять», а можно — «тебя я потерять боюсь» или, — Минхо запинается на мгновение, потому что даже боковым зрением чувствует на себе чужой внимательный взгляд, — «я боюсь потерять тебя». В первых двух случаях акцент на действии, а в последнем — на человеке, которого лирический герой боится потерять. По-моему это очень завораживает. — Ого, я об этом никогда не задумывался, — голос Джисона звучит серьезно, даже немного удивленно. — А ты сам пишешь? — Нет, я не умею. Мне кажется, поэзия — это что-то вроде музыкального слуха: он либо есть, либо его нет. — Его можно развить! — Наверное. Но это ведь все равно не то же, что идеальный слух от природы? Так и с поэзией. Это, конечно, навык, но навык в меньшей степени, чем что-то, что просто идет изнутри. С одной стороны, поэзия — это чувства: глубокие, неуловимые, тягучие, а с другой — ритм и рифма, которые больше тяготеют к математическим формулам. То есть, по сути, это тот вид искусства, где пересекаются творческое, гуманитарное и техническое. И я даже не знаю, есть ли еще что-то подобное в мире. — Ого… Вот бы меня так когда-нибудь кто-то полюбил, как ты любишь поэзию, — в голосе Джисона слышится улыбка, и в этой улыбке столько тепла, что можно греться им вместо пледа и прохудившегося свитера — и станет даже немного жарко. — Извини, я тут что-то… — Нет-нет-нет, — Джисон цепляется за плечо Минхо и яростно мотает головой, — даже не вздумай извиняться. — Все-все, не буду, — Минхо смеется и мысленно жалеет, что рука Джисона не задержалась на нем еще хотя бы на пару мгновений. — А почитаешь мне что-нибудь? — Если тебе правда… — Мне правда. От этих слов сердце наполняется благодарностью. Оказывается, это приятно — когда кто-то не просто слушает, но еще и проникается тем, что ты говоришь. Ради такого не жалко и даже почти не больно оторвать кусочек своей души. Минхо, кажется, впервые в жизни оказывается в ситуации, когда он может приоткрыть шкатулку с запасом выученных стихотворений и поделиться этим с кем-то. Запас исчисляется сотнями. Минхо нравится, что на любую тему у него всегда в голове возникают чужие строки, которые идеально описывают его мысли. — О чем тебе почитать? — Да о чем угодно. О звездах, вот, например. Стихотворений о звездах не счесть — это же практически один из самых излюбленных символов у поэтов, но мало кто знает что-то кроме «Послушайте!» Маяковского. Минхо, конечно, с него и начинает — отдает дань уважения классике (к тому же, стихотворение действительно прелестное). Затем вспоминает Брюсова, у которого «звезды закрыли ресницы», — нужно быть немного волшебником, чтобы создать такой яркий образ; после — Бродского, у которого небо выглядит лучше без звезд — Минхо обожает, когда романтический флер грубовато пресекается толикой авторской иронии; и напоследок недооцененное сокровище, которое не изучают в школе — Анненского с его «Среди миров, в мерцании светил». Последние строчки этого стихотворения особенно откликаются в сердце Минхо: «Я у Нее одной ищу ответа, Не потому, что от Нее светло, А потому, что с Ней не надо света». Словно описывают что-то вдруг очень-очень знакомое. Минхо читает, читает, читает. Голос начинает слабеть, сердце колотится в ритме двухстопного ямба, дрожь щекочет под коленками — может быть, это просто дурацкий свитер совсем не держит тепло, а плед — один на двоих — не позволяет спрятаться в него как следует. — Ну, на этом, наверное, хватит, — произносит Минхо, притягивая колени к груди и крепко обвивая их руками в надежде согреться. — Спасибо! Это было очень красиво, — тихо отзывается Джисон. — Не за что. — Так непривычно быть только слушателем. Обычно я всегда в роли главного клоуна, — Джисон усмехается, но, заметив, как Минхо