Boredom

      – А тут надо использовать закон Ома...       Зевок раздался в понурой тишине и Карина звучно выдохнула, закатив голубые глаза и недовольно стрельнув взглядом в скучающую Машу, которая вытягивала руки вверх, разминаясь, и вертела в пальцах синюю шариковую ручку.       Конечно, Долиашвили и сама понимает, что физика – далеко не самая интересная наука для изучения её человеку, – в частности Романовой, – который на первом курсе едва перебивался тройками и четвёрками, нагло списывая или спрашивая у неё ответы во время тестов.       И, вероятно, она бы поступила так и в этот раз, помогая своей девушке не запутаться в формулах и не утонуть в различных законах, в которых та не понимала абсолютно ничего, по природе являясь гуманитарием. Если бы завтра она не отсутствовала на этом самом тесте, отправляясь на олимпиаду по биологии и, поэтому, Романовой придётся выкручиваться самой и, как-никак, но решать эти чёртовы задачи.       Либо она просто спишет от кого-то другого, не менее умного и не менее доброго, чем Карина, но Долиашвили предпочитает об этом не думать. И старательно выдаёт ей в виде заумных словосочетаний заученную собой информацию.       – Может, на перекур, Кариш? – роняет, снова с зевком, русоволосая, поправляя кепку, которую не снимала даже когда ей делали замечания. Тихо пытается достать из внутреннего кармана своего пиджака сигареты, но её внезапно шлёпают по руке, отчего она дёргается.       – Мы выходили на перекур всего двадцать минут назад, – недовольно проговаривает, сдвигая тёмные брови к переносице, слегка виновато глядя, как девушка напротив потирает свои костяшки, что-то бубня. – Неужели тебе действительно так тяжело всё это даётся? – сконфуженно, поджимая губы и ложась грудной клеткой на круглый стол небольшого библиотечного зала, отдалённого от всех, подбородком неудобно упираясь о деревянную поверхность. – Может, есть что-то, что тебе поможет? Интересная какая-нибудь тема там из последних, что мы проходили, не знаю?       Романова лишь смотрит на Карину, смотрит долго и тянуще, прямо в голубые заинтересованные глаза девушки, которая действительно хочет ей помочь. Маша на самом деле пытается выловить в своём сознании тему из пар, которые были ей хоть сколько-то, но интересны. Но получается только думать о чём-то слишком не том, наблюдая, как Долиашвили беспечно закинула ногу на ногу, а юбка формы открывала вид на чужие худые, бледные ноги. При такой картине пред глазами что-то совсем не появляются формулы, а в голове совершенно и напрочь отказываются вспоминаться основы какого-либо закона... Но зато появляется идея, которая в самом деле могла бы придать ей мотивации.       – Тема-то, конечно, есть, – выдыхает Романова и незаметно тянет правую руку, укладывая её на чужой пояснице и чувствует, как мгновенно на прикосновение реагирует Карина, до этого прикрывшая глаза. Под пальцами чувствуется приятная ткань рубашки и тепло чужого тела. – Но, думаю, для начала её суть должна объяснить тебе я, – прямо в ухо, опаляя горячим дыханием ушную раковину, выдыхая жарко.       И резво уходит под стол, на коленях подбираясь ближе к чужим вмиг напрягшимся ногам и самой Карине, которая внезапно выпрямилась и теперь с волнением кидала взгляды вниз, прекрасно понимая, что Романова хочет сделать.       Она и делает – бережно убирает одно бедро с другого, ведя пальцами по икрам, несмотря на ноющую боль в шее, когда она упирается макушкой в стол, а колени, – Маша это предчувствовала, – пульсировали, и, наверняка, уже покраснели.       Долиашвили с неуверенностью роняет тихим голосом, на удивление, совсем не сопротивляясь слишком неожиданному и резкому напору возлюбленной:       – А если кто-то мимо пройдёт? Или эхо...       – Значит, ты должна быть потише, милая, – показывая своё лицо из-под стола и весело подмигивая неудовлетворённой таким раскладом шатенке.       В одночасье заползает вниз снова и с энтузиазмом ведёт рукой по бедру, сжимая и перекатывая меж пальцев кожу и мягкость, слушая чужой судорожный, тихий выдох. Опаляет горячим дыханием острую коленку другой ноги и целует, ведёт языком по суставу, а ладонь уже касается кромки чужой юбки, фалангами коротко забираясь под ткань. Задирает её же и она ускользает дальше, давая больше обзора.       