Проклятый (The Man With No Eyes)

Его улыбка походила на разлом

гранатового плода…

Сюэ Ян посмотрел на опрокинутую чашку, содержимое которой расплескалось Синчэню на бедра, и почти бесстрастно бросил: — Растяпа. Сяо Синчэнь, который чувствовал в этом влажном недоразумении повод действовать здесь и сейчас, быстро встал и пошел к своему гробу. Он даже сам не понял отчего всё случилось именно так. То есть… что его так выбило из колеи? Вот вроде бы слушал, что Сюэ Ян говорил, а потом… словно кто-то щелкнул пальцами и все звуки утихли. Разумеется, этот «щелк» произвело одно единственное слово, которое и погасило звуки в сознании заклинателя так резко и неожиданно, что он даже толком не осознал этого слова, а просто… отключился. Ну точно дубинкой по голове дали, или кровь слишком резко хлынула в голову, сбивая на своем пути всё, даже самые устойчивые стены мыслей. Сняв верхний халат, Сяо Синчэнь потянулся до завязок нижнего. Сюэ Ян, до этого лениво жующий свою выпечку, походя стрельнул взглядом в его сторону… и больше не отвел его. Обнажившись до пояса, Сяо Синчэнь, понимая, что нательные штаны всё равно немного влажные, раздумывал: просто ему надеть сухой халат или же поменять и штаны. На самом деле, потому что он среагировал быстро, намокли именно два верхних слоя, только чуть-чуть воды успели впитать штаны, но это было не смертельно. — Что ты делаешь? — смотря на него при дневном свете, спросил Сюэ Ян. — Меняю одежду, — тихо ответил Сяо Синчэнь. Он был настолько рассредоточен, что до него до сих пор не дошло, что он обнажился перед Сюэ Яном… да еще и днем. — Дурак, что ли? — Сюэ Ян всё еще смотрел на него, и взгляд его был… странный. — Это же вода, пятна не останется. — Да? — кажется, начал растряхиваться Сяо Синчэнь. — Там точно была вода? — Я выпил весь чай, значит тебе досталась вода, — он всё еще смотрел.- Дурачье, просто выйди на солнце, на том тепле вмиг высохнешь… — и, начав хохотать, добавил: — Как и твое тело. Снова вернувшись к лепешке, он начал обкусывать её по кругу. В своих словах он не был искренен, хоть и смеялся, потому что… к своему удивлению заметил, что, похоже, за прошедшие три года Сяо Синчэнь успел… откормиться, что ли, потому что… Ну, Сюэ Ян и не думал, что у него может быть «тело». Не тот высохший веник с торчащими ребрами, которым он был и до их второй встречи, а вполне себе… ничего. Живот имел не сильно выпуклый, но отчетливый рельеф, да и грудные мышцы… налились. Сюэ Ян не догадывался, что это — заслуга полевых работ и постоянного движения. Сяо Синчэнь на самом деле был очень силен, просто вкладывал эту силу во что-то полезное. Для себя он не делал ничего, только медитировал, иногда держал пост или голодал, но опять же — для духовно-телесных практик. А так… он был весьма ничего. К тому же, его руки оказались объемней, чем думал Сюэ Ян, и глядя на такие руки понимал, что как-то не особо… быстро бы справился с ними в случае чего. Сяо Синчэнь и в прошлой жизни (тут имеется в виду до их встречи) был искусным фехтовальщиком гораздо больше, чем заклинателем, хотя и знавал искусство талисманов и заклинаний. А вот Сюэ Ян пусть и был сильным бойцом и тоже фехтовал, но превосходил его именно в тонкой науке Пути. Он лучше него разбирался в заклятиях, печатях, каллиграфии письменных заклинаний, не говоря уже о науке темной, где из равных ему был один лишь Старейшина. В общем выходило, что Сяо Синчэнь превосходил Сюэ Яна в силе, но проигрывал в искусстве заклятий. Сюэ Ян был очень умен, и хоть действовал, подобно Синчэню, полагаясь на чутье и инстинкты больше, чем на сами знания, но всё же превосходил его и в этом. Сяо Синчэнь был больше