Кактус и Сорняк

Минхо казалось, что за почти полуторачасовую дорогу волнение уступило место банальному голоду. Но нет, очевидно, они могут сосуществовать во вполне гармоничном тандеме. Когда Джисон открывает перед ним внушительную деревянную дверь, разрисованную причудливыми цветочными орнаментами, Минхо накрывает осознанием, что это все действительно происходит прямо сейчас. Вчерашний разговор про корейскую кухню и закрытие гештальтов не был пустым трепом. Впрочем, если Джисон не забыл про такую мелочь как гренки, то следовало ожидать, что про настолько масштабное событие не забудет тем более. Минхо не рассчитывал, что это случится настолько быстро, и надеялся, что Джисон хотя бы предупредит о своих планах заранее, а не залетит к нему спозаранку со словами: «Собирайся, поедем через несколько минут, у бабы Насти отпросил». Хорошо хоть Минхо вечером успел помыть голову, иначе это была бы еще большая катастрофа. Впрочем, он и так чувствует себя не к месту, хотя они дошли только до лестницы, что ведет на цокольный этаж — главный зал кафе. Но уже здесь, в приглушенном свете свечей, на фоне искусно исписанных стен и ступенек из красного дерева он словно сорняк в прекрасном саду. Иронично. Джисон, кажется, чувствует его растерянность. Теплая рука осторожно ложится на талию, мягкий голос чуть щекочет ухо: «Не бойся, я рядом». Мурашки вихрем рассыпаются по коже: то ли от волнующей близости, то ли от слов, которые Минхо никогда не слышал в свой адрес. Рука на талии остается аж до момента, когда они заходят в зал. Только тогда, очевидно, не желая привлекать излишнее внимание, Джисон отступает и ослепительно улыбается официантке. Забавно, что сегодня он не такой разодетый, как в их первую встречу, не выглядит, как список брендов на указателе в каком-нибудь модном торговом центре. Только конверсы неизменны — но к ним Минхо уже так привык, что скорее бы удивился, если бы увидел Джисона без них. Но Джисон и без брендов идеально вписывается в такие места. Его легко представить здесь и в любом другом самом красивом и шикарном ресторане — он смотрится гармонично и правильно. В его движениях нет никакой скованности, он не глазеет по сторонам, видимо, уже привыкший к необычным интерьерам. Это его мир. И едва Минхо успевает почувствовать неловкость — пролетает мысль, что он совсем как бедный прибившийся родственник, — как Джисон тут же вовлекает его обратно и интересуется, какой столик нравится ему больше, хотя наверняка и сам знает ответ. Минхо тычет на самый дальний в углу. И облегченно выдыхает, когда они усаживаются, а шебутная официантка кладет меню и наконец оставляет их наедине. — Ты как? — спрашивает Джисон с такой чуткостью, что хочется то ли расплакаться, то ли рассмеяться. И это его Минхо всего несколько дней назад окрестил чуть ли не самым заносчивым и высокомерным человеком на свете. Иногда ошибаться все же приятно. — Нормально, — отмахивается Минхо и, чтобы спрятаться от этого участливого взгляда, берет меню и принимается усердно его изучать. От цен брови лезут на лоб, и Минхо опасается, как бы они не полезли еще дальше. Здесь каждая вторая позиция стоит почти столько же, сколько один поход за продуктами в «Пятерочку». Минхо листает, листает, листает — голова кружится от трех- и четырехзначных чисел, от незнакомых замудренных названий и от составов, которые буквально ничем не помогают. И даже картинки не особо спасают. Минхо украдкой бросает взгляд на соседний столик, где мужчина и женщина чуть за тридцать точно так же листают меню, и видит в их лицах абсолютное спокойствие и уверенность. Наверное, для них это обычное дело — выбраться раз в неделю куда-нибудь для разнообразия, попробовать что-то новое и хорошо провести время: они, верно, побывали в стольких местах, что новая еда их совсем не пугает. Или, может быть, это их любимое заведение, и они уже успели все перепробовать и обзавестись любимыми блюдами — отсюда эта слегка ленивая манера листать меню. Им и так уже ясно, что они хотят заказать. Интересно, каково это — жить вот так? Позволять себе что-то большее, чем кастрюля супа, которую нужно растянуть на неделю? Неужели, многие так живут? И Джисон тоже? — Давай, может, вместе выберем? — спасительный голос снова вытаскивает из пучины тяжелых мыслей. Минхо смотрит на Джисона, затем на меню и опять на Джисона и кивает. — Ты что больше хочешь, мясо или рыбу? Рис или лапшу? Минхо мысленно возвращается к позициям с рыбой, мясом, рисом, лапшой и пытается вспомнить, что дешевле. Как назло, все цифры мешаются в голове, а снова листать меню и выискивать что-то слишком