Проклятый (The Man With No Eyes)

И снова, и снова…

сейчас и навсегда.

Секреты возвращаются исходом,

затмевает лунный свет твоя душа…

Ярость гнева. Он был готов оплакивать эту боль. Схватился, притянул к себе… опалив жарким поцелуем. И не увидел, как весь стал «гореть». Синева расползалась, искря и мерцая, поднимаясь из глубин одного и ныряя в глубины другого. Ты свой дух вдохнул в меня… как я могу не любить тебя?» Отпустить, даже сказать, отбросить свое человеческое Я, казалось неслыханной наградой за сорок лет в пустыне невежества и мрака, в которые он вогнал себя добровольно. А сейчас, когда, ничего не спрашивая и не ища причин, он может, со всей широтой свободы распахнутых небесных крыльев, вот так любить его… и что было более царственней, сокровенней, счастливей? Лететь падающей кометой, воспламеняя своим огнем всё… лететь не падая, а куда-то, броситься в это «куда-то» с тем же порывом, с которым бросаются в распахнутые навстречу объятия. Тебя ждут, тебя… хотят. Ты — средоточение всего моего мира. И как не выпрыгивать душой из тела, когда знаешь это? Да, он ему этого не говорил, но… Сяо Синчэнь сам себе это сказал. И ему тоже. Повторил, отзеркалил… и когда объятия, в которых не было этих слов, всё же распахнули ему… как он мог в них не упасть, как? Прыгнуть с любого обрыва, с любого неба… с любого рая, а если ада — то, ломая ногти, карабкаться туда, к нему, карабкаться несмотря ни на что. Падать… и снова карабкаться, снова пробиваться. Потому что ждут. Потому что… любят. Сяо Синчэнь целовал его как одержимый, и никак не мог успокоиться. Горел этой синевой… и глаза его тоже ею сияли. Сюэ Ян, чье полуобморочное, такое же задушенное эйфорией состояние откликалось, даже сказать перекликалось с этим жаром, не втягивал его в себя, а… отдавал. Это Сяо Синчэнь… принимал, впитывал, поглощал. И сходил с ума от чувства глубокого обожания, даже не страсти, которая кидала бы его бурлящую кровь к органам, торопя слияние, нет. Он его обожал, он им восхищался, и его желания не сходились на обладании — он перед ним благоговел, сам предлагал себя, всё, что может, что способен дать… или даже больше, чем сам мог помыслить, потому что порывался… зайти за все пределы, лишь бы только… дать всё, чего тот бы ни пожелал. Сюэ Ян любил брать, этого у него не отберешь. В конце концов и его… он тоже «взял», овладел, даже сказать украл. А вот Сяо Синчэнь… он хотел именно отдавать, в этом было лицо его любви, его способности любить. Но и при том сколько Сюэ Ян забирал, отдавал он еще больше. Отдавал… чтобы вдохновить на любовь, на это обожание… и пожать его сполна. Сяо Синчэнь отвечал этому его желанию, чувствовал его, принимал и подстраивался. Сам для себя он смысла никакого не имел — это было одиноко и пусто. А вот бросить всего себя в «такой» огонь, который до мозга костей охватывал и, можно сказать, пожирал… это уже было иное. Потому что луна вскрыла этот тайный огненный ларец, этот алтарь, который вовсе не был кровавым. Туда приходили добровольно… и там его целовали. Он жаждал этого поцелуя, молился ему, умирал в разлуке с ним. Не мог разлучиться, не вынес бы разлуки… себя бы убил, если бы телом, которое имел, не смог бы вновь с ним слиться. И, умерев, искал бы другие пути, другие тела… даже другие миры, куда бы ни ушел его дух, его пламя, огонь его души. Что есть жизнь, этот ложный сон бесовской пустоты… ты попробуй огонь души найти, разбив все иллюзии. И он их разбил… и сам разбился. А когда осколки собрали и перековали… в мире осознал себя человек, которого уже никакой огонь не спалит, никакое горе не возьмет. Потому что… он рядом с «ним», тем, кто возносит его к истинному небу, кто дает все причины и почву этими небесами быть. Миновав свой самый острый пик, коридор лунных затмений постепенно уходил на спад, и, словно отражая это, страсть огня тоже стала затихать, таять… мягко угасать. Этот огонь… ярче всего горел именно в дефективных. В людях же его практически не было. В этом и была еще одна причина «сумасшествия». Потому что Сяо Синчэнь был человеком… лишенным, как и весь этот род людской, подобного огня. И потому, когда он влился в него… ощутил зов таких сил, с которыми было не совладать. И он это понял. Понял, что за сила правит «этот» бал, понял, какую вершину стремлением к Сюэ Яну ищет… словно лучшее подобие самого себя. Не то устрашенное, униженное и безысходное… а сила, которая не дрогнет перед испытаниями мира, сила, которая воспламеняет огонь души и не дает убояться ничего и никого; сила, которая дает отвагу всем сердцем любить и не отречься, не обмануть… защищать. Даже умереть, если потребуется… ведь сколько из нас отдадут свою жизнь за то, что любят? Нисколько. Потому что мы не любим… у нас нет силы и честности перед самими собой, чтобы кого-то по-настоящему и искренне любить. И вот потому он и говорил «люблю». Потому что ощущал эти силы. Они сжигали его, а он стоял насмерть, терпел, ждал. И они выжгли из него слабость, выжгли невежество… обнажив сталь, которую заковали золотом. И вот он стал солнцем, сияющей сферой, способной беречь зависящие от него жизни, способной сжигать то, что на эти жизни бы покусилось. «Я никому не дам тебя обидеть, никто не тронет тебя. Я буду защищать тебя, я костьми лягу, но уберегу тебя. Я стану целым миром, в котором ты сможешь свободно дышать… морями и небесами буду, в которых ты будешь сиять». Это был путь к чему-то большему, чем быть человеком. Любить не по причине одиночества, прихоти, ожиданий… а чтобы отдать, защитить, заботиться, вопреки всему и вся не отступить, не предать, не обмануть. Сяо Синчэнь ощутил эту силу, и больше ничем и никем не захотел быть. Если не таким… то вообще никаким. И если не этого человека любить, «такого» человека… то как он посмеет даже подумать о том, что смог бы любить кого-то еще? Что, у кого судьба полегче, кто был бы ласков и нежен? Гнев ярости — вот, кого он полюбил. И тем нашел золото, тем… золотом стал.

