Проклятый (The Man With No Eyes)

Пламенеющий… ток,

расползающийся под кожей.

Молнии… в венах,

расходящиеся грозами.

Яд в кончиках ногтей…

и жар пульсирующей крови.

Насколько лунный свет нами овладел…

и насколько правит солнце?

Чувствуешь… ли. Знаешь… ли. Можно… ли. Безбрежный… миг. Когда идет прилив, неприкосновенным не остается ни один участок земли, ни одна трещинка в высохшем иле. Вода, словно тающее масло, медленно сползает всё дальше и дальше, не то топя, не то… насыщая. И порой уже не разберешься, затопление ли, насыщение ли. Знаешь только то, что… она приходит. А ты никуда не уходишь. Быть может, ты спишь? Спишь так крепко, что обнаруживаешь себя уже накрытого водой и даже тогда не понимаешь толком, в раю ли, в аду ли… жив ли, мертв ли. Вода… и правда тебя убивает? Она покрыла своим влажным мазком каждый участок твоей кожи, одинаково ласково и плотно влившись как между ног, так и к шее, губам, к лицу… проглотила кончики пальцев на ногах, обхватила фаланги пальцев на руках. Это… любовь? Затопление убивает, но… это любовь? Потому что так ласково, так… безбрежно. И ты весь внутри, даже такими частями, о которых и сам не мыслил. А она взяла… всего тебя, всего. Накрыла, поглотила… и так медленно, так тихо… любяще. Тебе нужно всего лишь бездвижно лежать, пока она прибывает. Тело глубже погружается в повлажневший мул, затягивает размякшая земля… так безжалостно. И вот, когда даже кончик носа оказывается под водой, ты открываешь глаза и видишь, как вместе с вьющимися водорослями, под водой мягко извиваются и твои собственные волосы. Небо высится уже не над тобой, а над слоем, который покрыл тебя, как жидкий янтарь насекомое. Я… такое же насекомое? Но под водой так тихо, так… спокойно. Но я задохнусь. Так выходи, всплывай. Но вода… так нежна. Я спрашиваю: это — любовь? Любовь, которая убивает. Однако всё же… это — любовь? Звуки дыхания порой похожи на душу духовых инструментов. Из дерева ли, железа, камня, стекла… но, как красота — в глазах смотрящего, так и душа инструмента в том, кто вдыхает в него воздух. Словно в тело… которое от твоего дыхания оживает. Человек открыл бы глаза, а инструмент… открывает врата в своей груди. И оттуда, точно из клетки, вырывается… небо. Полное безусловной, неистовой и бесконечной… любви. В комнате было душно. Это душное тепло, в котором, тем не менее, совсем не задыхаешься, не ищешь ни глотка свежего воздуха, ни даже ниточки пробивающегося через щели света. Потому что и воздух, и свет… был внутри. Воздух исходил от двух распахнутых врат разгоряченных губ, а свет… можно было бы сказать, что он лился из глубин души, но и в горящей свече всегда есть жизнь, пусть и более короткая, чем та, которую несет в себе человек. То были масляные лампы и такие же масляные фонари. Лампы создавали насыщенные оттенки оранжевого света, а вот фонари — светлые, потому что были из бумаги песочного цвета. Ободки масляной лампы закоптились дочерна, но это лишь помогало раскинувшимся теням этой таинственной метаморфозы, когда блуждающая вуаль света и теней трепетала и, казалось бы, тайно шевелилась в этой душной приватности пересекшихся миров. Было и правда очень душно… но ты не задыхался. «Лик твой, с ума сводящий, и дыхание, в котором смешалась роса и рассвет. Мое сердце бьется в сумасшедшей угрозе, погребеть меня в этом мире… без надежд. Луна… свела их с ума. Она влилась в вены, её свет стал кровью… стал дыханием, срывающимся с небес их губ, этих пламенных, огненно-воспламенившихся небес, которые раскрылись и выпустили… такие же огненные ветра. Драконами в златом панцире они вырвались, их гибкое тело подобно зимней сливе мэйхуа, а голос… опавшие багровые лепестки, которые снизошли вместо дождя. Повсюду, везде… летали