неловко. — Да я как-то не знаю, если честно, — он даже сам слышит, как жалко и растерянно звучит. Весь тот образ холодного и сильного вьюноши разбивается о кибимпап. Или пикимпап? Или пибимпап? Наверняка что-то из этого. — Тогда я выберу нам что-нибудь на свой вкус? Минхо кивает. Джисон бурчит что-то себе под нос, быстро пробегается по меню и записывает названия в заметках на телефоне. Отчего-то это немного успокаивает. — А из напитков… Тут нет ничего с малиной, но есть клубничная газировка. — Клубника тоже здорово, — улыбается Минхо. Разумеется Джисон и это запомнил. Хотя, наверное, сложно забыть, если буквально пару дней назад собирал ведро малины в благодарность за помощь с газонокосилкой. И тем не менее все равно приятно, что где-то в голове Джисона хранится информация о его любви к малине. Может быть, и не только об этом. Пока Джисон делает заказ, Минхо достает телефон и листает меню: влево-вправо, влево-вправо. Отчего-то ужасно стыдно, когда тебя так активно пытаются обслужить. Хочется тут же отмахнуться и сказать, мол, ну зачем вы так себя утруждаете, я и сам могу унести меню обратно и принести тарелки с едой. Совсем не нужно так напрягаться. Но это все же их работа, к тому же — Минхо вспоминает, что видел по телевизору, — официанты так стараются еще и ради чаевых. Интересно, Джисон их оставляет? Минхо бы обязательно оставлял. — А ты уже бывал здесь раньше? — спрашивает Минхо в попытках отвлечься. — Только один раз, за день до того, как к бабушке приехал. Но мне тут очень понравилось, и людей здесь почти не было. Я поэтому и привел тебя сюда. Ты вроде как не большой фанат людей, — Джисон усмехается. — А ты? — Когда как, — и в этом ответе весь он. — Тебе нравится, если рядом кто-то находится, когда ты занимаешься чем-то, — замечает Минхо, чтобы аккуратно направить тему в интересную ему сторону. Джисон смущенно трет шею. — Ну, желательно не просто кто-то, а тот, с кем мне комфортно. — Со мной комфортно? Я же только и делаю что огрызаюсь. — Это только сначала так было, а теперь ты только иногда когти выпускаешь, но это уже больше для вида. — Я тебе кот, что ли? — Минхо хмурится. — Похож, — Джисон улыбается. — Я как раз всегда мечтал о питомце, но у меня аллергия. А тут видишь как повезло. — Придурок, — Минхо сворачивает салфетку в комок и бросается в Джисона, который ловко ловит ее и… кладет в карман. — Мне, кстати, нравятся коты тем, что они не такие очевидные. И если кот к тебе благосклонен, значит, ты действительно особенный. — Тебе так важно быть особенным? — Наверное. Я не знаю, как это, если честно. У всех моих друзей всегда был или есть кто-то ближе меня. Даже тот друг с гомофобным батей, про которого я тебе рассказывал. Он дружил еще и с другим нашим одноклассником, и они до сих пор общаются и даже ездят друг к другу в гости. Так что видишь, расстояние тут не главная помеха. — Странно, что у тебя нет близкого человека. Это либо с ними что-то не так, либо с тобой. — У тебя тоже нет. — Не вопрос — утверждение. — Значит, мы оба с приветом. Джисон смеется, и Минхо уверен, что каждый раз, когда ему удается рассмешить его, где-то в мире расцветает ромашка. — И все же, возвращаясь к теме… Почему тебе необходима чья-то компания? — Чувствую себя как на приеме у психолога, — Джисон нервно усмехается. — Ты не обязан на это отвечать, если некомфортно. Я не хочу… — Да нет, мне нормально. Даже хорошо, наверное. Просто необычно, что кто-то хочет закапываться в такие штуки. — Это самое интересное! — Ты просто извращенец. Минхо предпочитает проигнорировать эту реплику и продолжает: — Ну так чего? Ответишь? — Отвечу! — с вызовом в голосе говорит Джисон. — Я раньше об этом не особо задумывался, но помню, что мама вечно выгоняла меня из кухни и отправляла в свою комнату, а комната на втором этаже и там ужасно тихо. Было такое ощущение, как будто я оставался дома один. И с тех пор я постоянно либо музыку включаю, либо кино какое-нибудь, просто чтобы хоть кто-то говорил на фоне. — Ох, ничего себе… А у меня наоборот — мы с бабушкой в однокомнатной живем, и у нее вечно телевизор орет. Я всегда сбегаю на кухню, но это не особо помогает. — Прости, — Джисон берет еще одну салфетку — видимо, сегодня они падут жертвой их эмоций, — и начинает аккуратно рвать ее по краям. — Нет, это… Тебе совсем не за что извиняться, Джисон. — Мои загоны кажутся такими ничтожными по сравнению с тобой. Велика беда — ребенку слишком тихо в их огромном двухэтажном доме. Может быть, еще пару недель назад Минхо бы согласно кивнул и фыркнул на подобную жалобу. Проблемы белых людей. А вот он! А вот у