Ощути силу этих рук

      Стив не хочет сказать, что они обречены или что противник превосходит их количеством настолько, что им это не удастся преодолеть; конечно, они всё ещё только привыкают работать в качестве нового, «компактного» — как это обозначил Лэнг — боевого отряда, но Стив не хочет сказать, что они в полной жопе.       Однако: им придётся нехило постараться. Это Стив готов признать.       — Стив, сзади! — кричит Клинт через комм, и Стив резко крутится на месте, всё ещё не привыкший к тому, что ему нечем отбить удар, и едва успевая уклониться от попадания — он знает, что Т’Чалла дал бы ему новый щит, почти что в этом не сомневается, но вот этого крохотного «почти» оказалось более чем достаточно, чтобы он удержался, оно шипело недостоин, недостоин, недостоин, пока он не утонул в этом ощущении, и Стив понял, что это истина. Принял это как истину. Позволил этому изменить то, как он двигался и дышал, снова только наполовину человек, без сердца в груди, которое дарило бы ему смысл: оно лежало во льду за много километров от него.       Пока что он вполне может так существовать. Пока Баки к нему не вернётся, или пока он не успеет увернуться и всё, что в нём осталось, тоже погрузится во мрак.       Болезненный вскрик вырывает его из этого полного ненависти к себе внутреннего монолога и напоминает ему, почему он эгоистичный говнюк:       — Сэм!       — Ранен, но не критично, — быстро отчитывается Сэм; его голос звучит отчётливо, хоть и шипит при этом. По крайней мере, он всё ещё в воздухе. — Со мной всё будет в порядке.       Но это всё меняет, это немедленно и бесповоротно меняет всё, как только речь заходит о его команде, когда его друзья, те люди, что готовы были бросить всё и следовать за ним, начинают падать, это слишком задевает его за живое, и, чёрт, просто, просто…       Чёрт.       Им это не по зубам, и Стив…       Стив не знает, что делать.       Недостоин, недостоин, недостоин…       — Кэп, — внезапно в его ушах снова звучит сдавленный голос Сэма, и это Стив виноват, что ему больно, но голос Сэма звучит одновременно вопросительно и удивлённо, — ты…       — Стив, — вклинивается Ванда, более отчётливо, — где ты достал щит?       — Я, — Стив замирает на миг, пытаясь разобраться, пытаясь понять вопрос: что всё это значит и чего не значит, что это подразумевает и о чём его на самом деле спрашивают, потому что нет никакого щита, он не заслуживает нести щит, он бросил щит и ушёл, потому что какой из него защитник, когда он оставил того, кого любит, гнить, страдать, замерзать, что за человек на такое способен?       Нет, он не заслуживает нести щит. Не заслуживает того, что он символизирует, или той защиты, которую он даёт.       — Я не… — начинает Стив, но потом замечает его: более серебристый, чем был у него, с алой обратной стороной: он его не узнаёт, но у него перехватывает дух, когда щит пролетает по дуге, выводя из строя их врагов, десять, двенадцать, пятнадцать за раз, пока Стив смотрит с отвисшей челюстью.       — Я…       — Не вставай, Стиви, — в его ушах раздаётся голос, рядом с ним появляется фигура, осторожно опускающая его наземь, и если Стив всё это время ходил со всё ещё замороженным сердцем, оно оттаивает одним махом всего лишь от этого голоса, от этого прикосновения, от обещания невозможного, от запаха, который он вдыхает, и его тело просто узнаёт.       И не то чтобы Стив не осознавал болезненно всё то, что спрятал от самого себя, просто чтобы иметь возможность вставать по утрам с кровати. Не то чтобы Стив не осознавал с ужасом всё то, что глубоко запрятал, просто чтобы он мог прожить очередной чёртов день, не захлебываясь в океане своего бессмертного, бесконечного, абсолютно заслуженного и покорно принимаемого неизбежного горя. Он знает, что очень давно уже пытался спрятаться от осколков собственного сердца, которых стало только больше, ранящих и царапающих изнутри, когда он увидел лицо под маской, когда осознал всю глубину потери, которую, как он думал, он чувствовал целиком, но на деле едва скользил по поверхности — Стив знает теперь, что он прятался от самого себя очень долгое время.       