Проклятый (The Man With No Eyes)

Так сложно было понять… не изменив себя. Потому что двигаемся не мы — меняется наша мысль, её содержание, её… глубина. И чтобы приблизиться к сути того, кто с нами рядом, смотреть на него через призму своих желаний и даже своей «любви»… будет ошибкой. Единственный не замыленный глаз — это детский. Потому что дети не умеют делать различий между… да чем угодно. И у них нет сосредоточения на себе — только на мире, который их окружает. Их привязанность купить легче, а вот любовь… невозможно. Потому что самой главной и единственной любовью для них… будут они сами. Потому что именно собой изучают мир. Человек же… начинает изучать мир посредством своих желаний и ожиданий, а вовсе не таким, каким мир на самом деле был. Вот почему у Сяо Синчэня просто не получилось бы увидеть то, что он увидел, не изменив себя. Когда смотришь на человека ища его, а не пропуская через призму чего бы то ни было… становишься сильнее. Потому что знаешь правду. Не ту, которая притянута за уши или подтянута под привычную плоскость. «Эта» правда… бросала вызов. Эта правда… была откровенна и зла. Но вопрос лишь в том… что и как мы принимаем за зло. «Засмотревшись» на его походку вокруг ванны, этот изучающий оскал стишенной ходьбы, Сяо Синчэнь вдруг вспомнил о том, что Сюэ Ян… воин. Он заклинатель… но он так же и боец, искусный фехтовальщик… неудержимый и дикий борец. Его удары были ловкими, и он прилагал силы, чтобы сделать их тяжелыми, особенно когда был разгневан. Он двигался без танцевальной грации, но зато с остротой и почти математической техникой: умея быстро оценивать противника, он делал просчет его движений и на этом результате выстраивал уже свою технику. Опирался он не на опыт или мастерство, а на чувства, внимательность и осторожность. Не бросался на рожон, разве что только его совсем уж вывести из себя. Что, собственно, и удалось Сяо Синчэню в тот роковой день, когда он сразил его, дабы придать нечестному суду. Позднее, когда раз за разом обдумывал всё это, то часто приходил к выводу, что, быть может, вовсе не его заслуга была в том выигрыше. Сюэ Ян знал, куда его притащат — к друзьям, так как именно они и заведовали тюрьмой. Но то, как остервенело он дрался… указывало не на страх быть пойманным, а с куда большей вероятностью на то, что Сяо Синчэнь от чего-то его отвлекал, чего-то очень срочного и неотложного. И был прав. Потому что… Донельзя близко было «то самое» время месяца, и причина тому, почему Сюэ Ян попался, была в том, что он спешил… спрятаться. А этот ошалелый накинулся на него и загнал в угол, с каждой минутой бой грозился стать свирепым, а силы уже его покидали… и пришлось сдаться. Потому что только в Башне Кои оставались наркотики, которые ненадолго бы отсрочили неизбежное, и их как раз хватило на всё заседание суда. А потом… Потом, когда Сюэ Ян пережил свою течку и восстановился, он, ведомый жаждой мести и обидой на еще одного «справедливого» мечника, пошел в клан Байсюэ и с помощью адептов из Ланьлина вырезал их всех, дожидаясь свою главную жертву — Сун Ланя. Сюэ Ян был сильным воином — и Сяо Синчэнь об этом вспоминал. Вспоминал, как тот держал меч, как двигался… каким сильным был. Ничто, никакое проклятие, даже если бы Сюэ Ян сошел с ума и сам бы заявил противоположное, но Сяо Синчэнь оставался бы на своем: Сюэ Ян — мужчина, мужчина среди мужчин. Он имел мужскую, стремящуюся пробиваться через жизнь сущность. А то, что она была отравлена проклятием Зверя… не делало из него женщину. И никогда не сделает. Но, разумеется, это не стирало то, что уже было сделано. Изнасилования… ребенок. Изуродованное причиненным злом сердце и душа. Разорвать эту связь, со всеми мужчинами, которые в нём были… это почти непосильная