него! Не то что у этих там! Но Джисон — не кто-то из эфемерных «этих». Джисон — это тот, кто вечно пытается его накормить, предлагает помощь без малейших колебаний и слушает так внимательно, как не слушал никто и никогда. И тот факт, что ему повезло в чем-то одном, не делает его менее достойным сочувствия и понимания. — Любому ребенку нужна любовь. Хоть в двухэтажном доме, хоть в крошечной однушке. — Да я не то чтобы… Это ерунда. В ответ Минхо пинает Джисона под столом и угрожающе (ему хочется в это верить) щурит глаза. — Ауч! За что? — Сам знаешь. В этот момент очень кстати приносят еду. Это невозможно, но она выглядит еще красивее и аппетитнее, чем на картинках. Роллы, множество маленьких деревянных мисочек с закусками, румяные кусочки мяса и огромная каменная миска по центру, блюдо в которой невозможно идентифицировать, потому что там навалено всего и сразу: и рис, и яйцо, и морковь, и какие-то длинные черные штуковины, похожие на кассетную пленку. По краю стола, аккуратно завернутые в салфетки, лежат палочки для еды. Джисон обращается с ними так ловко, что кажется, будто он с самого рождения только ими и ел. Минхо изо всех сил пытается скопировать чужую постановку рук, не привлекая к себе излишнего внимания, но Джисон чуть ли не сразу замечает, тянется через стол и накрывает его ладонь своей — в этом жесте нет никакой практической необходимости, но Минхо не протестует. Затем его пальцы переставляют на нужные позиции, но те тут же соскальзывают обратно. — Это невозможно. — Помнишь, я про велосипед так же говорил? Не сдавайся так быстро! Вот, смотри… Может быть, Минхо бы научился, если бы не отвлекался слишком часто на глаза Джисона — так близко, на руки Джисона — такие теплые, на смех Джисона — такой уютный. Как же быстро и безнадежно он проваливается в эти чувства. — Запомнил? — Неа. — Ладно, фиг с тобой. После этого Джисон зовет официантку и просит принести им обоим по вилке. Хотя самому ему вилка очевидно не нужна, но он пытается сделать так, чтобы Минхо не стало неловко. В голове барахтается сотня слов признательности, но вслух получается выдавить только жалкое: — Спасибо тебе. — Да ладно, за что? Минхо почти хочет сказать «за все», но это прозвучит уж слишком серьезно и пугающе. Поэтому просто закатывает глаза: Джисон и сам все наверняка понимает. Теперь наступает другая проблема: а как это все есть. Вилка и нож упрощают задачу, но все еще не очень ясно, как подобраться к этому огромному нечту посреди стола. Есть по отдельности или перемешать? А роллы надо разрезать? А что это за странная мутная жидкость в маленьком блюдечке? Это соус и туда нужно что-то макать? Или это заправка для основного блюда? Как же много нового и неизвестного… То ли дело дома: суп или каша, тарелка, ложка. Не так уж много пространства для маневра. — Ты чего завис? — Я чувствую себя маленьким ребенком, которого впервые посадили за стол, дали ложку и сказали есть. А он сидит, весь извазюкался и не понимает, что происходит. — Это нормально, ты не обязан все знать от рождения. — Но многие как будто бы знают. — Да и плевать на этих многих. Короче, смотри, это — пибимпап… Минхо не запоминает и половины того, что ему рассказывают, но это неважно. Главное — разобраться, что и с чем есть, и не сильно опозориться в процессе, хотя Джисону вроде бы все равно, а остальные гораздо более увлечены собственной едой, чем разглядыванием чужих позоров. Джисон подкладывает ему сочные кусочки мяса; они то и дело сталкиваются руками, когда тянутся к одной и той же закуске, и смеются над этим, а огромная миска с пибимпапом (это название Минхо все-таки запомнил) оказывается общей, и отчего-то есть из одной тарелки ощущается едва ли не интимнее, чем соприкасаться лодыжками под столом. Если Минхо переживет этот день, его сердце следует приставить к награде за мужество. Фоновое ощущение того, что он не очень сюда вписывается, все еще не отпускает, но по крайней мере отходит на второй план. Минхо наслаждается едой — такую вкусную не ел никогда в жизни, приятной компанией — забавно, что им даже не нужно постоянно разговаривать, чтобы атмосфера оставалась уютной, и даже музыкой, на которую обычно и вовсе не обращает внимание, — здесь играют преимущественно баллады на корейском языке. Красиво. Минхо всегда так усердно мимикрировал под окружающих, чтобы не выделяться еще больше, что даже не пытался интересоваться своими корнями. Мысли о его корейском происхождении всегда были неразрывно связаны с бросившим их с матерью отцом, от которого Минхо осталась только фамилия. А русской маме даже в голову не приходило