Проклятый (The Man With No Eyes)

Словно одержимый неумолимым жаром разбушевавшегося пламени, он приникал к нему, чувствуя бурлящий восторг, словно от погони, и вот, наконец-то, нагнал, кинулся вперед, схватил, повалив наземь. И наконец-то прижался, затиснул собой… кожей к коже. Задушенное, сжатое в тиски пламя стало гореть интенсивней, сводя с ума еще больше. Он чувствовал сопротивление, и страх снова упустить вынуждал прижиматься крепче, всем своим пламенем, дабы точно всё оно охватило предмет страсти, закрыло каждую щель, каждый промежуток, через который можно было бы ускользнуть и, соответственно, потерять предмет столь с ума сводящей страсти. Потому и прижимался так сильно, даже не столько чтобы обездвижить, а чтобы себя самого перебить, сделать оттиск себя самого на этом желании, дабы даже тогда, когда оно освободиться или уйдет, он всё равно там был, чтобы, куда оно ни пошло, он всегда будет рядом, тоже там будет. Это было что-то похожее на затмение луны землей, когда белый шар становится черным, словно портал, словно бездна… зрачок одержимого бога, чей взор в этот момент направлен на объект своей любви. В такой коридор затмений и попал Сюэ Ян, утратив себя не столько в любви, сколько в страсти, сжигающей его изнутри. И это была страсть не к мужчине, а как что-то независимое — отражение его самого. Вот он, словно молодой бог, свободно пересекающий миры пространства, купающийся в зелени лесов и свете солнца. И вот в какой-то момент резкий выстрел стрелы поражает грудь юного бога, и он застывает, пораженный в самое сердце, чувствуя… пламя, жидким огнивом растекающееся у него в самом нутре его быстро вздымающейся груди. Он видит прекрасную девушку с колчаном, едва одетую в расхлебанную тонкую тунику цвета молока и зелени. И бог теряет рассудок. Он спешит к ней, влеченный этим пожарищем, съедающим его заживо, он плачет, умоляет, готовый упасть на колени и преклониться… и отчаянный побег лишь сильнее распаляет его страсть. Он бежит, влеченный наваждением чувств, не останавливается, вытягивая руки… Затмение было сильным. Потому что когда «бог» догнал, он не стал пленять — он сам упал, чтобы его поймали. Сюэ Ян пошел на провокацию, и Сяо Синчэнь его поймал. Он прижал его своим телом так сильно, что и не вздохнуть… точно тот бог, который не имел сил не прижаться, почти умирая в своем страдании, и этим «кожа к коже» словно бы умоляя помочь ему — ведь сам он не справляется. Не оставалось ничего другого, кроме как перенять часть этого пожара на себя, ведь он не выдерживает — слишком силен был удар стрелы, затмившей лунную сферу. Она открыла в ней око одержимой любви, видящей лишь предмет своей вечности. Это можно было лишь принять… оно само просило, умоляло принять его. Потому что… что делать с такой силой не знало. А она и была так сильна, потому что рассчитана именно на то чтобы её приняли. Заложенная кем-то, копящая эту силу… чтобы как стрелой пронзить и отдать всю себя, до последней капли, потому что последняя капля — это всегда та, которая упала первой. А уйдет последней. Начало и конец, замкнутый круг солнца и луны, земли и судьбы. «О, судьба… ты, проклиная — благословляешь» Он обожал его. Так… нужно было, если ты был готов принять эту силу, впустить её в себя. Она требовала… всего тебя не меньше и настолько больше, насколько это кажется невозможным. Она будет сжигать всё, до чего дотянется, и чем дальше протягивается лес, тем дольше ей гореть… а потому лес должен был представлять такую же замкнутую систему круга, чтобы удовлетворять этот огонь вечно, при этом сохраняя собственную независимость. Этот огонь… велся страстью, и тот, кто её принимал, должен был быть тем, кто укрощает зверя лаской, терпением, любовью… и не пытается изменить его природу. Делать всё, чтобы этот зверь не почувствовал одиночества, чтобы не стал бежать от него, ведь страх делает зверя опасней. Его нужно было кормить… и уметь постоянно восстанавливаться, чтобы этот огонь продолжал пожирать. Разве не так горят звезды, сжигая самих себя, чтобы сияние не померкло? Он его обожал. Зарывался