Но в этот момент его внезапно накрывает, словно бурлящей волной, всё то, что он откладывал в сторону, всё желание, боль и вина. Всё это заключено в том, как к его телу прикасаются руки, как они скользят по нему, проверяя с головы до пят: ведь в битве, в сражениях с Зимним Солдатом, Стив много раз прикасался к Баки, и тот прикасался к нему в ответ, и не было причин задуматься, почему это ощущалось так неправильно, почему от тех прикосновений у него не начинал скакать пульс, не возникало хрупкое ощущение, подобное сахарной вате, драгоценное, словно руки, которые опускаются поверх твоих собственных во время причастия, — не было причин оплакивать эти изменения, утрату этих ощущений.       Но сейчас этих причин предостаточно — потому что он всё это сейчас ощущает. Всё это и даже больше, когда из ниоткуда на нём возникают руки Баки, когда из ниоткуда возникает Баки. Это одновременно тяжело и легко, громко и тихо, сейчас и тогда, и всё сразу, парадоксально, все эти чувства внутри бешено скачущего сердца Стива, когда он смотрит в глаза, которые его знают, которые смотрят на него в ответ и видят его целиком, глаза человека, которому не всё равно, для которого он на первом месте, без причины, если не считать того, что он Стив Роджерс, и Баки Барнс всегда был глупцом, считавшим, что он этого достоин.       — Посмотри только на эту хрень, — цокает языком Баки, и Стив опускает взгляд, он слабеет, кружится голова; рука Баки покрыта кровью с того места, где порван костюм Стива, он даже не осознавал, что ранен, до этого момента, до прикосновения Баки к его ране, которое обещает исцеление, обещает, что плохие парни с треском проиграют, а Стив вернётся из боя, возможно, покрытый синяками, но его будут ждать руки, которые всегда поддерживали его, пусть и не прижимая настолько близко, насколько он хотел, руки, которые всегда врачевали его раны и знали его наизусть, пусть их владелец и не замечал сердца, которое Стив предлагал ему в свою очередь.       Баки прикасается к своей левой руке, раскрывает потайные отделения, это явно новая модель: он зубами стягивает со шприца защитный колпачок и со знанием дела делает Стиву укол. Стив бы и не заметил, если бы не следил за этим, укол сделан так быстро и умело, что он совершенно безболезненный.       — Бак? — Любой сказал бы, что здравый смысл должен подсказывать Стиву опасаться, или, по крайней мере, хотеть узнать, что только что вколол ему Баки, но Стиву здравый смысл подсказывает совсем иное: здравый смысл — это хотеть убедиться, что Баки на самом деле здесь, и эта боль в грудине Стива — это не оттого, что на самом деле пуля попала именно туда, что шок, который захлестывает его — это не реальность, и что прекрасное видение перед ним, чьи залитые солнцем аккуратно подстриженные длинные волосы сияют словно нимб, — это не последний вздох его усталой души перед тем, как опустится занавес.       — Модифицированная транексамовая кислота, — лениво отвечает Баки на вопрос, который Стив не задавал, да ему и не нужно было его задавать, но любому другому это подсказал бы здравый смысл. — Коагулянт, в своём роде, — он отбрасывает пустой шприц, сосредоточенно глядя в лицо Стиву, его руки ложатся Стиву на щёки, взволнованная улыбка чуть изгибает такие знакомые губы.       — Мне не нравится видеть на тебе столько красного, — бормочет Баки, и Стив почти содрогается от того, как Баки, кажется, даже не замечает, как его большие пальцы поглаживают скулы Стива. — Больно это видеть, хоть я и знаю, что это пройдёт и ты будешь в порядке.       И Стив не может сдержаться и тоненько всхлипывает, не может сдержаться, потому что он чувствует, как его сердце заново начинает расходиться по швам, он придвигается ближе к прикосновениям Баки, садится ровнее, чтобы быть к нему ближе, чтобы точно знать, что он настоящий.       — Лежи, — твёрдо говорит Баки, кладёт ладонь на грудь Стива, подталкивая его обратно наземь, и, о, это прикосновение прямо там, где бьётся его сердце: столько ночей он сворачивался калачиком, обнимая Стива, когда его тело подводило его, и прижимая ладонь к этому месту, — это словно сыграть ту же ноту, но другой октавы. Это заставляет Стива содрогнуться, не потому, что это нечто новое, а потому что этого так давно у него не было, и он не позволял себе остановиться и на миг задуматься, каково это было, — быть частью законченной мелодии, ощущать такое созвучие с кем-то, что можно было по-настоящему ощутить, что у тебя на самом деле есть душа.       