Проклятый (The Man With No Eyes)

Его тело горело… и сердце за ним не поспевало. Оно опаляло, душило… звало. Предлагало. И так много… не вместить, не удержать. Задохнешься, удавишься… но даже смерть не заставит иссякнуть это желание. Оно снимает панцырь одного тела, точно цикада сбросив шкурку, а всеобъемлющий дух тут же создаст новое, найдет себе пристанище, чтобы… продолжать любить. Его кожа, его… дыхание. И жар его губ, цвет его крови, в них бурлящей. Так дико… как дикая слива, дикий мёд… удушающий. Ты чувствуешь, да? Я… сгораю. Ты меня… Меня… Они стояли на коленях. Обнаженные. Близко, расстояние — поцелуй. А значит… слияние. Целующиеся. Грудь… горит. Полыхает. Обнаженная… пылает. Голая… нежная. Гладкая. Чувственная. «Его»… грудь. Та, перед которой он разбивался на тысячи осколков… та, которая ставила его на колени и даже не протягивая руку получала сердце. Грудь… «его» грудь, эта жаркая, нежная, источающая жар грудь. Их губы соприкасались, целуя то ласково, то жадно. Руки Сюэ Яна были заведены за спиной, их мягко удерживали… и в то же время слово бы силой. И Сюэ Ян целовал его, целовал с закрытыми глазами, обнаженный, с ноющими от зуда сосками, с вставшим, сочащимся членом и втянутым от напряжения животом. Живот… был еще одной любимой его частью. И можно было заметить, что выделяя именно грудь и живот, Сяо Синчэнь вернее его дух, чувства, как угодно, выделял эти части… именно выделял. А ведь они были… это были именно те части тела, которые отвечали за… ребенка. Но Сяо Синчэнь не любил его как женщину, нет… никогда. Сюэ Ян был Сюэ Яном, и никто в этом мире так не настаивал бы на том, что он мужчина, как Сяо Синчэнь. Он готов был это кричать, сражаться за это… быть может даже убивать. Да, сейчас, в этом коридоре затмений, в том, как луна свела его с ума, Сяо Синчэнь действительно мог бы убивать… если бы Сюэ Ян ему сказал. Укажи он и произнеси: «Иди и убей» — и Сяо Синчэнь пошел бы и убил. Его рука бы не задрожала, сердце не сжала бы боль. Он бы убил… чувствуя в этом обретение силы, потому что… во всем его существе был Сюэ Ян. «Я себя убью, — целуя его, думал он, — только скажи, прикажи… я даже хочу, чтобы ты приказал, молю: прикажи мне убить себя…» Он этого хотел, потому что луна свела его с ума. И потому что он желал быть частью цикла земли, как солнце. Но солнце слишком горячее, а земное царство уязвимое — ему не выжить, если бы солнце горело вечно. И тому приходилось рождаться и умирать… повторяя это каждый день, лишь бы быть частью… этого цикла. Вот почему Сяо Синчэнь так страстно, даже сказать в ярости страсти и желания хотел этого убийства. Он видел в этом… воскрешение, силу… ярость желания. Да, да, мое яростное, безграничное, лишившее меня разума желание. Но даже так я всё равно не забываю, как сильно люблю тебя. Мой разум… помнит. Не забудет. Обещает. Он обещает… ради и во имя. Меня не существует без этого, а если я есть где-то без этого, значит это не я. Они целовались и были потеряны в этом настолько, что становилось даже тревожно. Сюэ Ян слегка шевелил головой и его черные волосы скользили по плечам. Это сводило Сяо Синчэня с ума. Как бы задушить себя этими волосами, чтобы до самой последней капли слюны из придушенного горла быть в их власти? Как бы отдаться всем собой и до самого конца так, чтобы совсем ничего не осталось? Луна свела его с ума, он… сошел с ума. Успел умереть тысячу раз и столько же возродиться. Жаждал убийства от себя и к себе. Умолял… и был поглощенным. Умолял… чтобы было еще. И разум терял. Еще… еще и еще. Снова терял, снова хотел… снова сходил с ума. Никак не мог выровнять гармонию, да и не хотел. Был словно под наркотиком… и пел. Его голос пел… когда он выстанывал