Ad Astra

      Черновики Экриздиса оказались кучей пергаментов, в которых автор с самоиронией и матом писал смесь личного дневника, лабораторного журнала и диких завиральных идей о том, как устроен мир. И Эстер, и Гриндевальд прекрасно читали на латыни, но Экриздис пользовался ею как родным языком, а латинский мат не только Эстер, но даже Гриндевальд видел впервые. И оба очень смеялись, когда наконец нашли эти слова в четвёртом по счёту словаре.       Часть черновиков повествовала о создании дементоров — и это был одновременно личный кошмар Эстера и повод для бесконечных шуток Гриндевальда.       «Помню я Элизу — весьма милая девочка. Как я в двадцать лет сходил от неё с ума… Хотя следовало взять её силой, запереть в подвале и пользоваться, и тогда уж она не смела бы мне отказывать. Знала бы, с кем связалась, да и пизда её пела бы от счастья. Но тогда я был молод и отпустил её к этому мудаку, её любимому Гаю. О, он, конечно, был мне не чета — блондинчик и с косичками, широкоплечий и узкожопый. Он наверняка хорошо с ней развлёкся, прежде чем свалить нахуй в своё дальнее плаванье. И нет, я же был рыцарем без страха, упрёка и благоразумия, утешал её, когда он свалил. Помнится, я тогда сдуру даже поклялся, что отомщу ему — разумеется, не надеясь, что я его когда-нибудь увижу, потому что я всё же не был идиотом настолько, чтобы вызвать на дуэль Гая Гилфорда.       Но годы идут… Сегодня мимо моего милого дома шёл корабль из Нового Света. Пришёл. Ко мне. И кого же я на нём встретил? Весьма приятный подарок судьбы.       Даже к юношеским клятвам стоит относиться серьёзно — если, конечно, ты не дурак и себя уважаешь. И поэтому я уже знаю, что сделаю со столь удачным вывертом мироздания…»       Дальше шло подробное описание того, как Экриздис заставлял этого несчастного пойманного Гая Гилфорда делать крестражи. Много-много, около семидесяти. Если Гай Гилфорд не хотел делать крестражи, то Экриздис мучительно убивал заложников — в рейдах на берега Великобритании он захватывал и магов, и магглов для своих экспериментов, и держал их в своей цитадели. Если Гай Гилфорд не хотел убивать одного маггла быстро и безболезненно ради очередного крестража, то тогда в страшных мучениях умирали трое заложников. И Гай Гилфорд делал крестражи. Куски души он прятал в големов Экриздиса, которыми тот пользовался для захвата проплывающих мимо кораблей и для рейдов на берега. Экриздису хотелось, чтобы его големы были неуязвимы — и так, став крестражами, они действительно стали неуязвимы, их можно было уничтожить только адским пламенем.       Постепенно Гай Гилфорд превращался в чудовище. Он стал лысым, его понравившиеся Элизе косы все выпали, глаза стали красными, кожа постепенно становилась чешуйчатой, потом на ней стала проявляться слизь, нос исчез, зубы заострились, как у акулы, и он обезумел. Он уже сам хотел создавать всё больше и больше крестражей, сам с удовольствием пытал и убивал заложников, рвался помогать Экриздису в его экспериментах на людях и душах. Однако в какой-то момент он решил, что Экриздис недостаточно велик для того, чтобы командовать им, и восстал, и Экриздису пришлось убить его, поймать последний маленький кусочек души и запихать в ещё одного голема.       А потом Экриздис посмотрел на своих неуязвимых големов и решил провести ещё один эксперимент. Он провёл ритуал, который заставил шестьдесят восемь его големов начать пытаться восстановить куски души в них в целую душу. И так големы стали питаться чужими эмоциями и высасывать чужие души.       Но восстановить имеющиеся в них кусочки души они, разумеется, не могли — чужие души не склеивались с осколками и ничем не прикреплялись к телу, и поэтому постепенно рассеивались в окружающей среде, а дементоры продолжали существовать дальше.       После прочтения этого Гриндевальд долго смеялся.       — Теперь я понял твои стремления, юноша.       