техничен, Сюэ Ян же — пластичен. Сяо Синчэнь действовал по технике, а Сюэ Ян всегда видоизменял её под ситуацию, когда не мог быстро переключиться на тот вид отпора, который дал бы ему преимущество. — Хорошо, — сказал Сяо Синчэнь и, выпрямившись, накинул на плечи сухой верхний халат, а потом, словно бы о чем-то вспомнив, просунул руки в рукава. Сюэ Ян совсем не понял себя, когда вдруг захотел, чтобы тот не завязывал пояс… Выйдя на крыльцо дома, Сяо Синчэнь спустился и подошел к бельевой веревке, накинув сверху свой халат и завязав концы, чтобы не свалился в грязь от ветра. Краем уха услышав легкий отстук, он вернулся на ступеньки и сел на нижние… потому что на верхних уже кое-кто сидел. — На, — Сюэ Ян протянул ему предпоследнюю лепешку. — Вкусно? — Да, — Сяо Синчэнь был готов это повторять вне зависимости от количества повторений того же вопроса. На самом деле он был рад, что может съесть чуточку больше, нежели один кусочек, потому что Сюэ Ян, когда сел, поставил себе на колени всю тарелку и продолжил уплетать. «Да сколько можно есть? — упрекнул он сам себя. — Ей-богу, как корова, лишь бы жевать…» Так-то оно и было, и это начало его бесить. Образ жирной, методично жуюущей коровы вдруг встал перед глазами так отчетливо, что Сюэ Ян невольно увидел себя, разжиревшего и довольного от той еды, которую уплетал. Вообще-то образ коровы уводил к молоку, а молоко было возможно только в особый период… Он быстро отмахнул эту мысль, поскольку она, по его внутренним ощущениям, показалась ему до отвращения неприятной, и сосредоточился на том, что день был довольно светлым и погожим. Так ярко пели птицы… и тишь, в которой отсутствовал ритм больших городов, умиротворяла так сильно, что даже захотелось поспать. Спать на улице вообще было приятно, особенно когда пели птицы и шумел ветер. — Здесь так много места, — вдруг начал Сюэ Ян. — А? — Во дворе, — уточнил он. — Даже если засадить плодовыми деревьями, всё равно места будет много. Если протянуть вишневые сады, будем иметь много вишен. Если поставить пасеку — много меда. А если… — казалось, он именно к этому и вел, — вспахать землю, то можно будет высадить какую-нибудь культуру. — Какую? — спросил Синчэнь и тут же ощутил, что мог бы и не спрашивать — ведь ответ был так очевиден. — Пшеницу, — почти радостно сказал Сюэ Ян, — мы можем высадить пшеницу и иметь зерно. Сяо Синчэнь, до этого сидящий в профиль, повернулся и спрятал в наклонившейся голову солнечную улыбку. Сюэ Ян так любил всё, что было связано с мукой… ну что бы он еще высаживал, если бы у него была земля и приватность её использования? — У нас нет мельницы, чтобы молоть это зерно, — сказал Сяо Синчэнь, — да и… пшеница требует много ресурсов. — Но если немножко, — почти ласково протянул Сюэ Ян, — всего-то полоску от и до, да и мельницы тогда не нужно. Просто жернова на ручной тяге поставим, я даже сам могу их сделать. — Сам? — Да. Я видел, как они работают, это просто два трущихся друг о друга камня. — Но, Сюэ Ян, если садить пшеницы мало, то не будет запасов и её всё равно придется покупать. — Знаю, — сказал он, — но разве сердце твое не возрадовалось бы от вида раскинувшегося перед глазами «золотого пути»? Сяо Синчэнь никогда не видел заколосившихся золотых полей… и никогда уже не увидит. Однако эта мысль его нисколько не расстроила, напротив… он ощутил радость от своей слепоты, потому что может, поддерживая беседу, расспросить об этом Сюэ Яна и услышать, как он это видит… чтобы увидеть эту картину именно его глазами. Это было… почему-то ближе, чем увидеть самому. Нет, Сяо Синчэнь даже хотел увидеть «золотой путь» именно глазами Сюэ Яна, потому что даже если бы