Плавно ведёт левой, свободной кистью вверх, очерчивая пальцами изгибы чужого тела, отчего Карина только сильнее напрягается и сипло втягивает живот. Второй же ладонью русоволосая гладит нежно бедро, призрачно, почти незаметно, но подушечки пальцев выводят круги и плавные дуги, щекоча, и от этого под машиной рукой появляются мурашки. Язык ведёт влажные линии вверх, оставляя мокрые, холодящие кожу воздухом следы и мокро целует, после втягивая кожу в рот и видит очень красноречивые отметины.       Долиашвили только подвигается, кажется, ближе и с неуверенностью мнёт в ладонях рукава рубашки, чувствуя, как рука Романовой, что скользила до этого по телу, мягко накрывает одно из полушарий прямо сквозь тонкую ткань рубашки и сжимает, заставляя выдохнуть воздух сквозь зубы, только бы громко не замычать от прикосновений. Карина резко снимает с чужой головы кепку, чтобы не мешала лишний раз и поправляет чужие волосы, закидывая мягкие прядки назад, пропуская русые локоны ухмыляющейся Маши сквозь пальцы.       А та только ведёт языком снова и раздвигает чужие бёдра ещё шире, теперь зарываясь лицом и прикасаясь к внутренней стороне ноги губами, оставляя поцелуи, языком, скользя и отвешивая влажные мазки по коже и зубами, кусая безболезненно, но всё равно после этого зализывает, видит, как остались розоватые полукруги от её рта и довольно хмыкает, пока Карина прикрывает глаза и запрокидывает голову, лишь бы не видеть чужую самодовольную усмешку, которая распаляет сильнее.       Романова, когда Долиашвили в нетерпении придвигается ближе, вроде бы, намёк понимает и на сей раз приподнимает юбку, задирая её почти до живота, наблюдая мокрое пятно на чужом белье. Буквально макушкой чувствует, как недовольно от этого гордого звука нахмурилась Карина, но вместо того, чтобы в самом деле проверить свою догадку, отодвигает влажную полоску чужих трусов, готова дразняще провести по половым губам пальцем и...       – Почему я, блять, каждый раз должна об этом напоминать?       Карина смотрит укоризненно голубыми глазами, что даже и не скажешь, что это она среди них двоих сейчас возбуждённая и мокрая сидит на стуле и ждёт, пока ей отлижут. В руках пачка влажных салфеток, а Романова, которую легонько стукнули по голове ею же, трёт линию роста волос, куда пришёлся гулкий шлепок. Младшая по-детски дует пухлые губы, но пачку принимает и наспех вытаскивает для себя средство гигиены, перед этим сняв кольца, которые шатенка перекладывает на стол с неприятным, по причине присутствия в помещении тишины, дребезжанием металла о стол.       Русоволосая напряжённо трёт два пальца тканью – средний и безымянный – делая их влажными, но зато чистыми и кидает салфетку на пол, уже чистыми руками прикасаясь к чужому истекающему смазкой влагалищу, вынуждая старшую рвано выдохнуть.       Внезапно решает ответить на вопрос покрасневшей, с мутными глазами Карины, которая с хлопком зажимает себе рот рукой:       – Потому что когда ты мокрая, то я не могу думать о чём-то другом, – придвигается и мажет языком по промежности, неаккуратно касаясь кончиком клитора, но от этого шатенка падает горячим лицом в стол, сжимая зубы. Едва смогла выговорить:       – Не аргумент.       Романова ничего не отвечает, только прикасается снова, водит вокруг входа кончиком среднего пальца, а языком стимулирует клитор, обводя его полукругами и надавливая, отчего Долиашвили грубо и глухо хнычет, опускает одну руку, что была на столе, вниз и прикасается к чужим волосам более резко, сжимая корни каре в ладони, подталкивая Машу быть ближе. Та не сопротивляется и двигает активнее языком, пальцем внезапно входя на одну фалангу и заставляя Долиашвили вздрогнуть и глухо заскулить, дрожа ногами. Вторая кисть снова возвращается к груди, но теперь она заползает уже под чужую одежду, сдавливая небольшую грудь сквозь ткань топа, очерчивая кончиками вставшие соски, пока палец проталкивается дальше в приятное тепло, а язык лижет сильнее.       