повернул голову и вопросительно изогнул бровь, поспешно машет руками: — Не в том смысле, что сейчас ты клоун. Это просто я так себя обычно… С тобой никак не связано! Если я не в роли клоуна, не значит, что… — Я начинаю терять смысл слова «клоун», — Минхо смеется. — Клоун-клоун-клоун… Ну да, я теперь тоже. — Тоже клоун? — Нет, это я и так по умолчанию. Тоже теряю смысл. — Я понял, я пытался пошутить. — Оставь это лучше мне. — Эй, — Минхо толкает Джисона плечом, но жалеет о том, что сдвинулся с нагретого места, потому что по щекам тут же хлещет холодный ночной воздух, пуская мурашки по всему телу. Разумеется, это не остается без внимания. — Ты замерз? — Самую малость. — Можем зайти в машину. — Оттуда не видно звезд. А мы разве не за этим приехали? — Да мне, если честно, все равно на звезды, — Джисон чешет шею и упорно избегает его взгляда. — Я утром предложил первое, что пришло в голову. А на самом деле мне просто хотелось побыть с тобой. Как он может разбрасываться такими серьезными фразами? Он ведь должен понимать, как это звучит и считывается. Какая откровенная глупость! Минхо — наивный дурак, который видит то, чего нет, и слышит только то, что хочет слышать. Хотя с чего бы ему хотеть… — Надеюсь, моя компания стоила того, чтобы отморозить задницу, — отшучивается Минхо. Что-то тускнеет в глазах Джисона — или это всего лишь погасла звезда на небе. Отчего-то становится неловко, и Минхо отводит взгляд. Заледеневшие руки сплетаются в замок в безнадежной попытке сохранить хоть немного тепла. Чужие горячие ладони вдруг накрывают сцепленные руки — Минхо на несколько секунд забывает, как дышать. Может быть, он все-таки не такой уж и дурак?.. — Ужас какие холодные, — шепчет Джисон. Немного погодя продолжает уже чуть громче: — У тебя бледная ледяная кожа, иногда ты говоришь, как будто пришел из другого времени. Вечно отказываешься, когда я пытаюсь тебя накормить… Сколько тебе лет, Минхо? — Семнадцать, — как можно более хладнокровно отвечает он. — И давно тебе семнадцать? — Уже да. Не выдерживая, они одновременно заливаются смехом. — Ты же не смотришь кино! — возмущенно восклицает Джисон. — Но я сижу в интернете и знаю мемы! — возражает Минхо. — А ты смотрел, что ли? — Все части и не один раз! — Ну ты и извращенец… — Да ладно тебе, прекрасное в своей нелепости кино. Вызывает бурю положительных эмоций, между прочим. Минхо качает головой и фыркает. Никто не упоминает слона в комнате — технически, на холме, — а именно, тот факт, что ладони Джисона продолжают лежать на его ладонях. Кажется, если кто-нибудь осмелится заговорить об этом, вся магия момента разрушится, это станет слишком реальным, ощутимым и пугающим. В последний раз Минхо держался за руки с соседкой по парте в первом классе, когда их строем водили по школьным коридорам. Хотя то, что происходит сейчас, с натяжкой можно назвать полноценным держанием за руки, но все равно волнительно до мурашек. В голове не получается сформулировать ни единой связной мысли, кроме «Джисон-Джисон-Джисон». Завтра он будет ругать себя за это. Завтра начнет жалеть, что оказался слишком слабым, обзавелся безнадежной привязанностью и обрек себя на глупые переживания. И ради чего? Ради того, чтобы на несколько минут почувствовать кусочек тепла? Он настолько отчаялся? Он обязательно пропесочит себя за все эти грехи — это будет важно завтра. Сегодня важно лишь то, как Джисон придвигается чуть ближе и говорит: — Я могу тебя обнять, чтобы ты согрелся. Минхо не спрашивает, почему бы им просто не пойти в машину или даже не поехать наконец домой. Кажется, в этот момент его и правда может согреть только одно. А точнее — один: с робкой улыбкой вместо привычной хитроватой ухмылки и самыми горячими