задача. Потому что они вселили в него безумие, рожденное на почве страха и боли. Как призраки они не отпускали его и рвались наружу, сводя его разум с ума, а он проклинал их криками, воем, рёвом, слезами… всё кричал и кричал, задыхаясь, истощаясь. Но не умирая… никак не желая умирать. Боролся за себя… жестокосердно. Безжалостно. Отчаянно. Потому что был воином. Потому что… слишком большой ценой познал истинную ценность жизни — через неизбежность смерти. Его мучили так, что неизбежно умерщвляли… кусочек за кусочком. Ломали… пытаясь внушить ложь того, кем он был. И в какой-то момент, когда, казалось бы, сил бороться больше не было, Сюэ Ян понял… истину. Не имело значения, умер бы он в борьбе или выжил… куда важнее было то, каким он умрет. С верой в правду, в истину о том, кем же на самом деле был… или, сломавшись болью, принял бы то, чем увещевали они. Сюэ Ян знал — даже если всё для него закончится смертью, он всё равно продолжит остервенело сражаться, даже если смерть остановит его сердце под толпой мужчин. Но от себя он не отречется. Он умрет… тем кем и был — борцом, воином, носителем остервенелой воли к жизни. А если выживет… то каким бы грязным ни был, а тварью всё равно не станет. Он встанет, а если нужно будет, то и поползет, и вернет им стократно всю ту боль, которую они ему учинили. И он стал жить местью, питая свои силы именно ею. Он отказался стать пустой оболочкой из похоти, у которой вместо осознания лишь набор команд, он продолжил сражаться со Зверем внутри себя, хотя и хорошо понимал, что никакая борьба не поможет… но прогибаться всё равно не стал. Кому нужен такой человек, кому? Изможденный, опасный, роковой… испытание, на котором обломали бы зубы даже боги, вот почему никто из них ему не помогал. А он сам… взял и выжил. Прополз голым животом по колючему терновнику (метафора к абортам), раз за разом выползал из ямы мужской похоти… и жил. Жил, жил! Вопреки всему жил и полз дальше, пока не набирался сил, чтобы вновь подняться на ноги. А потом мстил… изживая боль, которую ему учинили. «Мне… — тихий голос из тьмы, — мне ты нужен… мне ты нужен». Сюэ Ян этого не слышал и, разумеется, не мог услышать. С другой стороны, и тот, кому принадлежало это эхо, тоже его не слышал. Это был слабый, за учетом расстояния «от и до», гул «изнутри», гул человека, который просто не умел быть один. Жить… один. И он не боялся того, в чьих глазах было столько страдания, что им бы можно было отравить целый мир. А с сердца воду пить — не с лица. Потому что он не умел жить так, чтобы заботиться о себе — не умел. Не может человек пить воду из своего сердца или даже себя. Не этот… не этот. Когда сам переполнен водой… и не понимал, что искал того состояния жизни, в которой этой воды из него могли напиться… и продолжать пить. Много пить. А он даст еще. И еще, и еще… и даже больше. И особенно важным среди них стал бы тот, кто… умирал от «жажды». Потому что он выпил бы больше, потому что, чтобы помочь ему, нужно было потрудиться, чтобы не исчерпалась вода. Так Сяо Синчэнь стал опекать человека, на котором сошлось слишком много мирского зла, а когда испытание стало не по силам и почти подвело к вопросу «либо он, либо ты», Сяо Синчэнь… не выбрал себя. И тем победил. Для них обоих. Победил… проиграв. Вернее… его иллюзии проиграли, его невежество. Их охватил огонь. Но вместо пепла… на него вдруг полилась вода. Если он умрет… то что тогда станет с этим человеком? Если он умрет… то кто сможет хотя бы приблизиться к тому, что понял он сам? Если умрет… то так и не узнает, как же выглядит вода из сердца, ведь свою не видел — так просто не бывает. Чужую воду… чужой взгляд увидит. Свою — никогда. Сюэ Ян задыхался от «жажды». Сюэ Ян… постепенно стал захлебываться от «воды».