Эстер молчал. Если бы он изначально копался в библиотеке у Малфоев… Если бы он изначально знал, что создание крестражей приводит вот к этому… к тому, что описывал Экриздис, к тому, что Экриздис сделал со своим недругом Гаем Гилфордом…       После такого чтива они напились и ещё некоторое время не прикасались к черновикам Экриздиса. Но ущерб душевному здоровью от чтения этих записей всё же был несоизмеримо меньше, чем от того, что сотворил с собой Эстер при помощи крестражей.       Перед прочтением второй стопки они с Гриндевальдом заранее потребовали у эльфов коньяку.       Эстер пощупал рукой ёршик коротких волос на лысой ранее голове и предположил:       — Может, они ко мне все сами вернутся? Вон, уже и третий на месте…       — Они вернутся только в том случае, если твою дурную душу лечит любовь или что-то в этом роде, — отрезал Гриндевальд. — В чём я сомневаюсь. Так что нам надо узнать, что тебя собирает обратно, как этому помочь или хотя бы не мешать. И… неужели, юноша, тебя так впечатлил поучительный рассказ про милого мальчика Гая Гилфорда, что тебе даже не интересно, насколько в результате сошёл с ума сам Экриздис.       Эстер вздохнул и глотнул коньяку.       — Открываем, — решил он.       Вторая стопка ожиданий не оправдала, равно как и третья — одна была хозяйственными записями о том, сколько еды надо купить пленникам, и о прочих малозначимых вещах, а другая оказалась кучей стихов о душе, море, смерти, магии, трупах и прочих подобных темах. Эстер и Гриндевальд смеялись как больные.       Четвёртая стопка оказалась лабораторным журналом о создании двоедушца.       Так и была озаглавлена.       — Русская рулетка, — пробормотал Гриндевальд.       — Зато какая весёлая, — прокомментировал Эстер.       — Очень.       Экриздис развлекался знатно. Он похитил из приморской деревни много людей, в том числе и семью: влюблённых друг в друга жену-ведьму и мужа-маггла, и их детей. Из супружеской пары он и решил сделать двоедушца. Он взял душу мужа и перенёс в тело жены, закрепив её там специально разработанным очень трудоёмким ритуалом, который периодически приходилось обновлять.       Двоедушец вышел весьма интересный. Он был то женщиной, то мужчиной, то магом, то магглом — то мог колдовать, то не мог. То, что побуждало женщину превращаться в мужчину и наоборот, Экриздис так и не разгадал. В процессе исследований он поместил двоедушца в общую камеру из одиночной — хотел посмотреть, как две души в одном теле реагируют на общество. Среди общества в камере были в том числе и дети этой пары.       И тогда начало твориться странное. То, чего не было, когда двоедушец сидел в одиночной камере. Экриздис придумал двоедушцу имя — Карсевали, соединив имена отдельных душ — Персиваля и Каролины. Карсевалями теперь двоедушца называли все, даже их собственные дети, которым было непонятно, как иначе обращаться к существу, которое теперь было одновременно и отцом, и матерью, но при этом — то отцом, то матерью. Карсевали любили детей, дети любили их…       Сначала у Карсевалей объединилась память. До этого каждый из них обладал только собственной памятью. Когда один превращался в другого, например, Каролина превращалась в Персиваля, память Каролины Персивалю не передавалась. Теперь же обе души помнили, что делала другая душа в теле.       Потом смешались магические способности. Изначально, превращаясь в Персиваля, двоедушец не мог колдовать, а превращаясь в Каролину — мог. Теперь же колдовать могли и Каролина, и Персиваль.       Да, Экриздис в научных целях рисковал и иногда давал подопытным палочку — но, впрочем, он был достаточно великим магом, чтобы мочь себе это позволить.       Потом стало ещё веселее. Стало получаться так, что одна половина лица Карсевалей была от Каролины, а другая — от Персиваля. Постоянно менялись части тела. Одна рука могла быть женской, другая — мужской, тело менялось постоянно и без какой-либо логики.       Ритуал, склеивающий души, с каждым разом требовал всё меньше и меньше энергии.       