руками на земле. — Можешь, — отвечает Минхо, хотя реплика Джисона не была вопросом. Ладони в тот же миг пустеют, и едва Минхо успевает расстроиться из-за этого, как его сзади оплетают руками и ногами, а спину окутывает тепло чужого тела. — Так лучше? — спрашивает Джисон. И кто бы знал, лучше ли так — в мимолетном тепле, к которому быстро привыкаешь, а потом острее чувствуешь холод, когда оно исчезает; или в перманентной прохладе. Но Минхо закрывает глаза (к черту все эти звезды) и говорит: — Лучше. Голова Джисона приятной тяжестью ложится на спину, и отчего-то это ощущается интимнее, чем сам факт объятий. Если бы Минхо еще неделю назад привезли на машине времени в этот момент, он бы подумал, что спятил. И далеко не из-за факта перемещения во времени. — Так люблю обниматься, — Джисон произносит это так тихо, словно адресует слова не Минхо, а одной из светящихся точек на небе. Но Минхо, конечно же, все равно слышит и переживает, как бы сердце под чужой ладонью не заскакало резвым галопом. — Значит, ты преследовал не только благородную цель меня согреть, когда предложил обнять? — отзывается Минхо, мысленно восхищаясь тем, как ровно звучит его голос. — Разве что чуть-чуть. А ты не любишь обнимашки? Ироничный вопрос, учитывая их нынешнее положение. — Я как-то не задумывался об этом. — Ты знал, что человеку для счастья нужно семь объятий в день? Может, поэтому ты такой Кактус, что тебя недостаточно обнимают? Помнишь, как почтальон Печкин был вредным, потому что у него велосипеда не было? Вот и ты так же. Минхо фыркает и легонько пихает Джисона локтем в бок. — Это твоя тактика меня задобрить? Сначала еда, теперь… — Минхо рисует в воздухе круг, пытаясь избежать фразы «теперь ты меня обнимаешь». — Боюсь представить, что у тебя еще на уме. — Боишься или предвкушаешь? — Минхо не видит лица Джисона, но даже по голосу может представить лукавую улыбку и прищуренные глаза. — Как же хорошо было, когда ты молчал. — Ой, да ладно тебе кокетничать. — Сейчас сильнее локтем заеду, больно будет. — Все, понял, — хихикнув, Джисон крепче обвивает Минхо за пояс и успокаивается. Буквально как наигравшийся кот. С одной стороны, хочется задержаться в моменте, запомнить каждое соприкосновение пальцев, стук чужого сердцебиения, отдающийся в ребрах, и щекочущее дыхание на шее. А с другой — чем счастливее Минхо чувствует себя сейчас, тем больнее будет думать об этом потом, когда от объятий останется только призрак воспоминаний. Рано или поздно им придется это обсудить. Скорее всего, конечно, рано, потому что до конца лета осталась всего неделя. Минхо может сколько угодно строить из себя непробиваемого, но даже он — без малейшего романтического опыта — понимает, что это все не просто так: и взгляды, и проявления заботы, и недвусмысленные слова, и прикосновения. Внимание Джисона трогает сильнее самой красивой метафоры на свете. Минхо давно смирился с тем, что в этой стране обречен на одиночество. Куда бежать, где искать и не бояться нарваться на какого-нибудь отморозка? Стоит ли этот риск крошечной возможности найти своего человека? А если кто-нибудь из знакомых узнает, а потом — упаси господь — и бабушка? Нет, Минхо твердо решил, что переживет как-нибудь и без романтики. Да и вообще чувства едва ли кому-то приносят счастье, он явно не станет исключением. А тут Джисон берет — и появляется. И рушит к чертям вообще все его убеждения. Что с этим делать и делать ли вообще — не очень понятно. Вполне вероятно, что для Джисона это всего лишь забава, чтобы заполнить чем-нибудь волнительным конец лета в этой богом забытой дыре. Минхо не хочет говорить и думать об этом. Джисон привозит Минхо домой глубокой ночью. Заснуть выходит только на рассвете.