приобщить его к родной культуре. Хотя какую культуру считать родной — вопрос еще более неоднозначный. Ту, в которой рос, но всегда чувствовал себя чужим, или ту, к которой принадлежишь внешне, но не имел никакого опыта взаимодействия с ней? Интересно, а кем чувствует себя Джисон? Чувствует ли хоть какую-то связь со своими корнями? Пытается ли узнать что-то о корейской культуре? Важна ли национальная идентичность для его родителей? Из того, что успел узнать Минхо, они привержены традициям. Какие из них чтят в его семье? — Опять задумался, — замечает Джисон. Еда уже почти съедена, но мысль о том, что придется уйти из этого красивого места в некрасивый внешний мир уже заранее расстраивает. Минхо елозит вилкой по жалким остаткам последней недоеденной закуски — кимчхи. — Впервые слышу корейскую музыку. — Ого, как такое… — Джисон останавливает сам себя и продолжает: — У тебя сегодня день первых разов, получается. — Получается да. — Попробуй послушать кейпоп. Там много интересной и самобытной музыки. — И накрашенных танцующих мальчиков. — И девочек. Но это не так интересно, да? — Джисон ухмыляется — той раздражающей знающей ухмылкой. — Тебе, наверное, тоже? — Минхо атакует в ответ. — Ну я же ради музыки, а не замуж выходить. — Ты хотел сказать жениться? — Может и хотел. — Дурачье. И все же наступает пора уходить. Минхо тоскливо оглядывает пространство вокруг, а когда официантка приходит со счетом, делает вид, что снова очень увлечен меню в своем телефоне. Страшно даже представить сумму, на которую они сегодня наели. Бабушку бы точно хватил инфаркт. Может, стоило оставить и взять с собой что-нибудь и для нее? Хороший внук, блин. Вспомнил о ней только сейчас. Хотя она бы вряд ли согласилась съесть что-то настолько непривычное. Может, попробовала бы ради приличия. И даже если бы ей понравилось, сделала бы вид, что совсем нет, и оставила бы все Минхо. Он слишком хорошо ее знает. Лучше вообще не рассказывать ей об этом, а то она опять начнет причитать о том, какой он дикарь и чем это его не устраивает домашняя еда. Или еще чего похлеще: станет выпытывать, сколько денег на него потратил Джисон, чтобы отплатить ему и не оставаться в долгу. Нет, он совершенно точно не собирается рассказывать ей об этом маленьком приключении. Только надо бы предупредить и Джисона, чтобы он не говорил Ларисе Евгеньевне, а то новости среди старушек расходятся быстрее, чем мосты в Питере. Наверное. Это он тоже видел только на картинках. Когда они выходят на улицу, Минхо говорит: — Слушай, а можешь не говорить Ларисе Евгеньевне, где мы сегодня были? Иначе моя бабушка узнает, что я поел за чужой счет, и жизни мне не даст. Ну, ты понимаешь… — Да, конечно. Будет нашим маленьким секретом, — посмеивается Джисон. Минхо стыдно за эту дурацкую просьбу, но спасибо, что Джисон хотя бы обходится без дополнительных расспросов. Может, помнит тот проклятый вечер в первый день их знакомства, то неприятное замечание от его бабушки и то, как Минхо ушел, почти ничего не съев. — Скажем, что просто гуляли по городу, а потом бахнули по пирожку из какой-нибудь пекарни? — предлагает Джисон. — А может правда погуляем? — удивившись собственной смелости, предлагает Минхо. — А ты еще не устал от меня? — Пока терпимо. — Кактус, — с нежной улыбкой отзывается Джисон и игриво подталкивает плечом.

***

Машину Джисон оставляет на платной парковке, а сами они решают прогуляться по парку в десяти минутах от нее. Светящее с самого утра солнце спряталось за несколько одиноких тучек — но они выглядят так несерьезно, словно ребенок делал аппликацию и решил напоследок наклеить пару темных бумажек на белую бумагу для контраста. С солнцем, конечно, немного веселее, но с другой стороны — и людей на улицах тоже становится слишком много. А сейчас в парке практически никого кроме перекрикивающихся ворон да шушукающихся с ветром листьев на деревьях. Минхо не бывал здесь раньше, это почти самый центр, а он живет ближе к окраине. Тащиться на вонючем пазике через весь город, чтобы просто погулять — пустая трата времени и денег. Было бы хотя бы ради кого. Парк довольно маленький и ничем не примечательный: полуразвалившаяся беседка у самого входа, расставленные друг напротив друга через равные промежутки лавочки и вроде как небольшая детская площадка, если судить по разноцветному заборчику, что виднеется с расстояния. Но Минхо за три месяца так соскучился по городу, что даже лавочки и мусорные баки кажутся чудесами цивилизации. Да и в целом ему все равно, где гулять и куда идти — лишь бы еще хоть чуть-чуть растянуть этот день и не возвращаться обратно — в деревню, к бабушке и саморазрушительным мыслям. — Ты тут бывал раньше? — спрашивает Минхо, пока они направляются к детской площадке. — Частенько, когда был мелким. Я же в этом районе жил, пока мы в Москву не переехали. Минхо гордится собой, потому что не закатывает глаза и даже не вздыхает, но в мыслях устало проносится: ну конечно. А как иначе? Все те разы, когда Минхо оказывался в центре, он невольно обводил тоскливым взглядом жилые дома и думал, что, наверное, нужно продать душу, чтобы иметь возможность жить вот здесь. И он бы продал не задумываясь — даже если бы это значило очутиться в таком месте всего на несколько дней. Хотя бы раз почувствовать себя человеком. Сейчас Минхо не позволяет себе надолго затеряться в жалости к себе, буквально за шкирку вытаскивая из этого болота, — не время. Вместо этого цепляется за последнюю фразу Джисона, находя отличный повод узнать о нем что-нибудь еще. Кажется, за короткий срок это стало его новой обсессией. — А почему вы переехали? — Из-за бизнеса отца, он открыл новый филиал, а нас с матерью поставил перед фактом. — Ого. Наверное, было тяжело? Ты же еще мелкий был. — Ну не совсем, это уже класс четвертый, вполне сознательный возраст. Но я был даже рад, если честно. Минхо косится на Джисона: тот выглядит так, словно и на него вдруг наклеили пару бумажных тучек. Видимо, не самая приятная тема. Минхо понимает, он и сам переезжал не по своей воле, пока мама, вечно ищущая спутника жизни, наконец, не решила оставить его в покое и не таскать за собой, как дорогой сердцу, но бесполезный сувенир. Так что Минхо был только рад последнему и на данный момент окончательному переезду — в родной город и к бабушке в однушку. В тесноте, но хотя бы без перманентного ощущения, будто он сидит на пороховой бочке. — В Москве лучше? — Да мне тогда было фиолетово, в каком городе жить, если честно. Просто… — Джисон на пару секунд замолкает, — тут в школе меня не очень любили. Открыто не буллили, так, всякие гадости по мелочи. И игнорировали. Отказывались садиться за одну парту, в строю не брали за руку, всякое такое. Но это ер… — Ей богу, Хан Джисон, если ты и сейчас скажешь, что это ерунда, я тебя вот той лопаткой побью, — Минхо кивает на забытую в песочнице пластмассовую лопатку и только сейчас замечает, что они уже дошли до площадки. Джисон на мгновение шутливо прикрывает голову руками, а затем галантно пропускает его вперед и указывает на единственные качели. — Примазаться думаешь? — Минхо недоверчиво дергает бровью. — А что, не работает? — Нет. Джисон, судя по всему, очень пытается сдержаться от очевидной ремарки, и это выходит у него аж героических пять секунд. Но затем губы расплываются в знакомой ухмылке, и из них вылетает: — А знаешь кого ответ? Минхо закатывает глаза настолько выразительно, насколько это возможно. В итоге все же решает сесть на предложенные качели, но те издают такой душераздирающий вопль, что Минхо тут же об этом жалеет и вместо этого перемещается на лавочку. Та тоже выглядит так, словно пережила афганскую войну, падение челябинского метеорита и штурм вооруженных черными маркерами школьников. Но хотя бы не скрипит, не гундит и не трескается — и на том спасибо. Джисон устраивается рядом — их ладони соприкасаются мизинцами, и оба предпочитают никак это не комментировать. Минхо украдкой бросает взгляд на Джисона, который беззаботно улыбается чему-то, а в голове прокручиваются слова о том, как его игнорировали в школе. Порой это даже больнее открытого конфликта. Если тебя обзывают (как это было с Минхо), можно хотя бы отвести душу и обозвать в ответ. — В новой школе к тебе относились лучше? — Ага. Я себя там сразу преподнес как такого, знаешь, шумного, веселого, открытого. Как будто всегда таким был. И вроде прокатило. У нас еще прикол такой в пятом классе был, что в конце года всем, помимо основных грамот за хорошую учебу или олимпиады какие-нибудь, вручали шутливые грамоты со всякими дурацкими титулами. Типа «силач класса», «будущий зоолог», «рапунцель». Угадай какую грамоту вручили мне? — Лучший велосипедист? — Ауч, — Джисон обиженно дует губы. — «Клоун класса». — Ты обманываешь, — Минхо прикрывает рот ладонью, чтобы скрыть рвущийся наружу смешок. — Я клянусь! — Видимо, ты и правда прогадал с выбором профессии. — Да, реально надо было в цирковое идти. Такой талант пропадает. Вон даже грамота для портфолио имеется. Минхо все же не удерживается от смешка и качает головой. Факт, конечно, очаровательный, но немного грустный. Прямо как сам Джисон. Зато отлично объясняет, почему он боится неловкого молчания и почему