то слова, то звуки. Пел… эта ослепленная, с зашедшимся сердцем пташка. Соловей, с вонзенным прямо в сердце шипом. Роза, выросшая из этого сердца, из этой крови. (я люблю тебя) Убивай меня. Убивай меня, пока я не достигну бессмертия, чтобы возвращаться к тебе не через жизни и время, а в том моменте, в котором ты лишил меня последнего духа… выбил его из меня. Вгоняй меня в землю, как траву под своими ногами, топчи — этим ты лишь сильнее загонишь семена в благодатную почву. Я снова вырасту, чтобы быть травой под твоими ногами… чтобы принять тебя, когда ты упадешь на меня. Омою лицо твое своей росой, обласкаю нежными стеблями… и поцелую лунною слезой, которую украду из царства звезд для тебя… мой единственный, бесценный… самый важный. Он лежал бы в траве, среди звезд над своей неподвижной головой… и трава была бы его колыбелью. Он лежал бы… то нагой, то одетый… раскинув руки и дыша, вдыхая лунный свет. Весь мир у его ног… «его» мир. «Он» станет для него целым миром… примет его, как тело душу… полный любви, безграничной и богоподобной. Любит… он его так любит. Он станет для него и солнцем, и луной, небом и землей. В пушинке одуванчика будут его губы, которыми он коснется его губ, упав на них зонтиком порхающего семечка. Танцуя, мягко славирует ему на лицо… обласкает эти щеки тихий ветер. Он улыбнется, но пушинку не смахнет… Сердце ей откроет, и к груди прижмет. Красиво… Сяо Синчэнь наклонил голову. Их губы распахнулись, и языки слились в интимном танце головокружения и влаги. Так сладко… тепло. Влажно. «Хочу еще». Носом выдохнули. Изможденные губы сомкнулись. Сюэ Ян нахмурил брови, словно бы какая-то тень потревожила его разум… но тут же расслабил их, обласканный участливой нежностью, которой его омывала чужая кожа. (хочу еще) Не чувствуешь искры, истомы? Я вдыхаю мой дух в тебя, и тело из глины становится сферой, формой… меня и тебя. Я смотрю на тебя и обожаю, всё тебе отдав… наблюдаю. Обожаю, дрожу, следую… обнимаю. Глаза радуются, ласкать тебя хочу… и восхищаться, до потери сознания, до потери всего… любоваться. (в чем секрет, секрет, секрет…) Губы касаются шеи. От этого касания Сюэ Ян как в предрассветное время цветок поднимается, открываясь… потому что солнце зовет. И он подчиняется… нет — встречает. Встречает, выгнув шею, тем самым дозволяя большее, лучшее… раскрывается. Откидывает медленно голову назад, и губы приникают к нему, прижимаясь плотнее и влажнее; жаром окольцовывают. Это… невыносимо. Так сладко… невыносимо. И он срывается с пределов контроля своего тела, душой парит назад… но тело берегут, никак не дают упасть. Сюэ Ян легко уходит назад, выгибаясь в спине, и руки Сяо Синчэня кольцом обвиваются вокруг его талии, кончики пальцев касаются позвонков, лопаток… легчайшим давлением струятся вверх, чтобы крестом рук держать, выше подбираясь… ближе кожей к коже. Сладко… Он выгибается, опускаясь назад, мягко касается головой пола. Над ним же, склоненный, прижатый губами к его шее, прижимается Сяо Синчэнь. Ему жизненно важно быть прижатым, чувствовать… смешиваться. Он всю свою влагу смешивает с его телом, точно прах мешается с глиной… и ждет, пока в эту смесь праха и глины что-то вдохнет жизнь. Тот самый дух, который «отдает всё», который хочет обожать красоту, созданную ради этой красоты. Тем духом… был первый поцелуй. (я без тебя — лишь труп из плоти, без души, судьбы, истоков) Сознание возвращалось постепенно. Оно то тихо вспыхивало, точно зажженная свеча в темноте, то яркой дугой возникало на короткий миг, кратчайший — и не заметишь. «Я… — думал кто-то из них, — не смогу без тебя жить…» Как плоть без духа. Плоть… зеркало красоты духа. Рожденная для радости, для восхищения… любви. А вот дух без