Проклятый (The Man With No Eyes)

Чёрные-чёрные волосы… такие черные, что могли стать небом даже не для звёзд — для звёздной пыли, потому что в такой черноте и крупица света сияла бы подобно маленькому солнцу. Кожа… бела, как у нима, но не так пугающе. Губы… красны. И сказать бы — как вишня, но… не скажу. Потому что красны они не от помады, врожденного цвета, плодового сока клубники или малины. Они… красны от крови, тёмной, почти бордовой крови. Она течет из глубин и потому так темна. Течет по губам, течет из губ, впадает в щербинки между зубами, красит сами зубы. Но всё же… роскошь цвета, царство белого, красного и чёрного. Брови и ресницы были цвета ночи… глаза были цвета вулканических пород в самом их жерле, где мирно спал жидкий огонь. Темнота… чернота. Роскошь красоты… роскошь ночи всего одного человека, который сам и был воплощенной ночью, беззвёздной и безлунной… если, конечно, за цвет луны не принять его лицо, а за звезды — блеск глаз. Этот человек был настолько красивым, что это поражало воображение.Боль и страдания лишь заострили эту красоту, как заостряется в битве меч. Но не боль и страдания эту красоту породили. Нечто стольпрекрасное… творит себя от чего-то невообразимо хорошего. Настолько, что даже боль всё равно облагораживает, а не уродует… внешне. Потому что когда причиненная боль не добивается того уродства, с которым на неё напали на человека, то под влиянием воли этого упрямого мстителя, боль окрашивается в черты… самой души. Да, душа потревожена и измучена… потому-то и кожа, как у нима, что так потревожена. Она… обескровлена, эта душа. Но так и не убита. Они высасывали этого человека до дна… но это же дно их и погубило. «Я ненавижу себя, — прозвучал голос в сфере переплетенных, словно пряди волос, мыслей». «Не трать силы. Я буду ненавидеть тебя за нас обоих». Это не было сказано с каким-то злом. Скорее, чтобы просто не дать другому слишком сильно пытать себя. «Я сделал тебе больно, обидел? Я не должен был брать то, к чему никто не волен прикоснуться». «Да что б ты понимал…» Он был красивым. Его кожа отсвечивала луной, волосы чернели ночью, губы пламенели кровью. Он и сам был как луна в безликом темном небе — сам лик неба, а вовсе не его глаз. Звезды были сиянием глаз этого лика, туманностью был его шепот, кометами были его волнующие порывы… взрывами солнц был его экстаз. И если не его красота была луной среди лун, то что вообще тогда можно было считать красотой? Если не он — главное светило, то чем же называли те бесчисленные блики среди сотен других мерцаний, пустых и холодных, бездушных и бесцветных. Цвет… ощущался «им» иначе. Он скорее видел его так, как видят змеи — через проявление тепла. Потому что истинный цвет… мог быть только живым. А этот человек был жив. Всё еще. Вопреки всему. Злая судьба убивала его, убивала, заталкивала под землю, хоронила вместе с душой… а он из могилы вылезал, греб под себя землю, как пловец воду. Кричал. Земли наглотался вдоволь, но даже так, отравившись, всё равно вылезал, вылезал обнаженным, как младенец, в холодные пустоты ненавидящего его мира. Лежал белый, как луна среди черной земли, а рядом — его могила… ставшая таковой для остальных. Он отомстил… снова крича. Крик не покидал его горла ни в моменты страданий, ни в моменты триумфа. Он кричал… и цвет его души оборачивался безжалостным красным. Однако это была ложь, и хоть боль его, в завязке с душой, приняла именно такой окрас, сам же он был носителем совершенно другого цвета. И только один человек, единственный, единственный среди всех людей, смог это «увидеть»… когда глаза на лице закрылись и открылись глаза сердца. И он увидел… призрачную голубизну, такую нежную, хрупкую, тонкую. И это тоже был огонь… тот самый, который горит в самом сердце пламени — голубой огонь, самый сильный огонь… душа самого пламени. Но кто бы мог подумать, что огонь… умеет плакать. Он явился ему, пряча лицо в ладонях. Всё лицо в слезах, тихие всхлипы, сочащиеся вокруг страдания в виде мрачных теней, которые душили это пламя, душили… эту душу. И так больно стало, так горько… такая всепоглощающая обида за этого человека