так переживал, когда пригласил Минхо посмотреть на звезды и не смог сопроводить это культурно-образовательной программой. Та дурацкая грамота, видимо, предопределила будущее Джисона, и теперь ему кажется, что его единственная ценность лишь в том, чтобы развлекать других. Когда молчание затягивается, Джисон спрашивает: — О чем задумался? — Какую грамоту вручил бы тебе сейчас. — Опа, интересненько. Есть варианты? — Джисон кладет руку ему на плечо, наклоняется — так близко, что при желании можно было бы рассмотреть всех чертят в его глазах. Но Минхо боится повернуться в его сторону и упрямо смотрит в стоящее напротив дерево. — Укротитель кактусов. Джисон взрывается хохотом, утыкается лбом в его плечо — технически, в собственную руку, которая там лежит, и это, оказывается, так приятно — не просто слышать чужой смех, но и буквально ощущать его на себе. Когда раздается первый раскат грома, Минхо думает, что это так не на шутку разыгралось собственное сердце. А потом поднимает голову и видит, что пока они болтали, небо затянуло плотной темной ширмой. На щеку падает первая капля дождя. — Побежим до парковки? Джисон протягивает ладонь, на которую с каждой секундой все интенсивнее начинает капать вода, и мотает головой: — Вымокнем. Давай лучше в домике переждем? Деревянный домик на детской площадке оказывается очень кстати. На первый взгляд он выглядит не очень надежным укрытием: через прорези для входа и окна будет заливать только так, особенно если ветер подует чуть сильнее. Но это все же лучше, чем бежать под открытым небом и вымокнуть до нитки. Так что Минхо кивает, и оба забираются внутрь. В домике есть единственная низенькая лавочка, на которой они едва умещаются — приходится сесть впритык. Но это ничего — так даже теплее и (если уж быть совсем честным) уютнее. — Сейчас бы твои пакеты из «Пятерочки» очень пригодились, чтобы заткнуть окошки, — произносит Джисон и кладет голову на плечо Минхо. Так сразу и не поймешь, от чего по телу пошла дрожь — от порыва ветра или от порыва нежности. Тянет взять Джисона за руку, переплести пальцы, стать еще ближе. Минхо не любит дождь, но сейчас благодарен погоде как никогда раньше и мысленно молит всех существующих и несуществующих богов, или циклон, или ангелочков на облаках, чтобы он не прекращался как можно дольше. — Я тут подумал… Я ведь про тебя тоже почти ничего не знаю, — произносит Джисон. Слова щекочут шею и немного — сердце. — Только знаю, что ты любишь малину, котов, поэзию и мои тупые шутки. — Наглое вранье, — вяло возражает Минхо. — И правда, извини… Мои тупые шутки ты не просто любишь, а обожаешь, — парирует Джисон — такой довольный собой, даже не нужно смотреть на него, чтобы понять, что он улыбается. Но Минхо все равно смотрит, смеется и тычет пальцем в его щеку — мысль об этом преследовала едва ли не с первой их встречи. На ощупь она оказывается такой же мягкой, как на вид. Джисон смущенно отмахивается, зарывается еще глубже в плечо Минхо и в процессе касается носом его шеи. Прикосновение длится буквально долю секунды, но Минхо и от этого бросает в жар. На мгновение в голове возникает картинка, где Джисон вместо носа дотрагивается до чувствительной кожи губами в коротком поцелуе. Минхо бы умер прям сразу. — Что тебе рассказать? — голос подводит и немного подрагивает, но можно списать это на дрожь от прохлады. — Что угодно. — Даже что-нибудь грустное? — Особенно что-нибудь грустное. — Нравится слушать про чужие страдания? — шутливо спрашивает Минхо. — Просто такое не рассказывают кому попало. Если человек делится чем-то грустным и тяжелым, значит, доверяет. Собраться с мыслями и начать оказывается сложнее всего. Джисон уже доверился ему и поделился довольно личными вещами, и будет справедливо поделиться чем-то подобным в ответ. Эпизоды из жизни проносятся в голове черно-белым калейдоскопом. Что же выбрать из всей этой череды невеселых событий? Вдруг покажется, что он напрашивается на жалость или — еще хуже — пытается обесценить трудности Джисона. Даже та дурацкая реплика о том, что у них с бабушкой однокомнатная квартира, и он порой действительно ужасно устает от бесконечного шума телевизора и не знает, куда деться, — была сказана не для противопоставления проблеме Джисона, а просто как попытка поддержать разговор. А в итоге Джисон все равно воспринял ее иначе и почувствовал себя неловко. Поэтому, прежде чем начать свой монолог, Минхо предупреждает: — Только не принимай это все слишком близко к сердцу, ладно? Почти все уже позади. И не сравнивай со своими проблемами, а то я вижу, ты этим иногда страдаешь. — Такой