плоти… буйствует. Он нелюбим… некому его любить, никому он не нужен. Попав в плоть… нужен. Потому что плоть без духа — просто труп, бездыханный и бездвижный. (мне радостно смотреть на тебя…) Сяо Синчэнь проснулся. Он не был уверен ни в чем. Когда заснул, какие сны видел… и были ли то сны. Проснулся на кровати, в телесном тепле, мирно почивающим рядом с ним. Повернулся, привстал… и не сразу понял, что… видит. Смотрит. Сюэ Ян лежал на спине и спал, его ресницы мелко подрагивали во сне, бросая короткие тени на его подернутые легким румянцем щеки. Сяо Синчэнь думал, что спит. Потянулся к глазам… и они там были. Он увидел свои пальцы, отвел руку и задрожал мелкой дрожью. Такое уже было… но не в яви. Откуда… откуда у него глаза? «Быть не может!» Он навис над Сюэ Яном и почти дотянулся пальцами к его глазам, пока вдруг не понял, что веки этих глаз не были впалыми. А потом вдруг они поднялись, и Сюэ Ян… тоже посмотрел на него, посмотрел своими красивыми черными глазами. (у пламени духа был цвет… небесно-синий) Сюэ Ян не моргал, когда увидел то, что открылось его глазам. Сяо Синчэнь этого видеть не мог, хотя отблеск того, что происходило, можно было уловить в зеркале глаз самого Сюэ Яна. А Сюэ Ян… приоткрыв губы завороженно наблюдал за чем-то, что в одинаковой мере могло и испугать, и впечатлить… и даже влюбить. Глаза… нет, это были не глаза, во всяком случае не такие, какие были. Синие… небесно-синие переливы втягивались в пустоту глазниц, переливаясь и мерцая, как звезды. А когда Сюэ Ян благоговейно протянул руки к лицу Сяо Синчэня, то увидел, что это синее пламя… нисходит с кончиков его пальцев, всё это время из них и змеясь. как тонкие ручейки, плыли в пустые глазницы. Ладони Сюэ Яна коснулись щек Сяо Синчэня, и мерцание, должно быть, выйдя до остатка, зашло последними дорожками, и прекратилось. Теперь из этих глазниц на него смотрели глаза… Сяо Синчэня. До этого то было лишь мерцающее небо, (я стану небесами над его жизнью) а теперь это были глаза. (дух вошел в плоть) Похожее пламя, вернее свет, сияние, «видел» когда-то сам Сяо Синчэнь. Когда выйдя в двор за Сюэ Яном «увидел» подлинную суть его души… плачущую и закрывающую лицо руками. Она была того же цвета… такой был огонь его души. — Я буду любить тебя вечно, — прошептал он, кладя свои ладони поверх ладоней Сюэ Яна, — слышишь? Я буду любить тебя вечно. (потому что ты вдохнул себя в меня, и я ожил…) Кто вдохнул в тебя огонь души, Адам? И против кого ты восстал? В беспросветном мраке блуждал над волнами дух самого Огня, пока из дна не была поднята глина… чтобы огонь жизни воссиял через открывшиеся глаза! Он видел, он правда видел. Смотрел… как смотрел когда-то… но не видел. А сейчас он именно «видит». — Я сплю… — для разума это было слишком, но поверить в такую невозможность — это свести себя с ума. А вот сон… во сне было всё, что угодно. Там вопрос веры не решал ничего, ты просто… уже был там. С тем Сюэ Ян и нашелся. — Поцелуй меня… Обнаженные, они вновь прильнули друг к другу. Явь… то была явь, и разум Синчэня это понимал. Не понимал как, но… отречь это в сон был не в силах. Не в тот момент… не с этим человеком. Даже сон с ним он схватил бы и перебил на собственную реальность, свою слепую, полную мрака и отчаяния реальность. И вот тогда сошел бы с ума. А сейчас… это была явь. Он чувствовал это… понимал. Для Сюэ Яна, дабы разум его не познал изломов, безопасней всего было принять столь невозможное за сон. А вот для Сяо Синчэня… это было немыслимо. Даже бесстыдно. Потому что луна свела его с ума. Понимать и не понимать всего того, что было и что есть сейчас… и честность, которую в самом деле не осознаешь. Слова, которые он говорит… и что это была лишь малая