охватила его, что не протянуть руки, не сомкнуть их на этом пламени, казалось просто… невозможным. И вот он обнял его… в своих мыслях. В ту ночь он протянул к нему руки, пока он стоял к нему спиной. Но так и не обнял. Однако сейчас… Сейчас он держал его в своих руках. Сюэ Ян был… красивым. В мире, в котором он жил, красота становилась проклятием. Но куда больше, нежели внешние черты, эту красоту питал огонь его души. Его воля, этот заостренный, но умеющий плакать клинок, рассекала всё, бросалась вперед, кричала и крушила всё… губя и себя самого тоже. Тогда он носил короткие волосы, прятал за вонью чужих одежд проклявшего его Зверя и сражался за свою жизнь со всей агонией того, кто хочет жить. Но иногда, крайне редко, и то, научившись этому во дворце, он представал в облике несравненного острого и колючего изящества шелковых одежд и лент, научившись тому, что статус обращает вспять судьбу бедности и уродства. И он входил в нефритовые зеленые залы разодетый как молодой господин, украшая свои одежды лентами, как… другой господин, единственный на тот момент мужчина, всецело завладевший им. Разумеется, это был Старейшина Илина, который являлся солнцем разума Сюэ Яна, а он… считал себя его лунным отражением, тем светом, который правил в довольно узком спектре власти. Он ведь был так молод, но его талант рос вместе с ним. И быть красивым… во времена своего ученичества в Башне Кои, когда он и такой же обиженный судьбой дефективный стояли к плечом к плечу, вынашивая личные планы мести в связке рабочего партнерства, Сюэ Ян вел жизнь, отражая богему «желтого» ордена. В те годы его юность цвела, щедро сдобренная расширяющейся властью и знаниями, но еще не вошла в зенит. И наркотиками, которыми он пытался победить свою суть. Он не знал, но одна определенная часть жизни того времени не зафиксировалась в его памяти. Возможно, если бы он знал, его дальнейшая судьба… В зенит своей красоты Сюэ Ян входил постепенно. Три года прошло, он еще был очень молод. И только Сяо Синчэнь знал, что с годами этот человек будет становиться невообразимо красив, еще и еще красивей, еще чернее будут переливаться его волосы, еще благородней станет яшмовое сияние его кожи… и еще краснее будут алеть его губы, тонкие и чувственные, способные обжечь уже одним своим видом. Красота… в которую бросаешься с разбега и с полным нежеланием быть там, где её нет. И даже если она в аду… то и ад станет небесами. Поднимала ли она к небесам? Скорее уж, была теми небесами, которые опускались к сердцу человека. Ты моё небо, я живу в нем не то ветром, не то порхающим семечком одуванчика. А может… может я падаю там птицей? Из отчаяния, что в небесах жить не могу, я взлетаю к самому солнцу, складываю крылья и, обгоревшим, лечу вниз? А что бы это дало? Лишь то, что мои последние минуты я буду в тебе и с тобой… и ты со мной, надеюсь. «Он не видит мою внешность, ею его не обмануть. Он видит только мою сущность. Он… видит «меня». Когда птица поднимается в небо, она раскрывает свои крылья. И когда ветер летит ей навстречу… его крылья раскрыты так же. Так и людям… чтобы сойтись, нужно раскрыть крылья рук. Чтобы обнять… без раскрытых рук никак. И чтобы прикоснуться к нему так, чтобы овладеть, нужно было раскрыть руки. И ему… тоже нужно было, если он позволял собою овладеть. Овладеть… даже просто поднять его, чтобы понести, уже было им овладеть, но… с его позволения. Он позволял… отдавал ситуацию чужой воле. Чужому… желанию. А позволить… это истинно им овладеть. И потому, как Сяо Синчэнь раскрыл руки, чтобы, прижав его к себе, поднять из ванны, так и Сюэ Ян раскрыл свои, чтобы пустить его к своей груди и позволить… овладеть. Сяо Синчэнь поднял его с той легкостью, которая просто игнорирует боль в мышцах и суставах. Сюэ Ян был взрослым мужчиной, к тому же вода утяжелила его вес… но Сяо Синчэнь всё равно поднял его. Мокрого, с разгорячённой от воды кожей, которая обожгла даже через одежду. Поднял его, который обнял его за шею и чуть подпрыгнул, чтобы не висеть на нем, а обхватить ногами. Это получилось довольно мягко, скорее слитым, но медленным движением, нежели