Проклятый (The Man With No Eyes)

В своем ленивом ожидании, Сюэ Ян, казалось, обленился еще больше. Он лежал на спине, закинув ногу на ногу, а руки скрестил под головой. Лениво смотрел в потолок, краем уха улавливая звуки ходьбы, плеска воды, какого-то шуршания. И вдруг почувствовал, что ему стало так скучно, что хоть караул кричи. Качнул ногой, нахмурился. Снова качнул ногой. Она выглядывала почти до колена, так как подол скользнул в сторону. Зато почти полностью было видно бедро второй ноги — там подол, как и сам Сюэ Ян, просто развалился на кровати, и Сюэ Ян даже не имел желания хоть как-то свои ноги прикрыть. Качал ими, как если бы кто-то лениво обмахивался веером. Веер? Сюэ Ян резко сел. «Хочу веер», — сразу подумал он, и куда посмотрел? Ну да, а куда же еще — на «транспорт» почти всех своих хотелок. — Я хочу веер, — громко крикнул он и слегка наклонил голову. Сяо Синчэнь, который как раз залил ведро горячей воды, удивленно обернулся. — Сейчас? — только и спросил он, при этом разрываясь между этим вопросом и вопросом «какой», потому что понимал, что если задаст его первым, то скорее всего придется бежать на рынок. А так хоть поймет, сколько у него было времени. — А что, у тебя есть? — Нет, — слегка виновато ответил он. — О, ясно, — Сюэ Ян снова повалился на кровать, — но это не меняет того, что я хочу веер. Теперь уже настало время Синчэня! — Какой? — весьма ласково спросил он, на что Сюэ Ян всерьез стал задумываться. — Стальные спицы, — начал он, — или лучше всего серебро. Ткань бежевая, но оттенок светлого камня. Роспись блестящими нитями, чтобы казалось, будто то лунный свет. Сяо Синчэнь невольно напрягся. Это… сколько же стоит? Сяо Синчэнь никогда не жил богато, а потому умел довольствоваться малым и необходимым. Зато Сюэ Ян познал богатство и роскошь, и не спешил его забывать. — А второй будет с золотыми спицами, — продолжал он, — ткань черная, роспись тоже будет золотыми нитями. А, и еще на металле обязательно должна быть или резьба, или вырезанные в самом металле орнаменты. Ободок должен быть как-то обшит, а на ручке обязательно кисточка… тоже черная, но с красной бусиной. Всё запомнил? — Честно? — Сяо Синчэнь начал посмеиваться. Наверное, от слишком яркого ощущения своей бедности. — Я как-то перестал воспринимать твои слова, когда ты заговорил еще о серебряных спицах. — Это не так дорого, — запротестовал Сюэ Ян, — а вот нефрит… — Ради всех небес! — Сяо Синчэнь со смехом замахал руками. — Прошу, остановись. Я настолько беден, что и хорошо собранный бамбуковый веер уже предел моих мечтаний. — Ты тоже хочешь веер? — Нет, зачем он мне? Вдруг Сюэ Ян нахмурился. — Стал бы обмахиваться им в поле, — почему-то не слишком сдержанно выплюнул он, словно испытывал негодование. И ведь было из-за чего раздражаться. У них… были деньги, как у Сюэ Яна, так и у Сяо Синчэня. Но проблема в том, что те деньги дал ему именно Сюэ Ян, как плату за свое спасение. Сяо Синчэнь отказался их принимать, потому что не считал, что Сюэ Ян ему что-то должен, и вообще, прими он те деньги — и это бы напрочь убило благо его добрых намерений. Когда что-то делаешь из душевных побуждений, такой мрак, как деньги, попросту уничтожат заложенные в добрые дела светлые силы. И Сюэ Яна это до сих пор раздражало. Он ведь понимал, что Сяо Синчэнь тяжко работает, при этом имея на руках целое состояние! Как он там сказал? «Оставим детям»? А, нет, он об этом подумал, что Сюэ Ян каким-то образом уловил. Как же он проклинал его, когда о таких его мыслях догадался… — Хорошо, не надо веера, — Сюэ Ян встал, — где моя ванна? — Эм, скоро будет готова. Он налил в воду масла, запоздало вспомнив, что постелил внутрь простыню. Теперь ткань придется перестирывать, но