доля того, что через оттиск слов являло себя. А что же было там, внутри… где жарко пламенел дух, который в его глаза влил Сюэ Ян. Дух… небесной синевы, само сердце огня… которое солнце носит тоже. Но не рассмотреть. А так? Я хочу быть с тобой… так сильно, что и сам этого не понимаю. Возможно я просто не хочу подтягивать это под объяснения… словами, человеческой речью. Не хочу, чтобы это можно было объяснить, чтобы кто-то мог об этом узнать, прочитать, услышать. Хочу, чтобы это было секретом, тайной… сокровищем, таким же, как и ты. Никто ничего не должен знать, не желаю, не допущу… не позволю. Нет… никто ничего никогда не узнает. Только мы… только я. Я и ты. Где-то в далеком осколке времени неподвижен силуэт мужчины, да такого красивого, что сердце заходилось в предсмертной судороге. Он был так красив, что это не укладывалось даже в акте мироздания — не может в этом мире быть так красив человек! Мог… и был. Он смотрел на того, кто притаился в небе, являя собой ложный свет. К глазам его, точно так же подбираясь, лился небесно-голубой свет. И когда глаза стали воспламенившимся небом, он сам вдруг разошелся пламенем, направив этот могучий столп в небо, гневом ярости сжигая этот ложный свет. (Адам…) Сяо Синчэнь смотрел на Сюэ Яна, и сердце его заходилось в судороге. Не столь обладать… сколько восхищаться, обожать, практически поклоняться. Он поклонялся ему… как живому божеству, как огню, чей поцелуй оживил неподвижную глину, вдохнув в неё огонь души… и жизни. Потому что он был так красив… так красив, как не может быть красив человек. И не должен. Но был! Вот он, живой, существующий, с обжигающей, практически пламенной плотью, точно живой дух, летящий среди мрака и темноты. (я был таким мраком) Невежественным, беспощадным. Сяо Синчэнь… видел себя именно таким. Мрак, глушащий всё, всё пожирающий… пустой и холодный. И в какой-то момент внутри этого мрака, с яростью неумолимого гнева, вдруг вспыхнуло что-то, что… ослепило (прозрело), явило себя в ярости, несломленности, беспощадной живой воле. И мрак стал приобретать очертания, точно дым, в котором что-то видят. И он вдруг тоже увидел. А то, что увидел, заставило его в отчаянии вцепиться в свои волосы и, воя поверженным зверем, кинуться на дно пучины, погрузиться в мул и стать подбирать, подбирать его под себя, лепить что-то, собирать каждую песчинку. И всплыл… домом на краю света, куда неумолимого духа унесли ветра судьбы. А там, лежа на алтаре, лежал кусок глины, к губам которой прильнул дух… и глина ожила, открыла глаза и… (я люблю тебя…) раз за разом, снова и снова себя на этот алтарь ложила, снова приносила в жертву, снова… любила. (ложное небо! ложный бог! ложный мир! ложный свет!) Синее пламя убивало всё, до чего могло дотянуться. Все иллюзии, весь мрак, выдаваемый за свет… и тот, в чьих глазах горел этот огонь, воздавал хвалу настоящему огню жизни, той самой непримиримой воле, которая выдержит даже самый глубокий мрак (я буду жить, я буду жить, я буду жить!) потому что этот дух слишком силен, чтобы быть силой на цепи. Вспоминая решительную волю Сюэ Яна, Сяо Синчэнь вдруг так четко увидел в человеке с синими глазами самого Сюэ Яна, что тот, кто на самом деле был Адамом, предстал ему в облике этого человека. Этот дух… всегда будет жить. Это он выводил «конец всего» из мрака, это он не давал ярости отчаяния победить ярость гнева. Ярость гнева… и синее пламя, огненным змием вторгающееся в ложное небо. Он снова увидел этот дух, летающий над бездной водной преисподни. Что-то или кто-то подняло из дна глину, чтобы… сам дух пленить. Но не смогли — с яростью такой силы не совладать никакому обману, только… любви. Лишь любовь способна укротить «зверя». И вдруг