цельным прыжком. Бедра словно стали на если не положенное, то привычное и словно вырезанное для них место. Сюэ Ян носил длинные волосы. И в будущем, когда станет старше, когда самый-самый зенит его красоты придется на возраст ближе к тридцати годам, когда он станет самым красивым мужчиной на всём белом свете, он тоже будет носить длинные волосы. Сейчас они, мокрые, прилипли к его лопаткам и позвоночнику, спрятали плечи, напрочь закрыли шею. Словно распадающийся на каскады шелк ночи, плотный и чёрный. Так ни одна ночь не сияет, так ни одно солнце не жалит. Свет… и тьма — они едины. Просто каждый видит то его проявление, откуда пошла родом их душа. Сяо Синчэнь… пропал в чувствах. Отпустил себя. Отпустил мысли, разум… отпустил не то что прошлое или будущее, а даже «здесь и сейчас». Оторвался от собственного тела… полностью опоясав чужое. Дышал миром человека на своих руках, миром, который представлял собой кожу, кровь, кости. А в подкорке этого мира, там, за пределами обнимающих его рук… сияла прозрачной голубизной душа, в этот момент упокоренная и тихая, почти спящая… но видящая если не сны, то возлежа в покое из ненавязчивых слов. «Всё хорошо…» «Больно не будет…» «Можно не бояться…» «Отпустить себя…» Сяо Синчэнь держал Сюэ Яна и тот позволял это. Понимал, что они плотно и безгранично тепло обнимаются… и так прижаты друг к другу, что, то ли упасть (пропасть) во всем этом, то ли начать дрожать… хотя от чего? Ни тот, ни другой, не возбудились плотью, чтобы немедленно искать постели. Они просто… прижались друг к другу, обняв плотно и очень тесно. Словно… словно долго-долго шли навстречу друг другу, и вот, наконец-то… дошли. Сяо Синчэнь стал отступать назад, и когда его спина нашла стену, он начал медленно оседать. Объятия не размыкались, и, казалось, заклинатель дышал ими, этими воплощенными в коже и волосах мирами человека, который тоже не говорил ни слова и позволял тишине растворять их в себе даже больше, чем в друг друге. Потому что это была не похоть, эта была даже не близость в привычном её понимании. Это было что-то… более высокое, сложное… болезненное. Это были чувства детей, которые чисты в своих проявлениях близости, которые обнимают не ради чего-то, а чтобы просто ощутить… друг друга. Обнимают, чтобы обнять. Плачут, чтобы плакать. Смеются, чтобы смеяться. И любят… чтобы любить. Колени Сюэ Яна соприкоснулись с полом и вдруг его объятия сжались крепче. Это вдруг напомнило Сяо Синчэню те их моменты, когда он сам сжимал его так крепко во время его панических истерик и буквально в голове у себя слышал «держи меня, держи!», когда он понял, что Сюэ Ян не справляется с тем ужасом, которым его изувечили, не справляется настолько, что искал бы драки, искал бы удара, который лишил бы его сознания… и эти ужасы ослабил, лишил их сил править над ним. И, вспомнив это, сжал свои руки крепче, да так, что Сюэ Ян почти начал задыхаться. Но радость, эйфорическая радость вдруг сжала его даже еще сильнее. Он почти не мог дышать, ребра почти вдавило в легкие… и вот тогда он и ощутил возбуждение, которое поднимает в самые небеса. Сяо Синчэнь же, напротив, ощущал, как эти самые небеса сами падают на него. «Ты мое небо…» «Ты мое небо…» «Небеса поднимают меня…» «Небеса опускаются ко мне…» Разительный контраст в одной и той же воздушной сфере порождал иллюзии пространства, когда падение было вознесением, а вознесение — полетом. И ты уже не понимал, падаешь ты или поднимаешься, знал лишь, что летишь. Может и тела уже никакого не было — один сплошной ветер, для которого падать-подниматься было проявлением одной и той же сути — «быть». «Я здесь» не потому что мир вокруг, а мир вокруг потому, что «я здесь». Пар отходил от воды и кружился завитками. Полумрак ламп и свечей бросал причудливые тени на стены, мерцающий земной огонек в лампах цвета барбариса и бархатца окружал цветом не пламени, а какой-то… (Его губы пламенели, как и его сердце) чувственности, спокойной, но подпитываемой тем, что заставит покой перейти во что-то более раскрывающееся, как спящий с ночи цветок пробуждает восходящее солнце, заставляя лепестки разойтись и