носом в его волосы, всё свое тело этому огню отдавал. Сердце билось беспощадно, но он его берег — ради Сюэ Яна. Он не может умереть даже от великого счастья, даже ради себя самого… он должен всегда быть рядом, его руки — то кольцо, которое замыкает этот круг, рождающий сферу солнца и луны, а те в свою очередь целую солнечную систему, благодаря которой существует мир… их мир, где они — одно целое, не противоречащие друг другу. Принимать его… больше, больше, больше. Потому что он отдает так много… и нужно принять всё. Быть покорным, любящим… раскрытым. Давать впускать в себя, не ограничивать, а если и ограничивать, то лишь на миг, чтобы охватить кольцом своих рук в короткой передышке, чтобы взять больше. Сладко истощить до такой степени, чтобы поглотить весь разбушевавшийся огонь… пока он не стишится, пока не приспит его. Спать — и он снова сможет видеть сон жизни. Потому что когда вспыхивает, гневается, боится — то злые силы омрачают этот сон кошмарами. Он не позволит этим кошмарам брать власть, он не даст им править бал луны и солнца. «Ты меня любишь? — в наитии думал Сяо Синчэнь. Его нос был зарыт в его волосы, он вдыхал влагу его распаренной потом кожи и ощущал это как вдыхаемый дурман. В слово «любовь»… он вкладывал что-то от личности, сущности этого человека. — Ты меня любишь? Любишь ли, ты меня любишь?» И стонал, пожираемый жарким пламенем. Всего себя был готов отдать, был готов сгореть до углей, до праха… чтобы, смешавшись с глиной, вновь человеком стать, вновь прийти к нему, вновь… принять его, вновь раскрыться ему, спешащему к нему в погоне, пронзенному стрелой, которая ждет своего часа, потому что… это он её создал, он же и упал той первой каплей, которая последней упадет в него самого, пока этот огонь будет проникать в него. Он создал любовь, он дал эту животворящую силу, чтобы после она нашла его, вновь влилась в него. Когда-то он умирал и отдал эту каплю как последний рывок, порыв своей души, сказав: «Вот я отдаю эту силу. Копи себя, наращивай… жди. Жди того часа, когда вновь сможешь вернуться ко мне, когда вновь сможешь упасть в меня… я буду ждать, я буду умирать и искать тебя. Найди меня, стрелой натянись, пронзи в самое сердце, сведи с ума, накинся, напади… гонись за мной, где бы я ни был, даже если стану я убегать. Ты погонишься за мной, ты поймаешь меня… и тогда отдашь себя всего. Вливайся, вливай этот огонь, сходи с ума и своди с ума меня. Я — чаша для твоих пламенных вод, я — сомкнутые ладони для твоих слез, я поймаю их все. Я… губы для твоего вдоха, я поцелуй на твоих щеках. Я то самое сердце, которые ты так искал; ты та самая грудь, которую я так ждал. Без тебя я просто мертвец, неподвижное тело, стылый мертвец. Мне не жить без тебя, умоляю тебя… всегда буду умолять, всегда буду обнимать, мои колени согнутся перед тобой. Я… бесконтрольно и сильно всегда буду желать тебя!» Пальцы вцепились в ягодицы, огонь чресел всё тело пожирал. Толчки становились такими быстрыми, но так тесно были прижаты тела, что даже звуки растаяли — всё онемело, всё словно бы исчезло, а остался… рай. Он вспыхнул, так ярко воссиял. И исчезло всё: и плоть, и тело, и душа… даже мысли, судьба, толчки сердца, толчки «плоти». Круг замкнулся, золотая дуга сошлась концами, и вдруг резкая вспышка породила огненную сферу, воссиявшую золотым светом. Звук горения был слышен как рокот рождения животворящей силы, над которой нет власти. Она сама — власть. И исчезли оба, забыты имена, личности, судьбы. Лишь солнце, сжигающее ночь, лишь луна, омывающая небосводы. Они забыли всё, рокот крика сотряс голую грудь, прижатую кожей к коже… и слезы, точно лунный дождь, сливались в общую реку на щеках, падая с одного уголка век на другое, смешиваясь, падая дальше…одним целым. И алые моря губ, пением сирен в самом сердце… сжимались, друг друга поглощая, поглощая жадно, постыдно глубоко, так, как если бы небо и земля любовью занимались, во влаге дождя и вихре ветров новую жизнь рождая, всё влажным туманом покрывая, делая из него одежду для природы, своей нагой зеленью ветра любви призывая, стонущей