заботливый Кактус, — усмехается Джисон и накрывает руку Минхо своей ладонью. — Ты не против, что я…? — Нет, все хорошо, — в подтверждение своим словам Минхо переплетает их пальцы. Несколько минут проходят в уютном молчании. Минхо наслаждается близостью, тяжестью чужой головы на плече и теплом чужой руки в своей руке. А затем начинает рассказывать: о беспечной матери и ушедшем отце, которого уже почти не помнит, о переездах и возвращениях, о жизни с бабушкой и ее вечных долгах. Минхо не вдается в подробности — иначе они задержались бы здесь на несколько дней. Рассказывает, в основном, только хронологию: вот тогда-то случилось то, а затем — это, но все равно чувствует, как даже от сухого повествования горло сдавливает из-за подступающих слез. То ли потому что он никогда и ни с кем не делился этим, то ли потому что и сам старался не думать и не вспоминать обо всем слишком часто. Иногда в голове всплывают эпизоды — вот он идет в новую школу — третью за последний год; вот его спрашивают, почему он всегда ходит в одной и той же одежде, как «бичара»; вот мать в слезах звонит из другого города и рассказывает, как ее снова ударил нынешний спутник. Эти картинки возникают порой, как сцены из просмотренного когда-то кино. По прошествии времени даже начинает казаться, что все это происходило не с ним. Но сейчас, когда Минхо рассказывает историю целиком, приходит осознание, что это все — его жизнь. И ему больно за каждую свою версию, которой пришлось переживать все эти эпизоды и вечно куда-то бежать — из города в город и из школы в школу, от неприятных вопросов и от косых взглядов, а порой — и от самого себя. Минхо и сейчас пытается убежать: от привязанности и от боли, которая непременно за ней последует, но он, кажется, уже давно выдохся. В этот раз сдулся почти на старте, о чем точно скоро пожалеет. Джисон словно слышит его мысли, крепче держит за руку и успокаивающе поглаживает большим пальцем. А Минхо с ужасом ощущает, как по щекам начинают стекать крупные капли — и это вовсе не дождь. — Минхо? — Джисон чуть отстраняется, чтобы посмотреть на него, но Минхо лишь мотает головой. Хочет сказать хоть что-нибудь и перестать выставлять себя на посмешище, но чем больше старается успокоиться, тем сильнее продолжает плакать. Он и не помнит, когда плакал в последний раз. Мама всегда говорила, что мужчины не плачут, а тревожить слезами бабушку — сомнительная затея. Да и в однокомнатной квартире особо не поплачешь. А теперь Минхо плачет. Оплакивает ребенка, который слишком рано стал взрослым; оплакивает непрожитые чувства и собственную боль, которой не с кем было поделиться; оплакивает все то, что на него повесили тяжким грузом и ни разу не потрудились спросить, как он с этим справляется и справляется ли вообще. Минхо никогда так сильно не плакал. Джисон без слов все понимает, не лезет с расспросами и не пытается в панике остановить слезотечение. Его прикосновения мягкие, но уверенные: он словно дает понять, что все хорошо, он рядом, и такое интенсивное проявление эмоций его вовсе не пугает. — Не знаю, что это со мной, — наконец произносит Минхо. — Ты человек, — с теплой улыбкой отвечает Джисон. Он достает из кармана салфетку — ту самую, зачем-то украденную из кафе, отдает ему и смеется, пока Минхо сморкается и издает звуки приближающегося паровоза. Салфетка летит под скамейку — не держать же ее в руках. — Я размазня, — горько усмехается Минхо. Джисон неодобрительно качает головой, мягко обхватывает ладонями его щеки, утирает большими пальцами остатки влаги, и смотрит с таким теплом, точно перед ним гора котят. — Нужно обладать большой силой, чтобы не бояться показать свою слабость. — Звучит как цитата из пацанского паблика. — А я даже не украл, а сам придумал. Представляешь, какой я умный? — Просто фантастика, — Минхо смеется. Как у Джисона это выходит? Буквально парой дурацких фраз развеять темноту на сердце и заставить позабыть обо всем, кроме его озорной улыбки. Смешки утихают, слезы — тоже, и оба, кажется, в одну и ту же минуту осознают, в каком положении находятся. Ладони Джисона на его щеках обжигают, воздух сгущается, в висках стучит — так же, как барабанит дождь по хлипкой деревянной крыше их временного убежища. — Ты очень красивый, — произносит Джисон без тени шутки в голосе. Минхо представляет себя сейчас со стороны — зареванного, с опухшими глазами и покрасневшим носом, и качает головой. — Ну что за глупости. Я сейчас похож на синьора Помидора. — «Чиполлино» — один из моих любимых мультиков детства! И я всегда любил помидоры больше огурцов. Ты вписываешься во все мои