***

— А ты чего это ночью шарохался? — выдает бабушка вместо приветствия, едва заходит в кухню. Завтракающий Минхо давится чаем. — Да я просто уснуть не мог. — А машина чай не Ларискиного внучка шумела? — Минхо готов поклясться, что глубокие морщины на ее лбу складываются в слова: «Я все о тебе знаю». Становится не по себе, хотя ничего страшного или противозаконного он не сделал. Ну погулял с другом… со знакомым, точнее; ну выехали они из деревни ночью, ну посидели в обнимку… Последнее, правда, объяснить было бы тяжелее всего — самому себе в первую очередь. — Ну да, мы покатались чуть-чуть. Извини, что не отпросился. — Да ты уж большой мальчишка. Просто хотела убедиться, что мне не почудилось, — бабушка садится напротив. — Я только рада, что вы так сдружились, а то ты вечно засядешь за своим телефоном и света белого не видишь. — Ага, особенно здесь, когда даже чтобы просто позвонить, нужно чуть ли не на столб лезть. — Ничего-ничего, тебе полезно. — По столбам лазить? — Минхо издает смешок, и бабушка, качая головой, тоже улыбается, по привычке прикрывая рот ладонью: вставной челюстью обзавелась несколько лет назад, а все еще стесняется широко улыбаться. После завтрака нужно будет опять идти за водой, затем прибраться в доме, помыть полы и почистить ковры — до отъезда осталось всего ничего, а в последние дни будет явно не до этого. Минхо задерживается: жует чуть медленнее обычного, делает маленькие глотки безвкусного чая из во второй раз заваренного пакетика и наблюдает, как бабушка обходит кухню и словно фея уборки наводит чистоту. Где ложку на место положит, где расправит краешек задравшегося полотенца. С каждым годом ее движения теряют былую ловкость, она все чаще, как будто просто мимоходом, придерживается за стену и выдыхает беззвучно — чтобы никого не волновать, но Минхо все равно слышит, слушает и понимает. Иногда ужасно хочется не слышать. Из-за уборки день выходит невыносимо длинным — прям как лента-жвачка «Хуба-буба». Жвачки Минхо никогда не любил — и уборку тоже. Всего четыре часа дня — а по ощущениям, как глубокий вечер. Ноги гудят, а спина, кажется, вот-вот отвалится. Мыть полы без швабры — то еще удовольствие. Минхо хватило на то, чтобы вылить грязную воду из ведра, но зайти внутрь дома и добраться до кровати — что-то из разряда фантастики. Он устало опускается на ступеньку крыльца и утыкается головой в угол шершавой от облезшей краски двери. Мысли невольно возвращаются к прошлой ночи и Джисону. Интересно, чем он занят. Отсыпается, слушает музыку или, может, опять пытается побороть газонокосилку? Последнее точно нет: тишину на улице нарушает только лай чьей-то собаки да чириканье воробьишек. Можно сходить и узнать, но он вроде как ходил к нему первым вчера. Не хотелось бы навязывать свою компанию. Да и страшновато после всего, что произошло, даже просто посмотреть в глаза. Вдруг будет неловко? Вдруг для Джисона это всего лишь пустая и глупая шутка? Минхо после такого окончательно разочаруется во всем роде человеческом, а он пока к этому не готов. К тому же отъезд уже не за горами, новая привязанность в его случае — пустое. И все же, когда Минхо издалека видит, как приближаются белые конверсы, уголки губ подскакивают вверх — точно к ним и к бровям привинтили магниты разных полюсов. — Помнишь, я тебе гренки с сахарной пудрой обещал? — Джисон не заходит внутрь — кладет локти на низенький забор у ворот и устраивается на них подбородком. Минхо, если честно, до этой самой минуты не помнил, потому что это была просто мимолетно брошенная фраза сколько-то там дней назад, и он даже тогда не воспринял ее всерьез. — Ты так много болтаешь, что едва ли я могу все это запомнить, — произносит Минхо и тут же жалеет. Сказанное звучит острее, чем он задумывал. Словно в него на несколько секунд вселилась его бабушка — такой стиль общения очень для нее характерен. Джисон, к счастью, не выглядит задетым. — Значит, я мог схомячить все в одного и не делиться, — нарочито тоскливо вздыхает он. Минхо ведет бровью, давая понять, что он ни на каплю не поверил его актерской игре. — Ну так что, пойдешь чай пить? — Только бабушку предупрежу, — Минхо со старческим кряхтением встает со ступеньки и, ловя вопросительный взгляд Джисона, поясняет: — Убирался весь день. Ковер в коридоре стал последней каплей. — Да ладно тебе, пылесосить иногда даже весело. — У нас нет пылесоса, — устало бросает Минхо, и Джисон пристыженно бормочет что-то вроде «ой, сорри». С таким количеством ковров — на полу, на стенах, кажется, еще чуть-чуть — и потолки тоже будут ими увешаны, — не иметь пылесоса — преступление против человечества и его позвоночника. Минхо не раз предлагал выкинуть все эти пылесборники к чертям собачьим, и если не в деревне, то хотя бы в городе. Но бабушка даже слушать не стала. Для нее выкинуть ковер — это как потоптаться на библии. Поэтому Минхо мысленно матерится всякий раз, когда наступает время уборки, и с тоской мечтает, как однажды разбогатеет, купит робот-пылесос и больше никогда не будет так страдать.