***

Очарован… до глубины души. До глубины всего существа, коим был. И даже дальше… дальше, еще дальше. Туда, где сходятся течения и дороги, чертит себя Путь и пылают сердцем звезды. Этот… горящий живой кровью рубин, плескающейся, словно алое море. Или зарево. Зарево… наступающего рассвета, пробуждающегося из безграничной, такой глубокой темноты. Ночь… словно чрево, рождающее солнце. Немыслимо… невозможно вообразить. Но… не почувствовать. Потому что он ощущал. Даже жилы в его теле тянулись к этому, к источнику ощущения. Он тянулся к нему, точно к золотым нитям, прошивающим шуршащую среди ветвей листву. Это были… те самые нити, которые Будда спускал в ад, чтобы спасти человеческую душу. Но там была одна… а этих много. Они сливались в формы, больше похожие на лестницу, ведущую… в него. Его небо… то, которое Сяо Синчэнь видел, к которому спешил… жаждал. Потому что там, скрываясь за пологом ночи… было что-то, что притягивало его к себе источником бесконечного света. «Слишком много от человека… и так мало от монстра». Он его любил. Как сейчас… никогда прежде. Никогда он еще не ощущал к нему то, что ощущал в эти моменты. И сейчас, когда он видел его… небеса пели, даже дождь звучал музыкой, льющейся прямиком в душу. Потому что… Взгляды были обращены друг на друга. Он не мог поверить, что видел его. Этот лик… белеющий в полумраке, как сама луна, но внутри, там, в глубине глаз… такой темный, словно бесконечные ночи, просторы которой рождают тайны, хранят секреты… зовут. И так опасны. Словно, чтобы познать нужно, быть посвящённым, пройти испытание… возлечь на алтарь. И он готов был… был готов ложится на него столько, сколько нужно, отдавать свое сердце вновь и вновь, ни сожалея, ни сомневаясь. Потому что… небо и человека разделяет судьба. Но когда судьбы сливаются… то что-то, что прежде было двумя, становится единым. А тот, кто судьбу побеждает… получает всё. Но его же он хотел? Победы? Он не знал даже, как она выглядит. Всё, чего он хотел… это до конца времен смотреть в это небо. Отражаться в его глазах, и чтобы оно отражалось в его. Чувствовать… дышать им. Пить туманы, пересыпать в ладонях созвездия. И ни с кем не разделять. Ни с кем и ни с чем. Ревность? Да. Страх? Да. Потому что боязнь потерять принадлежит лишь тому, кто… «увидел». А он «увидел». Объял глазами сердца темнеющий покров, вдохнул влажного тумана, прижался щекой к звездной пыли. И утратил себя. Того себя, у которого не было ни неба, ни звезд, ни туманов… ничего. Не было даже алтаря, чтобы возложить на него свое сердце… потому что и его не чувствовал. А что же такое сердце? Для чего оно способно так пылать, для чего… бьется? Это была не жертва… это была сила. Тот, кто способен отдать… получит всё. Мерой, отмеряемой другим, отмерено будет и вам… А тот, кто мерил всем, что имел… получал всё. «Он» был всем. Он был… всем. И это невозможно было переживать без слёз. Он… и даже горло дрожало, трепет губ порождал чувственность, которую не укротить даже самыми сильными ласками. Потому что… сердце обладало силой любить, и когда любило… эта сила сама становилась небом. Что бывает, когда небеса встречаются? Они… враждуют? Любят?.. Ладони касались лиц. Сяо Синчэнь смотрел на него и видел в черных глазах Сюэ Яна зарево рассвета, рожденное собственной душой. Видел это зарево как отражение самого себя в зеркале его глаз… и не верил, что отражается именно так. В прошлом он был никем и ничем, а здесь… он стал всем. И не мог этого осознать, не мог в должной мере осязать. И просил о помощи. Потому что… оно растворяло его, было чем-то настолько широким и глубоким, что он, маленький человек, попросту пугался… но то был не страх дрожащей твари, а скорее трепет чего-то юного, что еще слишком слабое, но уже… тянется. Хочет узнать. Ждет… ожидает, даже зовет. И он звал его. Кончиками пальцев, дивной прохладой покрасневших губ. Он не хотел закрывать глаза… но веки сами опустились, словно полог закатного часа, возвещающий о ночи, когда его губ коснулись