эти маленькие поцелуи, эти сладкие шелковые лепестки. А может, то и была чешуя… а может, то были слова, слезы, угрозы… кровь. Их взаимоотношения — это удары столкнувшихся миров их душ. Они обмениваются ударами, угрозами… и душой. Бьются среди просторов небес… но эти небеса (губы) открыты. Они распахнуты, они… ждут. И пламя льется золотистым водопадом, как, бывает, сияет золотом водопад, ловящий в себя свет рассветного солнца. А была ли отнята… надежда? Когда вода вошла в прилив, и неподвижно спящего своим пленом окружила, когда костяшки пальцев на руках и ногах покрыла… и когда торчащие ребра груди собою закрыла — была ли отнята надежда? Когда скрылось лицо под водой, когда тонкая нить из трёх-четырех пузырьков воздуха к поверхности, словно ища спасения, кинулась… и даже когда открылись глаза и увидели небо в линзе воды — была ли отнята надежда? Мягкий мул вгруз в спину больше, чем сама спина в мул, а вода… стал шипеть. Как морские волны на закате. Это было шипение шёпота… тайное, колдовское. Слова… были непереводимы. Лишь кожей что-то ощущаешь, лишь душой улавливаешь. Так была ли отнята надежда… когда луна свела его с ума? «Мое сердце бьется так быстро, что душа за ним не поспевает. Мое сердце бьется так некрасиво, всё равно что ветер в тростнике завывает…» Он… пропал. Лежа в этом душном тепле, держа во рту горячую влагу, вдыхая жар еще больший… он пропал. Простыни стала зыбким мулом, мокрым и стягивающим кожу, а вода… вода была «его» телом. Там, между бедер, он втягивал эту душную влагу и ртом, и носом, он обхватил пальцами воду его кожи, вжал яд на кончиках ногтей в её поверхность… и пропал. Луна стояла высоко, и желания мужского тела тоже поднялось высоко… высились, тяжелея под разгоряченным огнем крови. И уже не было сил понять… как ты пропал. Что всё… всё. И никакого пути назад нет, и даже обернувшись не увидишь ничего, кроме темноты. Благословенная тьма… покрыла собой всё. Вода… всё под собой похоронила. Всё, что осталось… это лодка из тростника, плывущая среди таких же тростников, где так «некрасиво» бьется сердце. Когда ветер поет среди тростников — это музыка весьма юного и почти безопытного певца. Но… разве это может быть некрасиво? Флейта из тростника не будет звучать так, как из камня… но разве не тростник ярко пылает при пожаре, а камень — неподвижен? Тогда пусть мое сердце лучше будет из тростника, а не из камня, ведь как бы «некрасиво» ни билось, как бы шипящего ни пело… а камень никогда не сможет гореть, точно хладное сердце. Из тростника же… загорится, воспылает. К тебе, любовь моя, помчится; и ветер угли раскидает; Воспламенюсь камышами над водой, и жаром к воде твоей кожи преклонюсь… Как высоко стояла луна… и как сильно слились раскрытые друг другу небеса. Что это… что же это? Жар душит, задыхаюсь… но, равно как из воды не поднимусь, так и от этого огня не спрячусь. Я хочу… я так сильно хочу, что даже пропав потерял саму мысль о том, что пропал, осознание, что нет мне возврата, нет мне пути назад… и даже если оглянусь, то там ничего не будет… ни меня, ни тебя. И я повернусь обратно, где дорога стелится лишь вперед. Я… пойду, потому что есть дорога… и вера, безграничная вера в тебя. Сюэ Яна выгибало, и его поясница принимала форму то молодой луны, когда изгиб шел внутрь, то полной, когда поверхность шла дугой. Он вжимался половиной лица в постель и сильно сжимал пальцы, пряча в мокрой, пахнущей их телами ткани звуки, льющиеся из его горла. Они были… рычащими, почти злобно, изможденно… потому что в отличии от того, кто был под ним, он, по каким-то причинам, еще сопротивлялся тому, чтобы «пропасть». Но луна свела с ума и его, она созрела белым шаром в его животе и, точно пламенные языки над костром, прошила всё