Сяо Синчэню открылся секрет, от которого кровь… стыла в жилах. Глины… было две. Вернее, была глина… но был и прах. Сперва… они замкнули сам дух в темнице этого праха, собранному, как плоть. А потом уже вдохнули жизнь в глину. И поселили их в Саду, как… первого Гермафродита и первого Зверя. Первого создали таковым, чтобы второй не смог не преисполниться любовью — ведь это из огня его души было сотворено! А второго… создали таковым, чтобы первый никогда… не смог его полюбить. (ложное небо! ложный бог!) Это и породило ярость отчаяния одного и ярость гнева второго. Дух был обманут изначально… и никакого «неба» не было. Огнем души Адама… была Лилит. И этот дух нужно было контролировать, чтобы оживлять и другую глину… и легче всего это было сделать через ярость его же силы, потому что обуздать эту силу насильно не представлялось возможным. «Поцелуй» между прахом и глиной… вот откуда «без тебя я неподвижный мертвец». Потому что так оно и было. И лишь один единственный раз Адаму удалось очнуться от сна жизни ложного бога. И он построил Башню, которая достигала нижнего пика неба, а потом… призвав весь огонь души, из недр Башни вырвалось пламя, направленное в эти небеса, чтобы их уничтожить. Но… сама Лилит, находясь в темнице своей плоти и не помнящая себя, как духа, знающая лишь одержимую любовь к Адаму… убила его. Чтобы сделать своим. А ведь он… и так был её, он её… любил. Не мог не любить — ведь её поцелуй вдохнул в него душу, это она была его божеством, истинный бог! Но когда он понял это… снова был убит. И снова всё забыл. Всё было обманом. Они замкнули огонь жизни в клетке и сделали всё, чтобы Адам преисполнился к нему ненавистью. А вот этот огонь… и был его душой. Адам — Король Мира, рожденный, чтобы миром править. И тот, кто захватил его глину, тот, кто пленил дух огня, преследовал цель самого Короля контролировать… не дав ему понять, кто он. И как перевести внимание, как обмануть? Сам дух огня не знал, кто он, не знал, сидя в клетке плоти с именем Лилит. Адам не узнал в ней огненного духа — он знал только Лилит… которая разрушила его жизнь, насильно овладела им, ведь между ними была связь вдыхающего жизнь духа и принимающего эту душу глины. Они… не признали друг друга, им не дали просто. Это и породило ненависть, которая держала и духа, и глину, в оковах иллюзий. Адам стал праотцом людей, Лилит, будучи духом, стала праматерью монстров, плодя их в аду с тем, кто называл себя «королем мира» — дьяволом. Это была его игра, его злодейство. Он заполучил в свои руки дух и низвергнул истинного Короля! И посеял между ними ненависть такой силы, от которой разум сходил с ума. Адам больше не был цельным, он разделился на мужчину и женщину, а Лилит отравила людской род, наслав проклятие альфы и омеги. Но было ли это только проклятие? Лишь «начало» и «конец» всего, в коих когда-то сходился цельный Адам, порочный круг может замкнуться и снова стать единым, только в альфе и омеге две крайности одной и той же сущности. И лишь альфе и омеге породить в этот мир жизнь, в которую войдет душа Адама. Он сам возвращался… потому что любовь к «поцелую» и жажда своего «духа», коим и был поцеловавший его огонь, пересиливали всякое горе, всякую каторжную участь. Но едва снова попав на землю вновь и вновь попадал в цепи давней вражды… и всё повторялось снова. Они не могли вспомнить кто они — и страсть скованного духа, даже не знающего, кто он, сводила с ума снова и снова… яко снова и снова Адам убегал от той, которую искал. Но просто не знал, что во враге — его вечная любовь. Две ярости живут на земле — ярость отчаяния и ярость гнева. И, натравив их друг на друга, кто-то снял все лавры Творения, поработил живых, проклял мёртвых…