не из-за запаха, а из-за жира. Однако… это было важно? Сяо Синчэнь отступил, когда закончил, и Сюэ Ян вошел в комнату. Глаза его коснулись слабой занавеси ароматного влажного пара, который поднимался над водой, в которой плавали веточки лаванды и была видна жирная последь увлажняющего масла. Сюэ Яну этот вид понравился. Он мог бы и жить в такой ванне, его инстинктивно всегда тянуло к воде, а почему не знал. Спасаясь бегством, он тоже всегда подсознательно искал воду, но чаще получалось найти овраг или пещеру, чащу или какую-нибудь яму. Сняв халат, он разделся догола и ступил ногой в воду. По ноге тут же пробежалась первая волна мурашек. Плеск сопроводил полное погружение, и Синчэнь, который в любой точке дома слышал звуки так же отчетливо, как если бы они шептали ему на ухо, слегка напрягся, но быстро это отпустил. А Сюэ Ян, улегшись на стенку, расслабил мышцы и по самую шею погрузился в горячую воду. Она словно мягко вытягивала из него напряженную душу, высвобождая её из мышц и костей, куда она была прикреплена, словно крюками. Ей-богу, такая редкость, подобное расслабление. «О чем поведаешь, любовь, о чем поведаешь? Мы улыбаемся и мчимся, мы плачем, спотыкаемся и снова мчимся. О чем поведаешь, любовь, о чем… прошепчешь в поцелуе». Он был опасен. Всё еще был. Пусть не смущает вас его расслабленный вид: этот человек был полон ярости и мрака, способного сокрушить мир, и облако его страданий всё еще высилось над ним… но над тем ли еще миром, который его жестоко погубил? Над каким миром теперь высились облака бурь его души? Тот человек, который пришел в самое сердце буревесной воронки… не он ли стал миром, не он ли им сейчас был? Кто же он… кто? В бурю попал не мечник… но, кто бы туда ни пришел, а пришел он сам. Плачущий, но не от страха, слёзы были от горя, от чужой боли, от участи своей и чужой… переплетения долі, судеб бесконечных и когда-то таких пустых дорог. Страх смешался с болью и… покинул пределы тела, освободил вены. И дал влиться чему-то другому, чему-то, в чем не было… ни единой капли крови. Только… Сюэ Ян набрал ладонями ароматную воду и присмотрелся. Лаванда плавала на поверхности теплого покоя, нежное масло ласкало тело, пропитывало запахом кожу, почти ублажало. Сюэ Ян улыбнулся. Ему безумно нравился этот подарок, даже сказать пробуждал в нем ревностное восхищение. Он действительно любил, когда ему что-то дарили, он был очень чутким к этому и мгновенно переключал внимание на преподнесенный ему дар. А тут… такая роскошь. В дворце Ланьлина не было ванн, только бассейны, но… даже выложенные нефритом бассейны Сюэ Ян с легкого взмаха руки променял бы на эту вручную сделанную ванну в старом обветшалом доме забытого миром города в чаше вулканической породы. И эта дырявая крыша над головой, стены, в которых всё еще выл ветер, скрипучий пол, шорох мышей в сенях, дикий сад на заднем дворе… Что-то почудилось Сюэ Яну, почудилось в себе самом. Какое-то… колебание. Даже по воде волны пошли. Оно вдруг набухло и… шевельнулось, распространяя по телу слабые зачатки теплых волн. Нежность вдруг сменилась яростью, гневом. Пальцы сжали воду, лицо побледнело. Гнев… отчего бы? Или… на кого бы? На кого бы опрокинуть эту вдруг переполнившуюся чашу, вдруг наполнившуюся с чьей-то эгоистичной руки, которой лишь бы посмотреть, что будет, если перелить этого вина через край… Мылся он недолго. Плеск воды прозвучал громче, когда он встал, мокрая босая нога ступила на пол. Гнев… странный гнев, утяжеляющий дыхание гнев. Похожий на раздражающий зуд, который не почешешь… и потому страшно хотелось кому-то поведать о своих страданиях по этому поводу. Вспомнился разговор о «мечте». И ведь Синчэнь разрешил, согласился. «Какой же ты