его тело своим сиянием, схватив душу, эту сияющую комету, за мерцающий хвост, а тело — за сердце, пустив его в лихорадочный ток больше, чем в пульсацию горящей в венах крови. Одно колено Сюэ Яна вжималось в кровать, а другое — в плечо того, кто под ним лежал. Он не контролировал перекинутый на ноги вес своего тела, и на плече этом, сдавленном так сильно, непременно расползется грубый красный след, который из красного перейдет в лиловый, а из лилового — в желтый. Но «пропавшему» было плевать. Он даже не ощущал боли, не ощущал он и онемения, когда боль, не добившись его реакции, перешла в форму тупого покалывания, что вскоре обратилось в кусочек льда, когда вода под кожей вдавливается в мышечные волокна до такой степени, что эта «губка» просто не может назад её вернуть. Вот и кусочек льда… застывшее онемение под кожей. Сяо Синчэнь глотал губами жар, который влажно скользил у него во рту. Он лежал на спине, и если раньше обе его ладони покоились на раскаленных добела ягодицах, которые буквально горели в его руках, то сейчас одна из этих рук была между ними… с протиснутыми фалангами пальцев в текущее безумной вязкостью отверстие, в которое он проникал. Он привык начинать с двух или трёх пальцев, поскольку природа этого тела позволяла подобное… как и эта влага, которая словно таяла, сочась наружу, вязкая и скользкая, всегда пахнущая чем-то… мускусным, но не резким, и на вкус была… как что-то очень и очень сильное, как разбавленный в ягодном киселе наркотик, как опиум в жидком меде. Она сама стекала как дикий мед, только не такой плотный, но, без сомнения… такой же с ума сводящий. Это было что-то… даже преобладающее над обычной человеческой природой, что-то, что звало куда сильнее, могущественней, с оттенком какой-то угрозы и даже жестокости. Настойчивое и неумолимое… как и Зверь, живущий в телах дефективных. И потому можно было понять почему обе стороны так сходили с ума. Это… было не превозмочь. Это было как проклятие, связывающее волю, что невозможно не покориться. Этот ошейник сдавливал горло до такой степени, что даже покончить с собой попросту невозможно. Оно не даст… оно просто раздавит тебя до момента такого проявления отчаяния или воли. И оно не отпустит… оно всегда получит свое. Обсасывая губами его член, толкая его всё глубже в свое горло, Сяо Синчэнь протискивал пальцы глубже… уже все. Все пять пальцев, ушедшие за предел костяшек… и рука пробивалась еще дальше. Это было совершенно несложно и никоим образом не больно, особенно учитывая, как постепенно он это делал. И не мог проигнорировать то, как, словно прилив, на особенно чувственных движениях, отверстие Сюэ Яна в буквальном смысле начинало течь, это взаправду была вязкая волна, которая тяжёлыми струйками стекала по чужому запястью. Она была такая горячая, эта волна, такая вязкая… и, если бы он сам был дефективным, то запах, который был там заключен… просто лишил бы его рассудка. Даже будучи просто человеком, Сяо Синчэнь и то ощущал, как в голове всё больше расползается туман этого «пропал», как заточенный во влаге запах словно истинный зверь преследует его волю, стараясь накинуть на неё ошейник. Но Синчэнь пропал иначе. Он… просто не умел сойти с ума от похоти и отдать ей удила своей воли. И вовсе не потому, что сопротивлялся. Он изначально… не умел действовать в ублажение себя, и до сих пор, спустя столько лет, так ни разу и не опустил руку между своих бедер, в попытке снять напряжение, было оно или нет. Он не умел… загоняться собственной похотью. Не умел… быть зависимым. Как и не умел жить для себя, любить себя… любить себя. И потому, хоть и лишившись разума в этой постели, что бывало всё чаще и чаще, он всё равно не умел действовать так, чтобы ублажать себя. Его страсть… ублажалась