Стив не позволял себе об этом думать, но, чёрт побери, он не забыл.       — Всего на секунду, балбес, — Баки продолжает говорить с ним, не замечая, какие откровения, способные перевернуть весь мир, вызывает его прикосновение. — Пусть из тебя хотя бы перестанет течь, ладно? — Он кивает на бок Стива, где кровотечение уже практически прекратилось.       — Дождись моего сигнала, — Баки сжимает его плечо и пристально и серьёзно смотрит в глаза Стиву. Он знает его достаточно хорошо, чтобы не просить его больше не лезть в драку, но безмолвно умоляет его просто подождать; просто подождать — и это Стив может. У него большой опыт ожидания чего-то, что, как он думал, у него больше никогда не будет, потому что это просто не может вернуться.       — Их больше, чем вас, и ваша команда неравномерно распределена, — это Баки тоже знает: поясняй, рационализируй так, чтобы даже у Стива не хватило способностей тебя заткнуть. Ещё одно доказательство, что это действительно Баки. — На земле слишком много людей, в небе недостаточно глаз, даже учитывая понтовую игрушечную птичку Уилсона…       Стив сглатывает:       — Его зовут…       — Ну конечно, он ему ещё и имя дал, — фыркает Баки. — Это как называть свой хрен как-то по-особенному. — Он качает головой, вздыхает, ухмыляется. — Он же не назвал его Малыш Сэмми, правда? Чёрт, вот это был бы просто отпад.       — Я…       — Ладно, проехали, — отмахивается Баки, снова фокусируясь на происходящем вокруг. — Просто… — и он смотрит на Стива: по-настоящему на него смотрит, и Стив чувствует, как внутри загорается частичка его души, которую он давно считал отмершей; он чувствует, как осколки, которым, он думал, никогда уже не стать снова единым целым, воссоединяются в промежутках между неуклюже спотыкающимися ударами его сердца.       — Я не планировал появиться вот так, из ниоткуда, понятно? — говорит Баки, слегка задыхаясь, слегка чересчур откровенно: просто идеально. — Этого вообще в планах не было, но у тебя есть эта совершенно, на хрен, невероятная манера доводить меня до инфаркта на каждом шагу своим полным грёбаным отсутствием инстинкта самосохранения, поэтому, ну… — он опускает взгляд, с невыразимой нежностью прикладывает левую руку к медленно затягивающейся ране в теле Стива.       — Дай кровотечению остановиться и позволь мне пока сравнять счёт, ладно?       Баки начинает вставать, и Стив чувствует, как что-то под его рёбрами грозит порваться, потому что, нет, нет, Баки не может уйти, Стиву необходимо…       — Баки, ты не можешь…       — Нет, могу, — и улыбка Баки едва заметная, но искренняя; его голос звучит не обречённо, а скорее ласково и понимающе. Почти мудро. Стиву это кажется прекрасным.       — Это я хорошо умею.       Стив хмурится.       — Что?       — Прикрывать тебя, — и Баки наклоняется, утешающе сжимая плечо Стива, машинально, словно это рефлекс, его взгляд уже направлен куда-то ещё: и то, что Стив ощущает в своей груди — это тепло, вот что это такое. — Ну, это, и ещё следить, чтобы твоя дурная башка продолжала дышать.       Баки наклоняется и хватает щит, который Стив уже видел раньше, — это другой щит, щит Баки, это же очевидно, запоздало понимает Стив, и Баки держит его так, словно его делали под него; так, как Стив всегда надеялся, что он сможет держать свой щит, но у него никогда не получалось в полной мере; перед ним человек, достойный того, что несёт в бой, и Стив не думал, что его сердце способно растянуться, чтобы вместить ещё больше чувств, чем Баки уже заставлял его испытывать, но ему это удаётся.       Без сомнения удаётся, когда он видит это; и потом, когда он слышит следующие слова Баки: они звучат так нежно и ласково и совершенно ничего не скрывают, он обнажает сердце и душу, пусть только на миг, только ради Стива:       — В конце концов, это то, за что я сражаюсь.       И Стив смотрит, бесстыдно, не отводя глаз, как Баки изящно поворачивается и встаёт, аккуратно подбирает комм Стива и вставляет в собственное ухо.       — Уилсон, — его голос звучит твёрдо, но при этом свободно и легко, так, как Стив никогда раньше, наверное, от него и не слышал, — разворачивай эту штуку.       — Его зовут не Малыш Сэмми, говнюк ты, — орёт Сэм настолько громко, что даже Стив это может разобрать. Баки посмеивается.       — Эту штуку, как бы её там ни звали, — повторяет он, — или ты сам или её: разворачивай.       И Стив видит, как Сэм именно это и делает, умело уворачиваясь от огня противника.       — Максимофф, — Баки даже не произносит вслух, что ему нужно, Ванда считывает это — из его мыслей или с выражения лица, — Стив никогда не узнает, — и кивает.       — Принято, — и она поднимается в воздух, чтобы занять позицию на возвышенности.       — Лэнг, ты можешь опять увеличиться?       — Ненадолго, — голос Скотта звучит достаточно уверенно, — если только опять какой-то паукообразный молокосос не будет спутывать мне ноги.       — Не думаю, что на этот раз возникнет такая проблема, — ухмыляется Баки и продолжает, не выжидая, пока Скотт увеличится сверх человеческих размеров, — Бартон, следуй за Максимофф и займи позицию снайпера.       — Принято, — Клинт уже карабкается где-то высоко, в своей стихии.       — А ты? — прорывается голос Ванды. — Ты же снайпер, да?       Губы Баки как-то странно изгибаются. Это не улыбка, он не хмурится: но это и не нейтральное выражение.       — Не всегда, — наконец определяется он; но его взгляд… Стив всё ещё видит перед собой его глаза, когда Баки бросается в бой вместо Стива, и его взгляд…       В его глазах спокойствие. Лёгкость, словно с его души упал груз.       От этого взгляда у Стива перехватывает дух.       — Больше не снайпер.       И в кои-то веки Стив делает, что сказано: прижимает ладонь к ране в боку, чтобы понять, когда она окончательно перестанет кровоточить, с точностью до секунды, но вплоть до этого момента он не двигается с места и только смотрит на демонстрацию невероятного мастерства: у него никогда не было возможности понаблюдать за тем, как сражается Баки так, чтобы при этом ему не нужно было обращать внимание ещё на десять тысяч мелочей, чтобы ему не нужно было следить за движениями, чтобы понять, как успеть отбиться в свою очередь, — но всё равно, даже учитывая всё это, Баки делает что-то новое, он словно соединяет ту Войну, на которой они сражались вместе, то, что Стив всегда делал со щитом, и безжалостную, непререкаемую целеустремленность Зимнего Солдата, отражавшуюся в его поступи, но при этом без капли той угрозы. В его действиях только снайперская сосредоточенность, но он всё равно словно вкладывает всю душу, показывая своё бесстрашие.       Раньше он никогда так не действовал. И результат сразу заметен, потому что там, где они ослабевали, где минутами раньше всё начинало идти наперекосяк, одно присутствие Джеймса Бьюкенена Барнса словно в мгновение ока меняет ход сражения в их пользу: словно мир реагирует на сам факт присутствия Баки, который встаёт и говорит «нет» Мрачному Жнецу, так же, как всегда реагировал на это Стив.       Когда кровь Стива перестаёт сочиться из его тела, сражение уже угасает, по крайней мере, пока что.       Когда кровь Стива перестаёт литься из него, она начинает закипать в его венах от ослепляюще яркой надежды, к которой он не смел даже приблизиться многие десятилетия.       А Баки уже бежит обратно, туда, где Стив сидит, словно за кулисами, попутно убеждаясь через комм, что с каждым членом команды Стива всё в порядке. Судя по тому, что он кивает, слушая их ответы, и выглядит достаточно расслабленно, у него нет причин переживать, но, чёрт побери: Стиву неприятно признаваться себе в этом, но их ответы для него ничего бы не значили, — эгоист, эгоист, он такой эгоист — только не сейчас, когда Баки тяжело дышит прямо перед Стивом, и его серые, как грозовые тучи, глаза широко раскрыты, и всё его внимание сосредоточено на Стиве.       — Стив…       — Бак? — Стив перебивает его, потому что его голос звучит так мягко, словно принадлежит настоящему Баки, но всё же и словно он изменился; словно его закалили пламенем. — Я… они сказали, Т’Чалла сказал… — и Стив не в силах закончить фразу, не может успокоить учащённое биение своего сердца от страха, что всё это не на самом деле, потому что Т’Чалла сказал, что они сообщат Стиву сразу же, когда Баки будет готов вернуться, сразу же, когда Баки будет чувствовать себя в безопасности и всё будет в порядке…       Но, ох, потом ладони Баки снова ложатся на его щёки, как он делал когда-то, чтобы помочь ему успокоиться, когда лёгкие Стива в очередной раз отказывались работать, когда он не мог дышать, — и Баки так и не узнал, что от этого прикосновения у Стива перехватывало дух совершенно по иным причинам.       