жалкий, — подумалось Сюэ Яну. — Согласен жить ради чужой мечты… делая её своей. А я… тоже твоя мечта?» Эта мысль вдруг прибила его к земле. Лишь подумать о том, что нет… и ярость горящим рубином проклевывалась в сердце. Страшный, донельзя заточенный клюв вгрызался прямо изнутри, грубо и безжалостно, точно пробивающийся из розы шип в ту руку, которая опасный стебель сжала. Мечта… быть чьей-то мечтой, сидеть так глубоко в мыслях и сердце, что уже не выковыряешь. Брови Сюэ Яна нахмурились, губы сжались в тонкую линию. Гордыня… а он был очень горделив, не говоря уже о гоноре, о чувствительности… ревности. И собственничестве, однолюбстве. И страшной… обидчивости. Как немыслимо тяжело для совести было обидеть такого человека, который воспринимал обиды слишком близко к сердцу и очень страдал от них. Но мечта… оставалась поднятым вопросом. И Сюэ Ян снова ощутил, как что-то внутри него набухло и запульсировало, посылая по телу волны… чего-то, от чего становилось жарче. Он даже принял это за что-то знакомое, но физически ощущал, что это что-то другое. Оно… подкрадывалось, действовало тихо, скрытно. И Сюэ Ян, возможно, проследил бы это странное движение внутри себя, странное именно тем, что так явно скрывало себя… если бы не увидел заклинателя. Тот… был с мечом. И что уж сбрело в голову Сюэ Яну неизвестно, но глаза его стали больше, и он мгновенно призвал свой. Сяо Синчэнь услышал это, но не успел открыть рот, как рука ощутила боль. Меч силой вырвали из его ладони, причем силой притяжения, без физического контакта. «Цзинь» — упавший вдали меч брязнул по полу. А Сюэ Ян, смотря хищной птицей, вдруг улыбнулся… Что есть желание твое, моё и наше, отчаянный порыв, летящий сквозь ночную мглу. Я совершил, рывками прорываясь, секрет сказавши, шепотом во тьму. Сияла кожа, и блестели твои пальцы, разбитой птицей запылали очи на ветру, где жадность, страсть, иллюзией нам стали, любовью человеческой к тебе лечу… А был ли меч? Когда он себя обнаружил? Помнил лишь, как затрещало жаром изнутри… раздулись угли чьей-то милостью… но чьей? «Это так странно. Так… странно…» Запело что-то… вытянув голос, словно струну. И чьи-то сияющие пальцы прикоснулись. На поверхности ногтей мягко отразились переливы света… но откуда, откуда же он был? Всё так расплылось, разочертилось. Сложно было собрать, словно… всё и правда разбилось. И одновременно исчезло. Душа никак не могла найти себя, а найти могла только через четкое понимание мира через тело и его органы чувств. А Сюэ Ян… вернее, разум Сюэ Яна потерял ощущение мира через тело. Взор его сознания… был направлен внутрь и не опирался на органы чувств. Тогда… что же он чувствовал и самое главное «как»? Стол был опрокинут… когда? И кем?.. Меч вышел из ножен, в таком состоянии он был очень опасен. И не удивится тому, что вторая сторона… нисколько не боялась. Даже он, Сяо Синчэнь, словно бы… тоже рассыпался, потеряв свое ощущение в пространстве собственной же мысли. Нам не описать, как он это воспринял, не рассказать, как всё началось. Скажем только… когда был пойман момент, когда всё вдруг до нестерпимости накалилось. Да… нестерпимости… зудящей, нагревающейся… пылкой. Тонкую нить струны… оттянули. Меч оказался в его руке. Сюэ Ян замер, видя его замершим на одном колене. Меч в ножнах, ножны прижаты к правой части груди, рукоять торчит вверх. Лицо Синчэня слегка опущено, но не склонено. Он… замер, даже дыхание его замерло. Словно б зацепенев в такой позиции, он, тем не менее, не был парализован. Чувства тела покинули его осталось лишь… присутствие чего-то другого. И это другое… потянуло ножны вниз. Медленно… с шероховатым, гипнотизирующим звуком. Не шевеля ни одной частью своего тела, кроме ладоней, которые удерживали