***

Перекинув ногу через бортик, Сюэ Ян вдруг залез в ванну. Сяо Синчэнь отмер и только тогда вспомнил, что Сюэ Ян был босой. Странно… вот обнаженным он бывал меньше, чем босой. Просто вода принуждала обнажаться… а так даже ночью, выходя в сад, пусть как бы задумчив ни был, как бы ни болела его голова от приступов призраков, а всегда на нем был накинут халат… и только ноги босые, эти красивые небольшие стопы с аккуратными пальчиками. у Сяо Синчэня, к примеру, была довольно грубая кость стоп, с четкими выпуклыми суставами и длинными пальцами. Он даже их стеснялся, почему вообще никогда не ходил босой. Сюэ Ян улегся и вскинул взгляд на потолок. — Удобно, — только и изрек он, ссунувшись чуть ниже, — даже очень. Спинка поднята… так задумано? — Да, — кивнул Синчэнь. — Ты именно так её и проектировал? Чтобы была поднята спинка? — Чтобы было удобно лежать, — ответил Сяо Синчэнь. — Почему? — довольно простодушно спросил Сюэ Ян и клипнул на него своими большими черными глазами. Их чистый прямой взгляд напоминал взгляд ребенка, честный и открытый… слишком откровенный. Сяо Синчэнь задумался. — Чтобы было удобно лежать, — снова повторил он. Просто с другим ответом не нашелся. Теперь задумался уже Сюэ Ян. — Так вот он какой… — пробормотал юноша, — мой подарок… Сяо Синчэнь, разумеется, услышал его бормотание, однако не понимал, стоит ли дать понять, что услышал, потому что не был уверен, что обращено это к нему. — А как же в ней тогда мыться? — спросил он. — Просто лежать в воде… это ведь не озеро, где есть течение. Вся грязь останется. Как же мыться? Это был такой логичный и прямодушный вопрос, что Сяо Синчэнь вдруг ощутил порыв… улыбнуться. — Не знаю, — его почему-то осчастливило то, что он… и правда не знал. — Я думал лишь о том, чтобы лежать в горячей воде… удобно лежать, — он часто вспоминал, что Сюэ Ян купается в ледяном озере или набирает таз воды и обтирает себя тряпицей. — Горячую воду можно подливать… и лежать. Часами. — И что это даст? — еще один простодушный вопрос. — Не знаю, — теперь уже Синчэнь широко улыбнулся. Что-то в этом всём было… счастливое? — Если не знаешь, — Сюэ Ян смотрел на него, — если не предусмотрел… зачем тогда сделал? Казалось, это был вопрос совсем уже не об ванне. — Не знаю, — теперь уже без улыбки тихо ответил он. — Я просто… подумал. Представил. Ты постоянно моешься в холоде и вынужден двигаться, чтобы не околеть. Будь у тебя что-то, где ты мог бы согреться и расслабиться неподвижностью… разве было бы плохо? Сюэ Ян ответил не сразу. — Не знаю, — теперь уже он не знал. — Но я об этом совсем не думал. Не думал о месте, где ему было бы тепло и спокойно. Словно… такая мысль могла прийти только другому человеку, с тем посылом, что вот он сам не подумает, а его… другой человек — подумает. Потому что ему даже холоднее от мысли, что кто-то морозится в ледяной воде, чем холодно будет тому, кто в ней плавает. (В царстве роз летит маленький огонек… к цветам ясным, к цветам… крови) Спустя несколько часов, которые Сюэ Ян провел в глубоком, но освежающим сознание сне, Сяо Синчэнь, успевший прибраться со стола, разбудил его мягким касанием по плечу, едва ощутимо тормоша. Он набрал ему ту самую ванну, она была полна горячей воды, от которой исходили завитки пара. И когда Сюэ Ян, сонный, с еще припухшим от сна лицом отодвинул рукой занавес, то увидел странную картину благоухающего пара… пахло лавандой, цветы которой плавали в воде. И еще что-то… пахнущее. «Так красиво, — свободно пустил он эту мысль. — Завораживает…» Он разделся и подошел к борту. Был обнажен, но не спешил делать шаг. Смотрел… как завитки пара блуждают над поверхностью воды и поднимаются вверх. Как цветы едва заметно шевелились. Слушал успокаивающие