Проклятый (The Man With No Eyes)

Я без тебя — тело без души,

хладный труп, никому не нужный сосуд.

Ты вдыхаешь в меня эту жизнь

и я очаровываюсь, глаза мои открыты — смотри…

Что я чувствую… никому познать не дано. Далекая гиблая пустошь… уже не моё. Я оказался в месте, которое дышит теплом. И, наверное, я сам… тоже стал дышать, стал… теплом. Это не объяснить… и понимать тоже не хочется. Этим… хочется только жить, «быть», в каждом моменте, в каждой минуте, в каждом физическом и ментальном всплеске. В моей груди горит пламя и льется теплом по руслам вен, точно реки, точно потоки. Каждая пора источает этот жар, дышит… всё тело — вдох и выдох. И я тоже… стал вдохом и выдохом. Я совсем не вижу… но это и не обязательно. Потому что я… …чувствую. Разительные перемены. Когда коридор затмений закрылся, ум перестал заходить за разум, и мысль постепенно оттаивала, охлаждая всё, что охватило это голубое пламя. Но… пусть «коридор» больше не уводил за «грань», ум, в котором царствовала личность и признание этой самой личности, тоже не спал. Он бодрствовал… мыслью через тело, когда желания, подлинные желания разума и плоти, брали верх над человеческим, а не духовное над человеческим. И тогда… вода снова превращалась в огонь. В какой момент он нашел себя в его объятиях, Сюэ Ян не помнил. Он как-то мало что помнил, еще меньше осознавал, но… похоже, эти различия понимал только он — различия состояний. Потому что Синчэнь, похоже, пришел к другой мысли, которая довольно сильно отразилась на его поведении, на том, что он делал и… «как» делал. «Наверное, в его голове творится невообразимый хаос…» — так мог подумать бы Сюэ Ян, и, быть может, даже подумал… едва ли не впервые сгорая от настоящего, исходящего от чувства глубокого смущения, стыда. Всё было так очевидно. «Немного» сбитый с толку недавним и, должно быть, тоже пытаясь сохранить разум в целостности, Сяо Синчэнь, начав приходить в себя, не нашел никакого другого аргумента тому, что происходило, кроме как… что у него, Сюэ Яна, начался гон. Разум очень умен (странная формулировка). Он донельзя пластичен и живуч, он предпочтет любое худшее развитие сценария гибели, которая вообще выключит его от розетки. И вот потому-то Сюэ Ян, увидев смотрящего на него Сяо Синчэня, в глазницах которого были глаза, умом понимая, что такого в реальности быть не может, не дал увиденному разрушить хрупкое равновесие меж явью и кошмаром, а… принял, но как принял! Он решил, причем совершенно точно будучи уверенным «что» видит, что это… сон, что это ему снится. Таким образом, поскольку это был «сон», всё, что бы ни произошло дальше, абсолютно допустимо. И Сяо Синчэнь, которого начало «отпускать», тоже стал искать объяснения, даже не столько для того, чтобы знать, как себя вести, а вообще себя найти! Он должен был понимать кто он «в этот момент», а значит нужно было выяснить кем является тот, чье поведение, так скажем, формировало набор задач самого Синчэня, определяющего его поведение. И вот Сяо Синчэнь, ища эти ответы, пришел к одному выводу — у Сюэ Яна начался гон. Разумеется, коридор затмений сильно потревожил душу заклинателя, слишком сильно её раскрыл. Он был взволнован, перенасыщен… но горло всё еще обжигала жажда. Он был переполнен… любовью, и ему нужно было куда-то её отдать, а иначе он бы задохнулся. Он хотел… всё еще «хотел», и им двигала не жажда обладать, то бишь забрать, а отдать. И отдать он хотел очень много… больше, чем даже мог вмещать. И потому решив, что Сюэ Яна снова настигло его страдание, переменился в своем поведении. В эти течные моменты Сяо Синчэнь хорошо знал, как себя вести, что делать и «как» делать. И уже довольно долгое время он не знал стыда, был прямодушен и даже сказать настойчив. Потому что понимал, что главное в такие моменты — это помочь Сюэ Яну, облегчить его боль. И не имело значения, что сам он порой с трудом приводил себя в норму, так сильно истощался и выходил за пределы своих физических возможностей. Это не имело никакого значения. Сяо Синчэнь не умел любить себя, он не умел забирать — а вот отдавать было