***

Как ни странно, между Минхо и Джисоном не чувствуется никакой неловкости. Джисон тараторит о том, как сжег пять кусочков хлеба, прежде чем у него получился хотя бы один относительно симпатичный гренок, а еще между делом рассказывает о предыдущем опыте готовки — весьма скудном. Дома его даже не подпускают к плите: мама постоянно порхает на кухне, заверяет, что готовка — это не мужское дело, и наказывает, чтобы он искал себе хозяйственную девушку. Мама своим принципам следует строго: Джисон никогда не видел, чтобы отец даже просто ставил чайник. Джисон говорит об этом легко и непринужденно, словно рассказывает о героях ситкома, который ставит иногда на фон, впрочем, не обращая на него никакого внимания. Герои, в лучших традициях низкосортных ситкомов, довольно шаблонные и одномерные. Если бы Минхо увидел что-то такое по телевизору, то подумал бы о том, как ленивы сценаристы, и тут же переключил бы на другой канал. А может, дождался бы появления Джисона — взбалмошного, улыбчивого и не двух-, не трех-, а аж стомиллионовмерного, и подумал бы: этот персонаж сюда совершенно не вписывается. И как он только такой получился? — Я тебя уже утомил болтовней, да? — прерывая свой монолог, спрашивает Джисон. Минхо хочет вернуться в прошлое на несколько минут раньше и дать себе подзатыльника за тот колкий комментарий. Все-таки запомнил. — Нет. Я сам просил тебя рассказать о себе побольше, и мне правда интересно узнать тебя получше, — отвечает Минхо, тщательно подбирая каждое слово. — Да было бы что узнавать, ерунда одна, — Джисон отмахивается и, услышав звук вскипевшего чайника, начинает суетиться по кухне в поисках чашек и заварки. Минхо хочет возразить, что его жизнь никакая не ерунда, но даже в мыслях это звучит слабо и по-детски глупо. Поэтому он молчит, сидит, подтянув колени к груди (бабушка часто ругается, что он сидит за столом как попало, но сейчас она этого не видит, и можно немного побунтарствовать) и обводит взглядом фигуру Джисона. Тот опять одет так, словно в комнату в любую минуту могут ворваться фотографы какого-нибудь модного журнала и начать снимать его для обложки. Интересно, он специально так наряжается каждый раз или у него действительно нет человеческой одежды? Под человеческой Минхо подразумевает растянутые треники, застиранные футболки и галоши, например, — его типичный аутфит для деревни. Сейчас он одет чуть поприличнее, хотя все еще весьма простенько, особенно на контрасте с Джисоном. Если Джисон так загоняется из-за своей одежды, то наверняка обращает внимание и на то, как одеваются другие. Что он думает о Минхо в таком случае? Может, судит его не так строго, потому что уже понял — модничать ему не по средствам. Может, нашел в Минхо что-то большее, чем внешность. Вот бы узнать, что именно. — Я что-то даже не спросил, вдруг ты кофе хочешь, уже налил чаю, — бормочет Джисон, ставя перед Минхо ароматную, пышущую паром чашку. — Все нормально, я не пью кофе. — Я тоже! — Ого, как у нас много общего, с ума сойти! — усмехается Минхо, и Джисон смущенно улыбается, перестает, наконец, суетиться и садится — почему-то рядышком. Их колени плотно упираются друг в друга, но никто не предпринимает попытки отстраниться. Как будто так у них давно заведено и ничего необычного в этом нет. Поджаренные кусочки хлеба выглядят так, словно прошли огонь, воду и жестокие истязания от Джисона, который, очевидно, не слишком хорошо управляется с лопаточкой. — Ты только не обижай моих детей. Они, конечно, уродливые, но им об этом не надо говорить, а то расстроятся, — наказывает Джисон, накладывая в тарелку Минхо полуразвалившуюся хлебную массу. Зато щедро посыпанную сахарной пудрой. — Внешность — это не главное! — возражает Минхо. На вкус, конечно, тоже могло быть и лучше, но Джисон так сильно старался, что это вообще не имеет никакого значения. Минхо и под дулом пистолета скажет, что в жизни не пробовал ничего вкуснее. — Не главное, но важное. Если внешность так себе, мало кто захочет узнавать, что там внутри. Что-то подсказывает, что Джисон говорит совсем не о неудавшихся гренках. Поэтому Минхо спрашивает прямо: — И что, ты сам откажешься узнавать