через служение другому телу, он попросту не мог испытать оргазма для себя раньше, чем сделал бы это для него. Его тело… было лишь тенью, следовавшей за истинным источником этой самой тени, истинным источником его страсти. Он не умел жить для себя, и любить свои чувства тоже не умел. Зато умел жить для другого и любить… тоже другого. Если перед таким человеком поставить зеркало судьбы, он никогда не увидит в нем свой облик. Он увидит… тех, за кем шел, равно как тень следует за телом, а не наоборот. Когда он проник до самого запястья, Сюэ Ян затрясся, и Сяо Синчэнь, в самом осторожном и мягком движении, начал раскрывать пальцы. Он знал, что делает… потому что следовал за этой дрожью. И он знал предвестником «чего» она была. Сюэ Яна широко распахнул глаза, и они тут же закатились; весьма рычащий, даже некрасивый, из-за протяжности, полустон-полувопль слетел с его губ, пробиваясь через тиски напряженного горла, и он кончил в чужой рот, не дав другому горлу ответить на эти звуки своими. Но пусть звуков не было… другое горло всё равно завибрировало, и в паре с ублажающей его рукой это создало такой дикий контраст ощущений, что Сюэ Ян, в глазах которого побелело, дернулся назад, по инерции сильнее насадившись на эту руку, и когда его член выскочил из чужого рта, то брызнул так сильно, что ударившая в шею короткая струя даже немножко сделала больно… Чувствуя, как сползают по коже капли, Сяо Синчэнь, который, если бы имел глаза, то они бы не мигали, машинально придержал Сюэ Яна, который трясся и выстанывал, а трепет его бедер так и говорил — я умоляю о большем. Сяо Синчэнь, сомкнув мокрые губы, закусил их зубами, проведя языком, и вкус, который смешался с его слюной и ударил в язык… пустил галопом дыхание в его груди, пустил галопом что-то еще, что, оседлав колесницу его сердца, пустилось в такой дикий скач, что тот мог бы разорвать эту грудь. Он не стал вынимать руку, взамен… он протолкнул её еще дальше. Сюэ Ян закричал, и его член сильно дернулся, с головки выбилась вязкая капля, а по руке Синчэня тут же стекло. Эта влага… переливалась, потому что была прозрачной, а когда подсыхала, то становилась мутноватого окраса и сильно стягивала кожу. Сюэ Ян сильнее повалился на руки, его задница задралась, а губы Сяо Синчэня, вместо того, чтобы снова обхватить член, стали целовать живот, почти покусывая его зубами. Живот… был для него наиболее обожаемой частью тела Сюэ Яна, сам низ живота, вплоть до линии роста волос, которую он часто облизывал и покусывал пах так страстно, словно нисколько эти волосы ему не мешали. Он даже лизал их, он ласкал кончиком языка ободок основания, а беря член в рот сладко покусывал до основания… и когда в такие моменты струя стреляла ему в горло, он сжимал его, почти задыхаясь, пока член не выжимал из себя всё, а Сюэ Ян… не стихал, трясясь словно в горячке, особенно бедрами. Кончать ему в рот…и было ощущение, словно ты в ловушке, жаркой влажной ловушке, тесной и такой… безгранично желанной. «Вот бы он всего меня проглотил, вот бы сжаться в его желудке, втиснуться под кожу его живота, лечь на мягкие завихрения кишок… вот бы он обнял меня так, чтобы всецело поглотить собой, чтобы я вошел ему под кожу и никогда оттуда не исчезал…» Нутро Сюэ Яна… блаженствовало. Блаженствовал и он сам, насыщая его и не препятствуя самым сумасшедшим возлияниям чужих ласк. А Сяо Синчэнь ублажал его, ублажал умело и долго, сильно и настойчиво, одновременно мягко и ласково, памятуя и прекрасно разделяя то, что есть Сюэ Ян, а есть — его нутро. Да, он разделял эти две сшитые кровавыми нитями структуры, это пагубное соседство Зверя и Человека. Разделял, и даже в его ласках это ощущалось. То, как он действовал рукой, и то, как целовал и