чуть ли не прописано в его и духовной и физической природе. И он направил эту природу… привычно, так как считал свои мысли явью. Но это было… не совсем так. Если бы чувство огромной силы, этой любви, так сильно не овладело им, он бы сразу понял, что что-то не так. От него не укрылась бы столь непривычная для этого периода дрожь тела, напряжение мышц и сдавленность голоса. Хотя и не сказать, что он уже слепо на него набросился, в конце концов он уже давно привык к тому «что» должен делать и редко выходил за какие-нибудь границы, а если и выходил, то линия «фронта» очень быстро подвигалась к этому «выходу», становясь обыденностью. То, как Сяо Синчэнь его ласкал, заставило Сюэ Яна испытать стыд. Это был первый раз, когда он испытывал именно стыд, стыд человека, с которым его любовник делает… «делает». Потому что поцелуи, ласки — это одно, это уже стало частью жизни. Но когда ты присматриваешься к этой жизни более ясным разумом, в данном случае не затуманенным гоном, то вдруг обнаруживаешь даже не сами действия любовника, а… свое личное смущение. И дело было не в том… да нет, именно в том! Потому что Сяо Синчэнь делал такое, от чего Сюэ Ян сжался и задрожал, испытывая растерянность, вереницу пляшущих на нервах эмоций и порыв что-то сделать… но двинуться не мог, даже не пытался. Он лежал на животе, голый, чуть ли не впервые полностью осознавая эту свою обнаженность… и чувствуя, как между его разведенных ягодиц двигаются чужие губы и язык, причем двигаются так откровенно и даже сказать настойчиво, что от того и не мог двинуться, так был застигнут эти врасплох. А Синчэнь не понимал, что Сюэ Ян при уме. Он ласкал его и обнимал, он привычно стал углублять свои движения, а когда перевернул его, то, спускаясь поцелуями вдоль спины, сам вдруг захотел… сделать «это». Он, поглаживая его ягодицы, развел их и опустил к ним свое лицо, примкнув губами к месту, соприкосновение с которым и загнало Сюэ Яна почти в паралитическую дрожь. Он целовал очень откровенно, его язык проникал всё глубже. Сюэ Ян, едва ли не кусая зубами подушку, прятал в ней свое лицо, не смея двинуться, не имея сил сомкнуть ноги или вообще что-то сделать. И ведь его не держали… Движения… были страстными. И звуки. Даже положение тел. Непривычно для себя Сяо Синчэнь тоже был полностью обнажен и это лишь добавляло их интиму предельно сочных красок. Стоя на коленях и держа его ягодицы, он, что можно сказать, полностью «потерял» лицо, с привычной выдержкой действуя в угоду томящегося внутри Сюэ Яна желания. Но раньше то было желание его тела… а каково же было желание самого Сюэ Яна? На деле он оказался более стыдливым, хотя робким его назвать было трудно. Опыт его прошлого не имел ничего общего с любовью в постели. Можно даже сказать, что в таком случае у него вообще не было никакого опыта, ведь Синчэнь оказался первым и единственным мужчиной, которого он по доброй воле подпустил к своему телу, впервые начав это самое тело чувствовать не как омега, а как… мужчина. И сейчас, когда этот мужчина осознавал тот стыд, который пустил дрожь по его бедрам… не смог с собой совладать. Не тогда, когда близость чужой страсти так сильно опаляла. И он совсем не знал, что ему делать, боялся подать голос, да и что бы он сказал? «Прекрати»? «Остановись, я стесняюсь»? «Хватит, потому что я совсем не знаю, что делать со своими чувствами»? Так был ли у него гон? За годы их связи, стабильная близость сотворила настоящее чудо и облегчила страдания Сюэ Яна достаточно сильно, до такой степени, что свой гон он стал переживать не в полной отключке себя, а как бы межпространственно, когда всё же понимал, что происходит, и даже наслаждался тем, что дарили ему ощущения его тайных органов. Он даже научился делать различия между мужским и «женским», человеческим и «звериным». И всё же, самые пиковые моменты, такие как, например, глубокое погружение руки в свое анальное отверстие или некоторые другие, весьма откровенные вещи, которые делал Сяо Синчэнь, Сюэ Ян всё же не помнил. А среди них ласки сзади были, так сказать, самым маленьким «злом»… «Боже… — только и мог думать Сюэ Ян, — пусть он перестанет…» И вдруг широко распахнул глаза, так как Сяо Синчэнь действительно перестал делать то, что делал. Сюэ Ян не знал, чем тот руководиться, не знал, что Сяо Синчэнь уже давно научился следовать зову его желаний, но сейчас, именно сейчас спутав его состояния, всё еще не понимал, что это не то… не то происходит, что должно было бы происходить. И потому, когда он приставил свой член к его входу, Сюэ Яна пробила крупная дрожь и Синчэнь ощутил, как сильно его вдруг ухватила влажная от пота рука. — Перестань… — Сюэ Ян задышал чаще, почти хрипло. — Хватит… Он так и не смог принять свои чувства, как и не смог пойти им вразрез. Он… испугался своей же растерянности, своего… стыда. Сяо Синчэнь, сколько бы ни был возбужден, а отступил немедленно, даже не пытаясь убедить продолжить. У него на это были свои настройки, которые сбить страстью или похотью было очень трудно. Если Сюэ Ян говорил «хватит», если чему-то противился или отползал, Сяо Синчэнь никогда, никогда не настаивал. Исключением были моменты довольно сильных всплесков жадности, когда Сюэ Яну… вернее, его нутру, хотелось чего-то более интенсивного, и он прибегал к позиции жертвы, чтобы соблазнить сидящего в человеке демона похоти. Но Синчэнь никогда его не насиловал и не принуждал. Он интуитивно улавливал подобную ложь и просто усиливал свои действия, пока «небо не озарял гром». Но чтобы действительно против его воли пойти и заставить… на такое он не пойдет никогда. Когда-то он даже задумывался о… кастрации. Своей. Чтобы Сюэ Ян его не боялся, и чтобы самому ни на какое преступление не пойти, ведь Сюэ Ян, а тогда Синчэнь был еще очень слаб волей, мог довести его до чего угодно… кто же мог знать, что могло бы произойти. Но потом, когда они вступили в «эти» отношения, понял, что разумней будет сохранить свою мужественность, и не ради страсти! Это… могло помочь Сюэ Яну, помогало ему. Мог ли он тогда знать, что станет так его обожать? Но и в этом случае он никогда не ставил свои желания выше его собственных. Отпустив его, Сяо Синчэнь сел на пятки. Он… был слегка растерян. Разум быстро овладевал сознанием, и вот уже он начал испытывать стыд. Он понял… понял, что Сюэ Ян почему-то при уме и, очевидно, испугался того, что Синчэнь привычно делал в иных его состояниях. А знал ли он об этих действиях вообще? Синчэнь думал, что знал, просто не развивал эту мысль. Отчего же ласк этих засмущался? А может рассердился, может это Синчэнь как-то оскорбил его, обидел? Сюэ Ян был очень обидчивым, но обычно обида его проявлялась в агрессии… а здесь он молчал. Непривычно. Наверное, это было впервые, когда Сюэ Ян столь ясно видел его страсть. И это было… притягательно. Оно манило, соблазняло… почти звало. И раньше, чем Синчэнь успел бы сделать окончательные выводы, Сюэ Ян, которому было привычно набрасываться на свой страх, а не убегать от него, набросился на Сяо Синчэня. Тот аж упал на кровать, так силен был этот импульс. Впившись в его губы, Сюэ Ян буквально обгладывал свой страх, кинулся в бурлящее море своих противоречий, чтобы что-то доказать себе… но что не знал. Знал лишь, что не хочет быть дрожащим от страха. Коридор закрывался, и, казалось, что они пытались успеть дожать из него последние капли той эйфории, которая возносит в состояния, превосходящие людские ощущения. И снова, снова как гром среди ясного неба Сяо Синчэнь одергивался мыслью, словно он что-то… забыл, что-то должен был сделать. Он обнимал Сюэ Яна, влажно и пылко целовал его, который был довольно груб, ведь боялся, так что настойчивость его была довольно тяжелой, даже сказать незрелой, совсем не красивой. Он действовал на инстинктах, рвался вперед, углублял, даже сказать усугублял, чтобы вновь потеряться. Однако куда больше в нем терялся сам Сяо Синчэнь… буквально. Он снова и снова вторгался в него, снова чувствовал, как что-то словно затягивает его, а затянув, не отпускает… Это было даже больно. Но чувство какого-то пробела никак не покидало его. Что настораживало даже больше, едва он пытался вспомнить, как