открыть сердце… благоухающее и зовущее бабочку сердце, зовущее пчелу и шершня, мышонка и птичку… и другое сердце, влюбленное сердце, пропавшее сердце. «Отныне и вовек» — стал завязываться разрастающийся узел, набирающийся силой завязаться именно так. А что же это была за сила, в чем вообще была сила этих чудес? Возможно в том, что мира может и не быть, а вот они… были и будут всегда. Потому что… они сами создают мир. Как вокруг… так и внутри. А «внутри», как известно, всегда было раньше, чем «снаружи». И связь, явившая себя в нутре, порождает жизнь, которая этот самый переплет «внутри» и отразит. Жизнь, в которой не будет ни судьбы, ни рока. Мир… в котором правит любовь, и не та, которой нужно цепляться за что-то, а та, которая притягивает сама, огромное вибрирующее поле, резонирующее в момент встречи с другим притяжением… Сяо Синчэнь спрятал свое лицо глубже на груди Сюэ Яна, этой почти задыхающейся, с остервенело бьющимся сердце груди. А Сяо Синчэнь дрожал — так «билось» его сердце. Иногда он так и умирал, в дрожи. По его сердцу нельзя было сказать, что оно умирает, оно это скроет. Поэтому, когда дрожало не его сердце, а тело, это было знаком того, что он близок… к слезам. К смерти. К страху. Он дрожал в объятиях Сюэ Яна и не мог (и не хотел) этому помешать. Обнимал его и дрожал… прильнув чем-то большим, чем своим, даже ним самим обесцененным телом. Вспоминал, как истощил себя в первое полугодие их общей жизни. Вспоминал, как его меч ранил Сюэ Яна, и как, поняв, что юноша умирает, опустил руки и просто… замер. Остановился. «Ушел». Не стал шевелиться и просто молча… опустил голову на край его кровати. Замер, застыл… дыхание в груди опустошил. И… стал ждать смерти. Забыл он в тот момент и о ребенке, и о самом себе, и о мире, и о самой жизни. Поняв, что Сюэ Ян умирает… в тот же момент умер сам. Сперва мыслями, которые накрыла беззвучная чернота. А телу оставалось лишь ждать, пока сердце не перестанет биться. Помнил, как жизнь пронзила его стрелой, когда его добудились не пришедшие к нему на помощь люди, а… вибрация в груди Сюэ Яна, вибрация, порожденная рёвом его голоса. Словно током прошлась по нему эта стрела, обогнула тело, ударила в грудь… и ожить заставила, разбила купол тишины, купол черноты… — Красивый… — только и прозвучало в его дрожащем шепоте, когда, не справившись с чувствами, он поднял лицо и впился губами в ямочку между ключиц (он видит мою душу) и Сюэ Ян выдохнул вместе с ним, слегка закинув голову, чувствуя, как чужие пальцы поднимаются выше, словно в попытке перебить его кожу на свои ладони. (он видит… «меня») Пальцы Сюэ Ян сжались крепче и тела мужчин начали чуть покачиваться, как качались их вдохи-выдохи, столь внезапно ускорившиеся, словно всё это время в приспанном ожидании только этого и ждали. Сперва тишина, потом — сны… Сяо Синчэнь пытался сказать что-то еще, но, видимо, хотел запечатлеть накрывшие его чувства в таком слове, которое единственным передало бы суть, но не преуспел в этом — не было такого слова, не было вообще такого языка, который мог бы носить подобное слово. Чувства распада, охватившие его в ту лунную ночь, вновь явили себя, и боль, трепет, страх и слезы породили волну дрожи, унесшую его, несчастного, захватившую, полностью его победившую. Его душа — как открытые врата, и он там… не хозяин. Он скорее инструмент, ребенок, который еще не в силах направлять свое же тело. Вот для чего в жизни детей были руки любящих матерей — ведь кто еще направит, как не любовь? Или удержит… защитив от самих себя. Покой перерос в волнение, волнение начала охватывать страсть. Они раскачивались, словно уже были едины, качались, как две волны, как две качели, как два перышка… как объятые ветром тополя в свете закатного солнца. Сюэ Ян откидывал голову и всё его спина тянула назад, до тех пор, пока прогиб в пояснице не стал напоминать изгиб молодого месяца. Так он и замер, почти коснувшись затылком пола, выгнутый и раскрытый, ногтями держащийся за чужие плечи, пока к его животу почти в религиозном благоговейном экстазе и практически мольбе прикасалось опоясанное медом жало сухого тепла губ…