страстью самих небес. Ветер, о ветер… и влага дождя, туманы испарений любви. Как я безумен в этой жажде, всего себя отдаю, до умирающего и возрождающегося сердца. Я умираю, умираю! Я уже умер, вот сейчас, прямо в объятиях ветра и дождя. Я умер, умер! И я снова рождаюсь, воскресаю из влаги, покрывшей семена, принесенные ветром. Я объят землей, она заново меня рождает! И я снова в силе в этой буре пропасть, я так её люблю, я поглощен этой страстью, я уступаю ей всё, чем сам являюсь. Она владеет мной, она ест меня, пьет, поглощает… и я отдаю ей всё, что в глину своего тела впитал, я рождаюсь и росту, я всё в себя поглощаю, чтобы, прибыв в силе, всё отдать ему. О боги, боги! Вам неведомо, вы не знаете! А я знаю. Я солнце, солнце! Я умираю, чтобы вознестись, падаю, чтобы вновь подняться. И все ради него, ибо он — Мир. Всё ради этого мира, чтобы всегда быть в нем, приходить и уходить, ибо такой цикл. Я всегда, всегда ради него, я хочу, я безумствую, эта стрела поразила меня!.. Я сам — стрела, я хожу, чтобы вернуться. (моя вечность… я люблю тебя) Люблю, люблю… люблю, люблю, люблю! — Я тебя люблю… — толчки словно стишенные волны после громогласной бури, поднявшей волны морские до самых небес. — Я люблю тебя, люблю! Говорил он это или же бредил, что говорит… но кричал он в самое небо, кричал в эти раскаты, которые от его слов лишь накалялись, гремели еще больше… до предела своего доходя, и даже дальше. А когда выходили… то исчезали молнии, трансформируясь в разломы, и он проникал в эти разломы, его затягивало туда. А оказавшись внутри… он наконец-то становился тем, чем и был — одним целым с тем, в чем был тот самый замкнутый круг, сцепленная дуга солнца, рождающая золотой свет. — Ах! — сжав руки на его спине, грудным глубоким голосом простонал Сяо Синчэнь. Будь у него глаза, они были бы плотно закрыты, до самих звёзд под веками, ведь и он… был среди них, сосем не на земле. — Хах, хах… Он не стонал — он пел. Его голос звучал как пение, глубина его звуков вибрировала на такой глубине в груди, что, казалось, то не человеческая грудь — то глубокое ущелье бездны, в которой рождается новое солнце. Сяо Синчэнь так глубоко упал в неё, что забыл самого себя, всё забыл, до последней капли себя отдавшись… о смерти и жизни не вспоминая, о отчаянный дух, свободное солнце! Сияй, гори, гори ясно, ярко, дабы прозреть! Свет не ослепляет — он прозревает, он всё, всё открывает, ложь убивает. Он взревел, откинув голову назад и выгнув шею, этим ревом словно умерев и родившись одновременно. Так отдал, отдал всё, что ничего и не оставил — всё закончилось этим ревом, всё началось… этим ревом. И так он прозвучал… что весь мир, которым был Сюэ Ян, содрогнулся как от дрожи земли, пошел мурашками, расколами, трещинами. Везде, где были промежутки, разошлось и растеклось, точно скрытые воды освободились. Сюэ Ян вдохнул всё это, медленно, глубоко, словно бы поглощал… и в груди его что-то открылось, словно ущелье… и выдохнуло парящими алыми лепестками, точно искры багрового пламени от ударов мечей. Буря… растаяла, падая, как чернила в воде. Истончилась, стала затихать… таяла, как чернила. Всё ушло, и всё вернулось. Он — снова он. Вернулся, переродился… очертил глину, открыл ей губы. «Его» поцелуй вдохнул туда жизнь, он — это выдох, душа его души. Он выдохнул ем в губы, и вот «я уже не хладный труп. Не могу без тебя, не могу! Не могу…» Синчэнь лежал неподвижно. Его сердце успело остановиться и забиться вновь несколько раз. Сил не было… всё ушло в восстанавливающийся покой. Энергия дрожаще растекалась по телу, ничего не слушалось. Их, перебитых бурей, вынесло на спокойные берега, освещенные постепенно выходящим из-за туч солнцем. Тихо… лишь плеск волн да тепло ветра на распаленных, но уже спокойных губах. Всё… стихло, шелком тишины укутало, накрыло. (я люблю тебя) Больше нечего было сказать. В неподвижной груди сердце вновь забилось. Подскочило… дрожит. Трепещет. Дайте ему покой, отпустите его… пусть поспит. Сон жизни снова придет… а теперь тишина, в которой трепещет рокот сладкой, нежной любви.