смог увидеть сам, то в сердце не распустились никакие бы чувства. Но от того, как рассказал бы об этом Сюэ Ян… о, это совершенно меняло картину. Это в действительности смотреть на мир сердцем другого человека. А Сюэ Ян словно бы и не замечал очевидного, то есть того, что говорил «увидеть» слепому человеку. И в этом не было чего-то плохого, он просто уже привык, что Сяо Синчэнь видел мир через другие источники восприятия, а еще считал, что тот хоть раз, да видел пшеницу в прошлом. — Всё было… в золоте, — начал он, погружаясь в воспоминания, — словно своды дворца, потолки янтарной комнаты… всё было в золоте, и оно качалось в порывах ветра, а когда качалось — переливалось золотом еще более ярким. Пшеница сияла, словно солнечное полотно, а голубое небо высилось над ней, как водные своды воздушной тверди. Посмотришь вдаль — и синее сливается с желтым, как огонь и вода. Красиво… — Да… — тихо пробормотал Синчэнь, уже будучи погруженным в эту картину, — красиво. Он так и представил себе переливающееся под ногами золото, которое качает ветер, а синее небо высится так близко, словно и его тоже можно было коснуться. Огонь и вода… — Это очень… — он даже с трепетом вздохнул, — красиво. — Вот я и подумал, — продолжал Сюэ Ян, — почему бы нам не высадить в саду хотя бы полосу пшеницы? — Она съест много жизни из земли, — сказал Сяо Синчэнь, — и мы не сможем посадить на том месте деревья. Придется перекапывать и досыпать нетронутую вспахиванием землю, чтобы это исправить, а еще ждать, пока она восстановиться. Сюэ Яна должны были расстроить эти слова, но он почему-то был спокойным. Он смотрел на тот участок сада, где мог бы протянуться золотой путь, и так отчетливо представил его себе, а еще себя, идущего вдоль длинных колосьев… — Хочу, — коротко сказал он. Уголки губ Сяо Синчэня медленно потянулись вверх. — Хорошо, — легко сказал он. Впрочем, так же легко он это и сделает. — Как скажешь. — А тебе разве не хотелось бы это увидеть? — Я предпочел бы, чтобы это видел ты, — он обернулся к нему и улыбнулся, — а потом рассказывал бы мне о своих чувствах. — Я так и подумал, — засмеялся Сюэ Ян, — знал, что ты не обидишься. — На что? — недоумевал Сяо Синчэнь. — Мне очень нравится, когда ты мне читаешь, я люблю тебя слушать. Ты рассказал мне о золотых полях, и я очень ярко их себе вообразил. Когда посадим пшеницу, будешь рассказывать мне, как блуждаешь между золотом и синевой… хотя я и сейчас могу себе это представить. И представил. Представил… одетого в белое Сюэ Яна, который ходит по пшеничному полю и его пальцы теряются в налившихся колосьях. Представил его, босого и в белом, с его черными распущенными волосами. Такой… умиротворенный, добрый… красивый. Он так нежно смотрит на колосья, такие добрые глаза на этом красивом лице, такая тихая, нежная улыбка. — Я хочу помыться, — разлом граната вдруг так неожиданно, но скрытно оказался у его уха, что Сяо Синчэнь ощутил как душа медленно проваливается в пятки… но по-хорошему. Дрожь прошла по его позвоночнику, а сам он неожиданно размяк, словно тотчас же готовый к тому, чтобы его… вымесили, как тесто. Взяли в руки и… стали месить, катать, придавать ему форму. Эти мысли едва не отправили его в полет подступающего обморока, так сильно захотелось в эту ассоциацию упасть. Большой белый комок мягкой опары, которую месят руками, а потом раскатывают на доске… в большой миске вымешивают это пружинистое тело, в которое проникают пальцы, ладони… оставляя там отпечаток каждой трещинки, каждой линии. Руки, которые вымешивают пухлое податливое тесто, которое так и просится чтобы его размяли, покрутили, пошлепали по нему. Сяо Синчэнь сглотнул в своем вдруг