Но всё же это прикосновение дарило ему смысл сражаться за воздух, потому что это был Баки, и, чёрт побери, Стив готов был сражаться за каждую минуту, каждую секунду, что он мог бы провести в этой жизни рядом с этим человеком.       — Неважно, — говорит Баки, и Стив хмурится, потому что это важно, потому что Стив жаждал чести быть рядом с Баки, когда тот снова станет свободным, Стиву больно от мысли о том, что Баки проснулся в одиночестве, что у него могло быть время, возможность, хоть на секунду засомневаться в том, желанен ли он, скучает ли по нему Стив, нужен ли он ему, думает ли о нём Стив каждую секунду…       — Прямо сейчас неважно, — Баки наверняка читает смятение и несогласие на лице Стива. Он наклоняется, снова кладёт одну руку Стиву на плечо. — Ты в порядке?       — Я? — чуть ли не пищит Стив, потому что взгляд Баки такой взволнованный и серьёзный, потому что ну конечно, нет никаких сомнений, что он всегда бы в первую очередь убедился, что со Стивом всё в порядке, что бы ни происходило, и то, как на это реагирует Стив, то, что происходит внутри его вен и под его рёбрами, и, и…       — Чёрт, Баки, я… — Стив давится какими-то словами, которые собирался произнести, собирался возразить, какие бы это ни были слова вроде Что за чертовщина, Бак, это ты меня спрашиваешь, в порядке ли я, ведь я оставил тебя неясным очертанием в бесконечном холоде, а ты здесь и спасаешь мою задницу, как это может быть вообще, как ты можешь быть настоящим, как ты можешь спрашивать…       Но что бы там Стив ни собирался сказать или спросить, или сделать, всё это вырывается из него одним умоляющим рыданием:       — Баки?       — Да, Стиви, — и Баки опускается на колени рядом с ним, притягивает его ближе, ни на секунду не задумавшись, горячо шепчет, — я здесь, я рядом.       — Они… ты… ты… — Стив пытается дышать, но не может понять как. Пытается связать слова в предложения, но это слишком сложно.       — Я, — Баки легко извлекает суть из бессвязности Стива; видит самую его суть в нескольких смыслах одновременно, ни разу не задумавшись, чёрт побери. — Я снова я.       И Стив ошеломлён, его захлёстывают чувства, переполняют, и если это по-настоящему, если это реально…       — Бак, — хрипит он, и Баки крепче его обнимает, просто держит в объятиях, прижимает к груди, которая вздымается и опадает с дыханием, и именно здесь Стив всегда чувствовал себя в безопасности, когда его настигали самые сильные болезни, когда он был слабее всего, наиболее уязвимый: и так иронично, что Стив не знает, чувствовал ли он себя хоть единожды в безопасности с тех пор, как в последний раз прижимался к этой груди; с тех пор, как он в последний раз ощущал это сердцебиение своей щекой, словно отпечаток пальца, — уникальное, о многом говорящее и так близко, чёрт возьми.       Это по-настоящему. Это должно быть реальным, и, может быть, это погубит Стива, он это понимает, но если это реальность…       У него снова, может быть, появится шанс стать единым целым наконец.       — Джентльмены, нас снова атакуют, — доносится голос Сэма из комма, который теперь свисает с уха Баки так, что они оба его слышат. Баки не двигается, его сердцебиение не учащается, и Стив позволяет себе ещё мгновение, ещё миг, ещё одно биение сердца, которое он втайне может присвоить: похитить и бережно спрятать в своей груди, как сокровище, на всякий случай.       Баки позволяет ему первому отодвинуться, на его собственных условиях, и Стив и подумать не мог, что он способен испытывать ещё большую благодарность за существование этого человека, до этого самого момента, когда он встречается взглядом с Баки и видит родное.       — Хочешь поделить эту штуку на двоих? — Баки приподнимает щит в руке, и Стив только и может, что смотреть на него и удивляться, как мир может меняться, и сколько всего во Вселенной, и боже всемогущий, Стив чувствует собственное сердцебиение, здесь и сейчас.       И, чёрт побери, его сердце больше не болит.