Романова чувствует, как ноет кожа головы от сильного сжатия, но не обращает внимания, а глаза поднимаются вверх, наблюдая насколько напряжено тело возлюбленной, рельефы своей ладони, что выпирали из-под чужой одежды, а на руке приятную липкость, слыша влажное хлюпанье от собственных движений. Маша, конечно, сейчас не видит, но она вполне может предположить и представить себе, насколько лицо шатенки красное, как у неё блестят глаза от удовольствия, а губы закусываются лишь бы сдержать громкий стон от движения пальца внутри. Романова сжимает и напрягает свои бёдра, понимая, что лично ей придётся дожидаться их похода домой, потому что Карина не настолько безумная, как её девушка, чтобы провернуть нечто похожее прямо сейчас.       Вводит второй палец и Долиашвили скулит, прикусывая белый рукав.       Маша всасывает чувствительный клитор в рот, лаская языком и обводя неровным кругом, пока пальцы с настойчивостью, но не грубостью, вбиваются в тело любимой девушки и ощущает, как ноги Карины непроизвольно поднимаются иногда и, будто пытаются сжаться, но, очевидно, не получается. Сверху доносится хныканье, сдерживаемое со всех сил, а Романова ускоряет темп.       Долиашвили, кажется, уже на грани и об этом свидетельствуют сжатые в волосах руки и дрожащие ноги, которые – Маша чувствует, – сильно напряглись. Ускорить движения и напор заставляет тихое, едва уловимое «Быстрее...» от голубоглазой и русоволосая причмокивает, сгибая пальцы внутри, пока Карина чуть ли не кричит, непроизвольно выгибаясь навстречу.       Бёдра девушки дрожат от оргазма, но зато она наконец-то выпрямляется, сдерживая порыв закричать, а Романова мнёт чужие ноги, пытаясь успокоить напряжённый организм. Вытаскивает руку из-под рубашки, разминая икру и весело целует куда-то во внутреннюю часть бедра, заставляя застывшую Долиашвили на неё глянуть помутневшим взглядом.       Выползает и приподнимается, опираясь на бортики стула ладонями и неудобно наклоняется, но целует Карину влажными губами, нечаянно пачкая мокрой щекой чужую и от этого на лице расплывается улыбка, мешающая делиться вкусом с его обладательницей.       А потом чувствует хлопок по бедру и неловко ойкает.       – Ты дурочка, – тянет Долиашвили, притворно-недовольно, трёт пальцами переносицу и сводит бёдра, отчего слышался шлепок и, как сова, взволнованно вертит головой вокруг себя, выглядя слишком забавно, чтобы довольная Романова не улыбнулась. – А если бы кто-нибудь действительно услышал?       – Ты так возмущаешься, – с такой хитрой ухмылкой выдает русоволосая, что впору было бы назвать её лисой. – хотя ты даже почти не сопротивлялась, – потеревшись носом о мягкую щёку.       – Это... потому что я знала, что тебя не переубедить, если ты что-то придумала, – слишком неловко для человека, который пытается кого-то переспорить.       – Ври больше, – смеётся младшая и целует девушку в кончик носа с удовлетворённым лицом, поправляя её задранную юбку и бельё влажными пальцами. – У тебя плохо получается.       – У тебя тоже плохо получается скрывать, что ты хочешь того же, – внезапно нападает Карина и Маша не понимающе на неё глядит. Пока не чувствует, как чужая ладонь и запястье прижались к влагалищу сквозь ткань белья, задрав уже машину юбку, определённо чувствуя, насколько оно мокрое. Потирает клитор большим пальцем с нетипично для себя дерзким лицом и дразнит Романову, у которой едва ли не подкашиваются ноги. – Но я же молчу.       – Так не молчи, а лучше отведи меня к себе домой и там...       – Без подробностей пожалуйста, – резко убирает руку, отбирая чувство давления на пульсирующей промежности и в быстром темпе начинает собирать их вещи по сумкам, пока Романова чувствует, насколько сильно затянут узел внизу её живота. – Я продемонстрирую тебе на практике, – Долиашвили, собрав всё и забрав обе сумки себе, под недовольное бубнение по данному поводу от Маши, тянет её за руку на выход, буквально затылком чувствуя, как её сверлит предвкушающий, потемневший взгляд. – Пошли домой, дурочка.