Части тела не только менялись, но и изменялись. Женские руки становились толще и грубее, мужские — тоньше и нежнее, черты лица менялись, лица Каролины и Персиваля всё больше походили друг на друга. И в конце концов изменения достигли однородности — Карсевали превратились в единое существо, в равной степени походившее и на Каролину и на Персиваля. Существо также было и гермафродитом.       Ритуал, склеивающий души, можно было уже не проводить — души надёжно склеились сами.       На этом Экриздис счёл эксперимент законченным.       И начал новый. По разделению двоедушца. Лабораторным журналом для разделения двоедушца служила следующая стопка черновиков.       Но для начала Эстер и Гриндевальд несколько раз перечитали эту.       Потом проспались и перечитали ещё раз, на трезвую голову, потому что на момент дочитывания о двоедушце соображали они уже так себе.       Экриздис три листа исписал рассуждениями о том, что человек — скотина социальная, и поэтому две души в одном теле склеило в одну именно общение с сокамерниками, и особенно — с детьми, которых они любили.       Их склеило то, что дети любили их даже такими, непонятно кем.       Их склеило то, что они, кем бы они ни были и что бы с ними ни сделал Экриздис, любили своих детей — и по-отдельности, и как один человек.       Их склеило то, что их все звали одним именем и обращались с ними как с одним человеком.       Их склеило то, что они как один человек заводили дружбу с сокамерниками, принимали их сочувствие.       «Нашу душу формируем мы сами, — писал Экриздис. — Нашу душу формируют другие люди — а может, и животные тоже, но я плохо представляю, как можно было бы включить в эксперимент какую-нибудь паршивую собаку так, чтобы доказать её влияние. Нашу душу формируют те, кого мы любим, и те, кто нас любит. Те, кого мы ненавидим, те, кто нас ненавидит. Если эмоции — это эманации души, то чувства — это нечто, что определяет, какой будет человеческая душа. Но чувства можно испытывать только к другим. Без них у человека не будет чувств. Без них у человека не будет души.»       В эксперимент по разделению двоедушца они тоже заглянули. Но этот эксперимент Экриздису не удался. То ли потому, что это было теперь, после окончательного объединения душ, невозможно, то ли потому, что Карсевали слишком рано погибли — кто-то из детей, что годами росли в мрачной цитадели Экриздиса, своровал нож и убил объединённых родителей. Экриздис писал, что Карсевали неоднократно умоляли своего хозяина убить их и окончить тем самым их мучения. Их дети исполнили это.       — В принципе, Экриздис прав, — заметил Гриндевальд, откладывая небольшую стопку пергаментов о неудавшемся разделении двоедушца. — Даже имя человеку дают другие люди. Что уж говорить о воспитании… которое, опять же, основывается на чувствах, потому что именно от наших чувств к тем, кто пытается нас воспитывать, зависит, слушаем ли мы их.       — Я сам дал себе имя, — возразил Эстер.       — Волдемортом ты, может, назвался сам… да только это не имя.       — Нет. Я про нынешнее.       Гриндевальд усмехнулся.       — Ты мне сам говорил, что назвался Эстером перед незнакомкой только потому, что она представилась как Астра — чтобы очаровать её. Только вот ты оказался очарован сам… и стал Эстером.       — Ладно, — вздохнул Эстер. — Это она дала мне имя.       — Она дала тебе имя. Она дала тебе любовь — твою, я имею в виду. Ты её полюбил. Но ещё она дала тебе благословение. Что она сказала, когда дала тебе твой любимый веночек?       — «Пусть моя душа всегда будет с тобой». Она… сказала, это из тех благословений, которые делаются только потому, что человек чувствует, что надо сказать и сделать именно это, и так благословляет.       — И она почувствовала, что тебе нужна именно её душа, — согласился Гриндевальд. — Это, конечно, не значит, что она отдала тебе душу. Честно говоря, я затрудняюсь сказать, что это на самом деле значит. Однако это тоже имеет немалое влияние на возвращение кусков твоей души.       — Но части души начали возвращаться до того, как она благословила меня, — усомнился Эстер.       Гриндевальд развёл руками.       — Тогда любовь. И новое имя, которое на тот момент уже было твоим, хотя ты, возможно, об этом ещё не догадывался. Любовь к душе другого человека, в которую впаян твой собственный крестраж… имя, данное этим человеком…       — Крестраж в Астре был последним сделанным, но он не вернулся, вернулись предыдущие, — заметил Эстер. — Значит ли это, что теперь он не вернётся никогда?       — Скорее всего, так. Но ты не о том думаешь. Во-первых, части твоей души возвращаются очень быстро. Может быть, потому, что ты влюбился в носительницу собственного крестража. Может быть, просто потому, что это не слепление двух душ в одну, а возвращение твоего, родного. Да, тот эксперимент, который ты поставил на себе, Экриздису и не снился… Чтобы взять идиота, сделавшего семь крестражей, последний запихавшего в ребёнка, потом влюбившегося в этого выросшего ребёнка, и чтобы этот ребёнок дала ему имя и благословила, что называется, с душой…       Эстер только вздохнул.       — У нас ещё одна стопка осталась, — напомнил он, чтобы избежать новых оскорблений.       Ещё одной стопкой оказались черновики второго тома «Тёмных искусств игры с душой», в которых Экриздис описывал то, что они уже знали — создание дементоров и двоедушца. Там Экриздис ещё подробнее расписывал свои мысли о том, что душу человека формируют другие люди и его с ними отношения. Также он высказывал гипотезу о том, что любовь, какая угодно — чувство, которое скрепляет душу.       А ещё он во всех подробностях рассказывал о том, о чём Эстер и Гриндевальд раньше слышали только в легендах. О том, как именно умирали маги, которых Экриздис заставлял делать крестражи, а потом ритуалом собирал воедино в их тела части их душ.       Как бы эти маги ни каялись — хотя они, которых против воли заставили убивать магглов ради крестражей, наверняка ещё как каялись в том, что не смогли умереть сами, раньше всего этого — их души не соединялись воедино. Их тела становились похожими на тела Карсевалей — их части тел иногда самопроизвольно заменялись молодыми, а потом снова становились старыми, их настоящего возраста. В конце концов с ними случалось что-то непоправимое. Например, сердце одного мага-моряка стало сердцем младенца, и поэтому он умер. У них отваливались ноги и руки, потому что становились ногами и руками детей, у одного голова стала головой младенца и отвалилась…       — В общем, я просто должен любить Астру и ждать, пока они сами вернутся? — неуверенно сделал вывод Эстер.       — Пожалуй, да, но не совсем. Я заметил у тебя некоторую закономерность. Твоя змея перестала быть крестражем после того, как ты встретился с Астрой и влюбился в неё. Нос появился после твоей прогулки с ней — что у вас происходило, кстати?       — Мы гуляли, ели сладкую вату, говорили… в том числе и о войне. Я разоткровенничался, хоть и без конкретики, и именно в тот момент я понял, что очень мало о себе помню. Она сочувствовала мне… И подарила венок.       — Вот именно. И к тебе вернулся нос. А вот волосы у тебя стали расти — то есть, кожа стала человеческой — после твоей примечательной выходки с судом.       — То есть, это я сделал не зря, — удовлетворённо заявил Эстер.       — С точки зрения твоей отсутствующей общей стратегии — очень зря. С точки зрения твоей души — это было полезно. Однако я хотел сказать, что тебе полезно с ней контактировать и совершать подвиги во имя любви. Но не ради подвигов, естественно, а ради любви.       Эстер вздохнул.       — То есть, мне не нужно ничего делать специально.       — Нужно, — строго сказал Гриндевальд. — С ней контактировать.       — Я не могу. Я даже ей написать не могу. Она под стражей, а потом поедет в Хогвартс!       — Прекрасная принцесса под стражей злобного дракона, — проворчал Гриндевальд. — Придумай. Ты Тёмный Лорд или размазня?       — Судя по всему, именно последнее, — со вздохом заметил Эстер.