его губы. Прижались едва ощутимо… а потом влажно скользнули дальше. И это погубило его окончательно. Дышать… он стал всем телом. Пальцы стали руслом, которые пытались как отдать огонь души, так и принять другой… огонь. И он был. Тоже лился, бесконтрольно и так… нежно. Словно во всем мире была только эта мелодия, мелодия дождя, который пел, а не падал. Пел… Вздохи становятся музыкой. Они похожи на голос ветра, если бы тот обрел его. Трепещет… в листве. Но то была не листва. И совсем не ветер. То было именно дыхание… выдыхаемое через самый красивый в мире музыкальный инструмент, которому не нужен ни дирижёр, ни ноты. Только губы… пальцы, текущие словно реки, скользящие по коже волосы… и жар другой кожи. Луна свела с ума. Она снова овладела небесами и свела с ума. Снова… всё исчезло, растаяло, ушло. Онемело, будто… чтобы взорваться. Накалялось, сжималось… стягивалось, поглощая в себя. Это было… ощутимо. Он смотрел на его тело кончиками пальцев, поверхностью губ… и наконец-то глазами. Не отводил взгляда. Помнил, как опустились веки, когда поцеловал… и что впервые этот мрак был блаженен настолько, что это не укладывалось в голове. Мягко уложил на кровать, точно падший ангел славировал в объятия земли. И стал целовать. Нежные касания губ на шее… текущие дальше, туда, куда больше подсказывала любовь, нежели само строение тела. Грудь… которая вздымалась, напряженная и горячая, как пышущее жерло огненной силы. Живот… который целовали с такой страстной нежностью, что оба дрожали, словно бы в этом поцелуе происходило что-то настолько сакральное, неизведанное, полное тайны… и открывающее её. Живот… это не объяснить. Он манил, как манят небеса, хранящие в себе луну. Бедра… и текучие движения, более влажные. И объятия пальцев, ладоней, касающихся горячей кожи. Нахмуренные словно в сладкой пытке брови, когда щека прижалась к внутренней стороне бедра, будто он ему как живому божеству поклонялся. Отдавая всего себя… трепещущий от того, что позволяли получать. Нежнее, чем в тот час, они еще не занимались любовью никогда. Это было так медленно… и везде потоки поцелуев, везде эта скользящая и одновременно сухая влага. Странно… но знакомо настолько, словно всегда и было. Всегда были эти губы, всегда были эти поцелуи… и этот человек тоже всегда был. Просто… вдали. В судьбе. Далекий от неба. Сама жизнь стала чужбиной, в которой он был потерянным путником собственного одиночества. (а что же дальше?) Полумрак освещал, но не сиял так, как сияло то, что было внутри. Надежное укрытое, спрятанное от всего мира на самом краю света, двое, которые забыли самих себя, прижались друг к другу так, словно были одним целым. Сяо Синчэнь прижимался к нему со спины и мягко, так медленно двигался, что почти не ощущал… телом. А вот душой… она жутко трепетала, так дрожала, словно по ней проходили токи, рожденные в самой Вселенной. Обнимал и сжимал в этих объятиях, пряча лицо в изгибе между шеей и плечом. Старался дышать… но лишь задыхался. И умирал. Взаправду умирал этой маленькой медленной смертью, которая дает ощутить, как что-то, что осязает этот мир, уплывает из тела, пытаясь соединиться с тем, что даст осязать… мир внутри другого мира. «Его» мир, его… зеркало, в котором найдешь отражение себя самого. Но потому ли оно такое, что именно он видит тебя таким? Или потому что ты сам видишь себя таким? Казалось, это зеркало показывает… истинную явь, не притиснутую ни к чему видению. Потому что глаза лгали, но сердце… солгать не могло. Оно и давало подлинное отражение. Сяо Синчэнь почти слезливо застонал. Он умирал, но никак не останавливался. Пот чужой кожи пропитал собой всё, даже воздух, туманя разум, мысли… душу. А жар… обтекал тебя пламенем. Он погружался в него словно под воду и… горел. Но в этом была судьба… судьба слившихся дорог, победа над судьбой, потому что побеждаешь себя. Невежество, страх, боль… он переступил через всё это и лег на алтарь, чтобы отдать всё. И всё… он получил. «Вершина»… задыхалась. Когда силы