что-то словно глушило его, а ведь он понимал, что забыл что-то невероятно важное. О самом Сюэ Яне можно было и не вспоминать, он уже давно отпустил свои волнения и предоставил любую ответственность, тем более что никак в неё не верил, Сяо Синчэню. А вот тот волновался, это было для него важным, первостепенным. И за годы их связи Сяо Синчэнь никогда не забывал… предохраняться. То, что Сюэ Ян пил свои отвары, было одним делом… а вот то, что Сяо Синчэнь следил за ним после их близости — другим. Он преуспел в том, что делал, не кончал прямиком в него, спринцевал его подкисленной водой, сам старался давать ему какие-нибудь отвары и… себя он тоже поил. Остановить плодовитость у мужчины гораздо труднее, чем у женщины, потому что в основном для мужчин средства были либо полностью лишающие «силы», либо просто с таким побочным эффектом. Найти траву, которая вызвала бы бесплодие у мужчины… это было нелегко. И, поскольку речь шла о народе, где мужчина был богом-осеменителем и как-то травить его считалось чуть ли не преступлением, то и редкие травницы могли бы сказать, как добиться в этом успеха. Но Сяо Синчэнь не был бы собой, если бы не искал. И он таки нашел способы препятствовать мужской плодовитости без побочного эффекта в виде потери «силы». В определенных концентрациях жасминовый чай вызывал выкидыш у женщин и бесплодие у мужчин. Но только если правильно над ними поработать (если речь шла о мужчине). Сяо Синчэнь сильно выбраживал цветы жасмина, после чего перетирал всю жижу, а полученную смесь проваривал с белым порошком, находящимся внутри цветка «ночной красавицы», острым перцем и пеплом перегоревших веток дерева, которое было заражено паразитом омелы. Сяо Синчэнь или срезал кору, если омела росла из коры, либо искал сами ветки. Это варево лишало его любой возможности зачать дитя, и был сильный риск того, что прием такой сильной смеси доведет его до напрочь лишенной возможности иметь детей. Но Сяо Синчэнь этому не возражал. Что касается детей, то он и в прошлой жизни (до встречи с Сюэ Яном) об этом не задумывался, а уж когда начал эти отношения с Сюэ Яном, так и вовсе отрёк подобную мысль. У него был Сяо Бай, Сюэ Ян вообще не хотел иметь детей и не любил Сяо Синчэня, а сам заклинатель… ну, у него мир клином не сошелся на потомстве, он был готов потерять дар «жизни», и по большей части не из-за своего, так скажем, нейтралитета в отношении желания иметь кровных детей. Это было из-за Сюэ Яна. Он помнил, как тяжело он вынашивал Сяо Бая, помнил, как ужасны и болезненны были роды. Он ни за что не поставил бы его под такой риск, и хоть ценил дар жизни, но есть такие ситуации, когда эту самую жизнь лучше не звать туда, где ей не будут рады. Однако он не учел одного: кто угодно, «что» угодно влияет в этой сфере, но только не сам человек. И сама «жизнь»… не ждет, когда её позовут — она приходит сама и тогда, когда ей того захочется. Сяо Синчэнь показал огромную ответственность и настойчивость, благодаря чему за три года их близости ничего не случилось. Потому что Сяо Синчэнь не верил в слова Сюэ Яна о том, что тот теперь бесплоден, ведь заклинатель его «туда» ранил. Нет, Сяо Синчэнь не верил ни в удачу, ни в совпадения, а уж тот случай до сих пор его настораживал. Потому и бдел Сюэ Яна, добровольно травил себя и не терял бдительности… до сих пор. Это и было тем, что он так отчаянно пытался вспомнить и к чему кто-то или что-то так настойчиво мешало ему прийти. Все эти дни, на которые выпал астрологический коридор затмений, Сяо Синчэнь не мог вспомнить то, что нисколько… не предохранялся. Ни сам не пил свои яды, не перегревал свои интимные органы, как привычно делал раньше, чтобы замедлить «внутреннюю» активность, и не следил за Сюэ Яном, больше того: нисколько не замечал, что даже не пытается вытащить во время эякуляции, что делает это внутрь его тела, а после… не делает ничего. Он этого не осознавал вообще. Он настолько отпустил себя, настолько… влюбился, настолько потерялся в принявшем его мире, что забыл обо всем на свете. Как и о самом важном, что только и могло быть.