резко пересохшем рту и начал вставать. Сюэ Яна уже не было. Тот вернулся в дом и, ополоснув в миске жирные после лепешек руки, пошел и упал ничком на постель, подгоняя под себя одеяло и потираясь щекой о подушку. Его действия словно бы намекали на желание погрузиться в сон, однако ровное и как будто бы выжидающее чего-то дыхание ясно давало понять, что ни о каком сне речи быть не может. Окружив себя комфортом, точно кот, улегшийся на вершину треугольника из подушек, Сюэ Ян лениво, но выжидающе ждал, когда Сяо Синчэнь сделает то, что он хочет. А Сяо Синчэнь не сразу и вспомнил, что же обязан был сделать. Да, именно обязан, и это совсем не ущемляло его достоинства, напротив — потворствовало ему непомерно. Когда Сюэ Ян действительно соглашался что-то принять, для Сяо Синчэня это было радостное событие или радостный миг. А всё потому, что часто бывало так, что это не ты шел что-то дать Сюэ Яну, а именно Сюэ Ян соглашался что-то принять. То есть, нужно было иметь правильное понимание отношений с ним. Так-то Сюэ Ян не очень-то и любил, чтобы ему что-то давали или в чем-то его обхаживали. Наученный горьким опытом, он всегда знал, что за кроху такого «добра» с него спишут «услуга за услугу», и чаще бывало так, что одна маленькая услуга требовала слишком большого воздаяния. Поэтому не было такого, что именно ты был столь щедр, чтобы Сюэ Яну что-то дать. Нет — это он позволял тебе дать, а себе принять. И Сяо Синчэнь очень быстро понял эту горькую, пропитанную горем истину. Впрочем, была и другая причина. Если к человеку была симпатия, то почему бы и не позволить ему за тобой поухаживать? Так Сюэ Ян довольно часто принимал всякие безделушки от Мэн Яо и даже делил с ним трапезу, прекрасно понимая, что от этого ничего плохого не будет. Мэн Яо всегда хотелось близкого по духу человека, которым Лань Хуань, в виду заложенного в нем воспитания и истин, стать ему никак не мог. А Сюэ Яну всегда хотелось ощущения расслабленности, когда не нужно было ждать змей из-за угла. Вот так и получалось, что друг в друге они находили утешение своим маленьким желаниям. Поэтому, когда Сюэ Ян позволял что-то для себя делать, Сяо Синчэнь ощущал прилив радости, потому что Сюэ Ян давал понять, что действительно хочет что-то принять. А это было свидетелем только одного — его душевного, часто столь короткого равновесия. И Синчэнь понимал, что, к сожалению, даже самое большее, что он может ему дать, будет бесконечно малым, едва ли не невесомым. Почему он так думал? Потому что не ощущал в себе сил какими-то материальными благами хотя бы отчасти поправить то, что было порушено у Сюэ Яна в душе. И, наверное, не понимал, что, капля за каплей — и вот уже полная чаша. Зернышко к зернышку — и вот уже пиала риса. Тарелка к тарелке — и вот уже полный вкусностей стол. Не понимал, потому что не считал своих деяний, не отмечал прожитых годов и всего, что сам в них сделал. Он… вообще не акцентировал внимание на том, что и сколько делал — он просто делал. И не знал, что пусть сам и не считает, однако глаза, за ним наблюдающие, и сердце, столь часто тревожное и напряженное, за его действиями следят. Глаза видели, сердце принимало, а разум запоминал. И когда Сяо Синчэнь подарил ему, так любящему воду, ванну, Сюэ Яну отчего-то подумалось, даже скорее померещилось, будто он прожил в этом доме… всю свою жизнь. И этот человек был рядом. Рядом… и будто бы любящий его, ждущий его, лаской и добротой окружающий. Словно… он родился здесь и вырос, достиг зрелости и познал все свои горькие мечты. То есть… так забылся, на мгновение, словно бы в его жизни не было ничего, кроме этого дома, этого человека… и «этой» мечты.