меч. Сюэ Ян, чьи глаза горели огнем… оцепенел. Тянулись вниз не ножны… Сяо Синчэнь тянул нити его страстей. Так же медленно, нестерпимо до такой степени, что почти жестоко. И так меч медленно освобождался из ножен, и точно так же из ножен души освобождалась страсть, таящаяся негасимым пламенем в теле. Широко распахнутыми газами он смотрел, и от звука меча, вытаскиваемого, начал дрожать дрожью воспламенившихся лесов. Пожар… вспыхнувший среди безлунной ночи, накрывший мир, словно черно-алая тень. Затрещали сухие ветки, зашипели еловые ветки… и взвыла земля, прорезавшись голосом среди мегалитных пород, таящих входы в таинства пещер. Так прорезался его голос. Дрожащий, глаза широко распахнуты, неподвижно смотрящие за тем, как вытаскивается меч. И взревевший, кинувшийся словно живое счастье — лишь руки подставь и поймай. Ну и что, что оно было так опасно, что вонзало клыки, что кусалось, обжигало. Подставляй руки, подставляй! Даже если это смерть для тебя, даже если умрешь — подставляй! Ничто в этом мире не имело смысла, кроме как подставить руки и поймать… его, этого живого духа воплощенной стихии, этого очеловеченного буревестника, этой тайны, неразгаданной загадки, быть часть которой хотелось вечность и всегда, никогда и навсегда. «Я твой… — он подставил руки. — Я весь, весь твой…» Мечи схлестнулись в ударе диком и звонком, как сама судьба. Она накинулась, не щадя себя, распахнутая, голая, как дикарка, не знающая ни страха, ни пощады. Опасная… но тем и честная. Она не знает лжи, притворства, лукавства. Она такая, какая она есть: дикая и лесная, косы распущены, глаза сверкают, груди, втиснутые в грудную клетку, и лишь темные соски торчат, как пики, способные выколоть глаза. Тень ложится на её нагое тело, обласканное всеми ветрами, всеми травами, цветами, водограями и дождями. И он кинулся к ней. Но не на неё — к ней. А вот она накрыла его всего… и сразу увидела, что не сломала. Удивилась… движение тела смолкло. Два, три, четыре… десять ударов было отбито. Они шли быстро, как выпущенная дробь… а пуль было в достатке. Похоронный дом был широким и с высокими потолками, есть где развернуться. Сюэ Ян утратил связь с тем, кем себя считал, Сяо Синчэнь… тоже. То, что сейчас двигалось ими… скорее двигало себя через них. И они это не отрицали. Скорее уж… отринули самих себя, теми, кем себя считали. «Никого красивей тебя я не знал и знать не желаю. Я твой! Желай меня!» Она терзала и поглощала — вот её воплощение «желай меня». И он это понимал. И жаждал. Знал, как всё будет, а потому жаждал еще сильнее. Ничто в этом мире не делало его живым больше, чем это. И ничто в мире не было реальней, чем это, даже он сам. Он сам стал реальным только когда пришел к ней, этой буре, которая сняла с него воображаемую кожу и наконец-то показала, кто он есть. А потом… потом он возжелал отдать ей себя всего, до последнего, что имел, и даже больше — о чем еще не знал. Но узнать хотел. Хотел… чтобы было что отдать. Он будет не нужен ей, если будет нечего отдать. Сяо Синчэнь схватил его за талию… слишком резко. Пальцы его сжались, губы были приоткрыты, словно бы он пил воздух, который горел вокруг них. «Я сгораю…» «Я лечу…» «Я сгораю, словно комета…» «Я лечу!» Молнии стали сверкать… внутри, между и снаружи. Давление стены на стену… и нити, которые, переплетаясь, натянулись… с дичайшей силой себя стянули… крепясь концами за два тела, из которых и тянулись. А когда стянулись… два тела в тяжелом хлопке друг с другом столкнулись, срослись… вросли друг в друга. И пламя губ слилось в поцелуе, пальцы водопадом впились в бледность лиц, а дыхание, словно музыка из шума… ветра среди мегалитов, носящегося словно одичавший Эрос, воющий о том… как я тебя люблю.