Сказки Солёной земли

      — Всё это, конечно, замечательно, но совершенно оторвано от нашей жизни.        «Вот как, Мишель? И даже подлинная история о рыцарях?»       — Ну, из тех времён остались только двуручники. Пользуются ими палачи да аристократы, забавы ради. И то все перешли на огнестрельное оружие. Остаётся очень мало первозданного, что затрагивало бы и как наших предков, так и нас.        «Нет, дорогой мой. Такого предостаточно. И самое очевидное на руках у твоего друга».        Олаф, о котором и была речь, вытянул обе ладони, стал крутить ими, но стоило Жрецу протянуть руку — тут же вложил хрупкие пальцы в почти юношескую ладонь. Жрец неспешно перевернул руку мальчика, демонстрируя собравшимся крохотный ожог, и «стёр» его прикосновением большого пальца.        «Поцелуи солнца. То, из-за чего вы закутаны в вуалетки, а то и паранджу, то, что вынуждает вас носить длинные перчатки и широкополые шляпы. Если бы светило не кусало вас так безжалостно, вы бы растеряли всё это в первое же мгновение игры в тёплый весенний день. Разве не так?»        Мишель понимающе фыркнул.

***

       На заре времён Солнце и Луна ходили по небу вместе. Солнце было ярким и жгучим, и всё живое радовалось его лучам. Луна же была бела, и днём скрывалась за сиянием дневного светила.        Инарэ в знойные полуденные часы предпочитали не выходить из дома и ждать ночи, когда по синему бархату небесного шлейфа рассыпались звёзды. Но дважды в год белая товарка обгоняла сиятельную компаньонку, заслоняла её собой, и на землю падала тень. В такие моменты дети звёзд выходили из укрытий, радовались и предлагали Луне задержаться подольше.        Та всегда слушала, скромно рдела от комплиментов, но покорно отходила в сторону от товарки и следовала за ней далее, незримая в чужом сиянии. Тем не менее однажды бледная красавица всё же не устояла перед просьбами и задержалась на небе на целый день. Как ни ярилось Солнце, а всё же ему пришлось уйти за горизонт, а Луна осталась в ночном небе. В одиночестве она засияла не хуже ночного Солнца, только свет её был мягок, бел и дарил вместо жара прохладу и покой.        Так Луна осталась ночной царицей и на территорию блистательной товарки заходила лишь в особых случаях.        Солнце же, разъярённое и униженное, что ему предпочли другую, стало ещё смертоноснее. Его жар теперь не просто резал глаза. Солнечные лучи насквозь прожигали тонкую кожу детей ночи, плавили кости, обращали плоть в пепел. Особенно доставалось маленьким детям, громче всех хохочущим по ночам, когда раскалённое светило скрывалось за горизонтом. Не брало Солнце только взрослых, совершенно равнодушных что к его зною, что к сиянию.

***

      «Но в чём ты прав, Мишель, — это временная трудность. Каждое новое поколение всё быстрее адаптируется к дневному свету, и, как знать… Может, когда-нибудь родится ребёнок, с первых дней способный выдержать солнечный свет. Вам же, увы, ещё носить и носить защиту. Но, если подумать… Это так недолго в соотношении с предстоящими вам столетиями».       — Если мы столько проживём.        «Куда же вы денетесь, мальчик».