стандарты, — Джисон чуть взъерошивает его волосы. Одна рука спускается на плечо, а другая так и остается в волосах, мягко перебирая пряди. Рука Минхо тянется к нему и сжимается на талии Джисона — он кажется невыносимо хрупким. В голове крутятся сотни мыслей, сомнений и вопросов, в глазах Джисона читается то же самое. Вот только у Джисона уже был подобный опыт, а Минхо едва ли представляет, что нужно делать. В тех книгах, которые он читал, редко описывают механику самого поцелуя. Он знает десятки метафор для того, что рассказать об ощущениях, о предвкушении и томлении перед ним и сладком удовлетворении после — но книги не учат, куда девать руки и как широко следует открывать рот — и открывать ли вообще. А вдруг Джисону не понравится? Вот только Джисон считывает его заминку совсем иначе: — Извини, я… Ты мне тут душу излил, а я лезу, как дурак. — Лезь, пожалуйста. Я просто боюсь разочаровать. — Ты меня разочаруешь, только если окажется, что ты — плод моего воображения, и тебя на самом деле никогда не существовало. Хотя, даже так не разочаруешь. Ты знал, что по-немецки счастье — это Glück? Так что даже если и окажешься глюком… Минхо сокращает последние миллиметры между ними и наконец касается губ Джисона своими губами. Тот замирает на мгновение, не ожидая такого резкого действия, но почти сразу же отмирает, прижимается ближе и издает довольное мычание. Минхо немного теряется, неловко шевелит губами, не совсем понимая, что нужно делать. Но Джисон перехватывает инициативу, рука с волос Минхо спускается на щеку в уже знакомом и комфортном жесте. Джисон отстраняется, чтобы коротко поцеловать в уголок губ и сказать «просто повторяй за мной и перестань думать». И они снова целуются, только в этот раз Минхо старается следовать его рекомендации. Не думать получается отлично и без особых стараний — в голове не осталось ничего, кроме имени Джисона. Второй поцелуй уже менее лихорадочный и нервный, более осознанный, медленный и приятный. Минхо все еще потряхивает от чувства новизны и страха неизвестности, но удовольствие от ощущения чужих губ на своих перевешивает все остальное. Минхо плавится от нежности — от того, как трепетно Джисон поглаживает его щеку, от того, как чувственно ласкает то верхнюю, то нижнюю губу, то и дело прерываясь, чтобы оставить горячий влажный поцелуй на щеке, по линии челюсти и в опасной близости от мочки уха. — Если ты всегда так успокаиваешь плачущих людей, я согласен плакать круглыми сутками, — заключает Минхо, когда Джисон, чмокнув его в последний раз, отстраняется и кладет голову ему на плечо. Прям как всего лишь час назад — словно не случилось ничего, что перевернуло всю вселенную Минхо вверх дном. — Я не знаю, успокоит ли это тебя, но мне хотелось поцеловать тебя чуть ли не с первой нашей встречи. А тогда плакать хотелось только мне. Это определенно не успокаивает — лишь добавляет масла в огонь души. А там уже и без этого такой пожар, что дышать трудно. Кажется, ребра вот-вот догорят, и оставят за собой горстку пепла, а Минхо потом это все выкашливать. Джисон… что? Такого просто быть не может. — Такого просто быть не может, ты брешешь. — «Брешешь», — Джисон усмехается. — Обожаю твой средневековый лексикон. — Джисон! — Ну что? Ты правда очень красивый, а в первый раз еще и без футболки стоял… А я всего лишь человек. Минхо чувствует, как горят собственные щеки и щека Джисона у него на плече. От воспоминаний становится мучительно неловко. — А потом эта твоя милая футболка с Микки Маусом… — Ты же над ней смеялся! — возмущается Минхо. Он ведь тогда жутко обиделся и еще пуще убедился в том, что Джисон — испорченный городской мальчишка, недостойный его внимания. — Я пытался заигрывать! — Ты правда дурной. — Но тебе ведь нравлюсь? — Джисон отстраняется и заглядывает Минхо в глаза с такой опаской и сомнением, словно это не Минхо поцеловал его первым буквально несколькими минутами ранее. Впрочем, этот вопрос оставляет пространство для маневра. Минхо все еще может отшутиться, отмолчаться или вовсе сказать, что это все ничего не значит. Последний вариант, возможно, был бы самым мудрым в их ситуации, потому что… Разве у них есть хоть какое-то будущее? А если нет будущего, то можно уберечь их обоих от этой боли уже сейчас. Да, сейчас это тоже причинит им боль, но она хотя бы не растянется во времени. Это было бы разумно и по-взрослому. Вот только Минхо в свои семнадцать уже осточертело быть разумным и взрослым. — Нравишься, — наконец отвечает он. В глазах Джисона зажигаются мириады звезд. И Минхо уверен, что таких ярких звезд больше нет ни в одном городе мира.