кого-то, если он не понравится тебе внешне? — Не откажусь. Но большее любопытство во мне вызовет человек, который в моем вкусе, — и Джисон подмигивает. Вот прям берет и самым наглым образом подмигивает, а потом опускает взгляд в тарелку и сосредоточенно царапает вилкой по очередному развалившемуся кусочку, делая вид, что ничего не произошло. Минхо почти осмеливается спросить, не поэтому ли Джисон так настойчиво искал его расположения в первые дни, но в гостиной раздаются шаги, и оба, не сговариваясь, отсаживаются чуть подальше друг от друга, чтобы больше не соприкасаться коленями. На всякий случай. У прохода мелькает фигура Ларисы Евгеньевны, но в кухню она не заходит, а идет дальше — к выходу на улицу. И хоть опасность миновала, никто так и не осмеливается снова подсесть ближе. Затянувшееся молчание нарушает Джисон: — Слушай, а как ты относишься к корейской кухне? Из азиатской еды Минхо пробовал разве что лапшу быстрого приготовления. Но вот корейская она, китайская или еще какая-нибудь, черт его знает. — Я ее не пробовал. — А к японской? — И ее тоже не пробовал. — Что, даже суши? Несколько дней назад захотелось бы треснуть его по башке за такое, а в голове обязательно промелькнула бы мысль о проклятых буржуях, которым лишь бы надавить на больное. Сейчас Минхо уже в курсе, что Джисон делает это не специально: просто выдает порой что-нибудь наивное и не сильно задумывается, насколько это уместно. Так что Минхо терпеливо отвечает: — Даже суши. — Как такое возможно? — Джисон… — глаза все же невольно закатываются к небу — туда, где должен восседать какой-то справедливый патлатый мужчина, но, очевидно, его там нет, иначе он бы не допустил таких страданий, как этот ведущий в никуда диалог. — Глупость сморозил, да? — Джисон прикусывает губу, и это почти выбивает Минхо из равновесия, и он едва не забывает, о чем они только что говорили и где он находится. Почти. Едва. Но виду не подает — по крайней мере старается. Джисон так мило выглядит, когда чувствует себя виноватым, что Минхо готов простить ему практически все. — Да, глупость. — Извини, я дурак. — Ничего, я… — Минхо проглатывает на полпути «привык» и вместо этого говорит: — Ничего не дурак. — А ты вообще хоть раз в кафе ходил? — Да ты издеваешься? — И все же на короткое мгновение мысль треснуть своего собеседника по тыкве кажется весьма соблазнительной. Легонько, чисто для профилактики. — Нет! Честное слово! Мне просто интересно. — Не ходил, — бурчит Минхо. — Это мне не по карману. — Прости. — Проехали. — Нет, не проехали. Я иногда ляпаю и не думаю, что ляпаю. И даже не понимаю, что оно может быть обидно. Если бы искренность Джисона была водоемом, это был бы океан, в котором Минхо бы утонул. Хотя он не умеет плавать — ему бы хватило и маленькой речушки. — Я понимаю. Правда. Но и ты пойми, я столько раз в жизни слышал фразу «как это ты ни разу не…», что мне от нее уже тошно. Джисон пристыженно кивает, но в следующее мгновение его лицо озаряется улыбкой, а глаза загораются, точно фары на его машине в черноте ночи. Не к добру это. — А давай я свожу тебя в кафе! — Мне не нужна благотворительность. — Это от всей души! Я просто хочу провести с тобой время и вкусно накормить. Гренки и бутерброды — это, конечно, здорово, но не слишком изысканно. А так совместим приятное с полезным, еще и гештальт закроем. — Мне не нужно закрывать никакие гештальты! — Тогда считай это моим желанием. Ты еще помнишь про него? Еще бы Минхо не помнил. Частично надеялся, что Джисон забыл, частично — предвкушал. И вот оно — хватает за пятую точку в самый неожиданный момент. — Помню. Не люблю быть должным. — Вот тогда будем квиты, — Джисон выглядит таким счастливым, будто это его согласились бесплатно покормить, а не наоборот. — Но что это за желание такое? В чем тебе выгода? — А тебе какая разница? Или хочется чего-нибудь экстравагантного? Я могу подумать… — Нет-нет-нет, — Минхо машет руками и мысленно ругает себя за то, как легко ведется на чужие уловки. — В кафе так в кафе. — Вот и славно! Славно. Знать бы только, что он творит. Что творят они оба. Знать бы только, что это — не зря, и унять хоть на день тревогу.