стали исчерпывать себя, «падение» было неизбежно. Но как же он не хотел падать… и хотел одновременно. Его слезы перемежались со стонами, он хмурился, словно от боли, от великого страдания… но не отпускал. Слёзы… стекали по щекам так медленно, эти бьющиеся из недр души лунные дороги. Плакал и сам Сюэ Ян. Он был потерян не меньше, и мало походил на инструмент получения удовольствия. Потому что Сяо Синчэнь не преследовал цель обладать. Он… отдавал себя, он прижался так крепко, и плакал так горько… и странное то было страдание. Оно было… счастливым. Выгнувшись в пояснице, Сюэ Ян откинул голову назад, его плоть задрожала, а руки качнулись, схватывая другие, словно в попытке уйти. Но он не давал. Сжал крепче… и слез полилось больше. Сюэ Ян так дышал… словно если бы горы ожили, и вся жизнь в них… устремилась к небу. Выгнувшись еще больше, он сильнее подался назад, вытянулся своим разгоряченным, мокрым от влаги и пота телом… Стонал и задыхался, потому что ему слишком много отдавали… а он был способен принять всё. И принимал, отчаянно задыхаясь, но не помня себя от наслаждения, которое размягчает и душу, и плоть. Плоть… горела. И горела медленно. В последний раз качнувшись, этот поток, который лишь касался поцелуями неба, вдруг словно бы не выдержал, или же набрал большей силы, и ударился в это небо, полившись туда с такой силой, словно бы мир перевернулся и моря упали в небеса. И когда это случилось… мрак поглотил всё. Он оглушил, ослепил… и, забрав всё, всё и отдал. Вновь появились звуки, в которых угадывалось мечущееся дыхание, вновь появились запахи и вкусы, которые аж кусали за язык, настолько насыщенными были. И вновь появился полумрак того края света, где, прижавшись друг к другу, замерли их тела. Сяо Синчэнь приоткрыл веки, и сияние этого полумрака, точно линия рассвета, мягко проник в его глаза. Он ощутил, что снова их потеряет, инстинктивно понял… и был счастлив слезам, которые они лили. Слезам без крови и горя… в стране неба и моря, которые сошлись на усеянной красотой лунной дороге, забравшей чужое и отдав свое, такое близкое и родное. «я люблю тебя…» Этот шепот срывался и срывался, как срывает ветер лепестки весенней сливы, весенней вишни… кружа голову, разум и сердце пьянящими ароматами чего-то, что было даже сильнее самой жизни… потому что было любовью. Так может пахнуть… лишь любовь, её нежная, чистая, полная света сущность. Но в запахе Сюэ Яна не угадывалась весна. Потому что он был человеком, в котором она жила. И как человек… он был обречен быть чем-то большим, чем сам человек или даже весна. Особенно в сердце, которое по-настоящему видело его. И принимало. Скорбело его боли и дышало на него, как на сакральный ладан. «Я люблю тебя…» Он не лгал. Он отдал всё и стал чем-то большим, чем был бы, если бы остался в лапах страха и невежества. Он отдал… всё. И это распахнуло все семь врат, ведущие в далекую даль души, открыло их… он сам открылся, распахнулся ему, этому человеку, который стал единственным в его жизни. Единственный во всем мире человек… Сяо Синчэнь не лгал. Во всяком случае душа, столь открытая в этот момент. И тем и был вызван этот трепет, что сильнее, чем был открыт сейчас, он не был открыт никогда. Даже Сюэ Ян этого не знал, какой силой вдруг завладел, ведь такая распахнутость… обнажала сияющее нутро души, всей сущности, и даже больше. В такой момент легче всего было убить, уничтожить, ранить. Вот почему было страшно так открываться. Но он открылся, потому что отдал всё. И ничего больше не имело значения. Он любит этого человека, своего единственного на всем белом свете человека. И не имело значения, любит ли он его в ответ, потому что сила не в том, чтобы любили тебя, а чтобы любил ты сам. Потому что, когда любишь… ты «знаешь». И для жизни в этом мире… это самый ценнейший дар, самая сильная опора. Он будет любить его всегда, его верность этой силе не будет знать границ. И этим он выковал себя золотом, которое, словно солнце, будет сиять только для одной луны…