покусывал его живот. В первом случае он ублажал Зверя, во втором — самого Сюэ Яна, прекрасно зная, чего именно тому на самом деле хотелось, к чему он был падок и что… ему было так необходимо. Он любил… нежность, его страсть была тихой и даже сказать смущенной. И он плакал… от самых нежных ласк куда сильнее, чем от самых сильных, тех, от которых он мочился бесцветной жидкостью или жидкостью вязкой, которая даже не была семенем. Семени… было куда меньше, чем этой жидкости, и что это было Сяо Синчэнь не знал, но подозревал, что, возможно, такой жидкостью опорожняются его женские органы, что помимо мочевого и семенного есть еще канал, который и выпускает подобные жидкости. Лишь представив, как это жидкое пламя мучает Сюэ Яна, когда копится и застаивается внутри… Сяо Синчэнем овладевали чувства гнева и сумасшедшего отчаяния, и он целовал, целовал и ласкал, раздразнивая своими ласками до тех пор, пока жидкости не покидали напряженное нутро, пока он не напрягал, а после расслаблял эти органы до такой степени, чтобы освободить их от этого яда. И Сюэ Ян облегчался, с каждым «приливом» ему становилось легче, даже бедра его уже не казались такими тяжелыми, и вот тогда он мог… ощутить их близость иначе, мог ощутить не органы, а… этого человека, причем органами своими. А еще разумом, который просветлялся и позволял охватить больше, чем просто дикая встряска зудящего чрева. Ту силу, которая безжалостно и жестоко овладевала телом Сюэ Яна, овладевала его разумом, Сяо Синчэнь доводил до исступления, при этом не набрасываясь на неё ни похотью, ни насилием. Мог облегчить свою страсть даже вне другого тела, даже не касаясь к себе, а просто, как и сейчас, лежа извергнуться своим членом, при этом продолжая ублажать Сюэ Яна долго, во время течки доходило до продолжительных часов, когда руки, язык, губы и горло немели, а страсть другого тела всё никак не была удовлетворена. Из-за любви ли он так поступал? Он сильно сострадал, и лишь это овладевало им всецело даже в самом сильном чувственном напряжении тела. Ни разу, никогда он не брал его силой, не продлевал время их близости насильно, не использовал его, чтобы утолить свои желания. Останавливался, когда говорили, прекращал, когда отталкивали. И не уходил даже тогда, когда уже сам задыхался от усталости или измождения. Это было немыслимо, быть настолько оторванным от, казалось, собственного эго, практически не иметь его, что, разумеется, было не так, просто… люди были очень сильно испорчены и не понимали той истины, что нет никакого «я» — всегда был «ты». И когда, казалось, все порывы шли на ублажения этого «я»… на самом деле ублажалась тьма, демоны из тонкого мира, которые словно паразиты облепили духовное тело и вливали в него свой яд. А инструментом… становился другой человек, этот самый «ты», которого ты сам же и убивал, принося в жертву. Сяо Синчэнь не знал никакого «я», и его эго, если можно так выразиться, всегда был мир вокруг него. По сути, он осязал себя именно как мир вокруг себя, вот почему все его действия направлялись не на себя напрямую, а на мир вокруг него, но, по сути, направляя действие на другие, получается, он направлял его на себя, только вот таким вот интересным кольцом. И хоть в глубине души всегда это ощущал, даже ждал… когда наконец-то весь этот мир сойдётся в этом «ты»… которое представляло собой подлинное отражение души его мира — в другом человеке. И весь его мир, весь «он», все его «я-ты» сошлось в том, за кем следует тень, и принадлежа ему, и одновременно будучи им. Но не сейчас об этом рассуждать, не тогда, когда луна свела с ума сладостью своего белёсого света, свела с ума фантастическим сиянием своего круглого тела… так сильно похожего на живот, в котором зрела… молодая луна.