его ароматы. И наконец-то коснулся поверхности воды ладонью, почти тут же её отняв, словно обжегся. Но он не обжегся. Просто… был смущен. Вода… такая горячая, хоть и не обжигала. Теплая… такое тепло и кости согреет. Стоял, совсем не чувствуя неловкости за свой обнаженный вид. Он почти светился в царящем полумраке, с его-то белой кожей. И он был в этой комнате один. Долго смотрел… а потом поднял ногу и ступил в воду. Тепло опоясало его плотным шелком — не высвободиться. Но ногу вынимать не стал. Придержался за борт, перекинул вторую… и медленно опустился на колени. Горячая вода достигла ягодиц, дошла до боков… окружила живот. В животе… сразу стало лучше всего. Он и так всегда интуитивно искал позу так, чтобы животу было теплее, грел его то горячей чашкой, то кастрюлей, то даже обертывал куском шерсти. Живот тепла хотел… но такого всепроникающего еще не испытывал. Перевернувшись, он осторожно сел и распрямил ноги. Потом откинулся на спинку и чуть спустился. Край воды коснулся груди, коснулся сосков. Сюэ Ян опустился еще и вот край воды опоясал ему горло. И только тогда взгляд его расслабился, а губы приоткрылись. Он… растаял. А от этого очень сильно расслабился. — Я… могу войти? — послышалось за занавесью, но Сюэ Ян даже не обратил внимания. Он не обратил бы внимания, даже если бы Синчэнь уже был тут, когда он стоял обнаженным и смотрел на воду. И хоть он не ответил, занавесь медленно отошла в сторону. Потому что Синчэнь уже хорошо знал его. Тишина… не была ни отказом, ни согласием. Она скорее была ответом «решай сам» или «меня не касается». Но он решился и вошел. Потому что… должен был. Взял низкую табуретку приставил её к ванной, присел… и вдруг положил руки на бортики опустив на них правую часть лица. — Это… хорошо, — разоткровенничался Сюэ Ян, чуть приподняв ногу, согнув её в колене. — Тепло… влажный запах цветов. Синчэнь не ответил. Его голова была в таком положении, словно бы он смотрел на Сюэ Яна. Но тот даже взгляда к нему не повернул. Полулежал себе… впитывая ощущения. Имел на это все права… и особенно право на приватный покой. Насладиться миром и тишиной… подаренными от чистого сердца и с мыслями о том, как бы сделать ему хорошо. Однако было то, чего он совсем не ожидал, хотя почему-то почти не удивился. Когда Сяо Синчэнь вдруг нашел его руку, поднял её… и мягко, но весьма ощутимо поцеловал его в ладонь. Вот тогда-то Сюэ Ян и повернул на него взгляд. Смотрел… молча. А тем временем ладонь прижалась к щеке… хотя сам он совсем не двигался. — Ты так… из-за ночи расчувствовался? — только и сказал Сюэ Ян, с ленивым, отрешенным от всего мира взглядом смотря на него. — Да, — тихо ответил Сяо Синчэнь. — Спасибо. Ночь под луной… когда Сюэ Ян слушал его излияния в слезах… и дрожи. Ночь… за которую Сяо Синчэнь благодарил… потому что Сюэ Ян его слушал. Не оттолкнул. Дал высказаться… вернее сказать, страдать. Бояться. Дрожать. И обнимал. Принимал. Касался. Согревал… утешал своим не безразличием. Сердце Сяо Синчэня трепетало и всё еще было не на месте от того, что тогда случилось. И пусть думал, что скрывает это, но всё было очевидно: он… хотел еще. Почти просил. Ждал… разрешения. И Сюэ Ян это понимал. А Сяо Синчэнь… ему к горлу всё время подступал болезненный комок — так хотелось выплакаться. Нет, не оплакивая какую-то свою боль. Просто… обнять. Чувствовать тепло. И плакать.Потому что… оно давило. Слишком тяжело… непосильно. Сюэ Ян лежал в горячей воде и не думал почти ни о чем. Его ладонь всё еще покоилась на чужой щеке. Она… не обпекала. Отнять руку не было сил… как не было сил не прикасаться. Его пальцы чуть согнулись, мазнув подушечками по чуть сухой коже. И в этом коротком движении Сяо Синчэнь понял, что ему… дозволено. (любить)